Ансгар вышел из дома. Над городом уже давно воцарилась тьма – здесь, на берегу Босфора, темнело рано даже в летнюю пору и никогда не бывало таких светлых ночей, как в Нордланде. Впрочем, с другой стороны, здесь не случались и долгие ночи, обычные для северных стран в зимнее время года. Он посмотрел вверх, в черное небо, – звезд почти не было видно, а луна лишь самым уголком выглядывала из-за туч. В ромейской столице она казалась совсем не такой, как в его родном краю, и Ансгар долго привыкал к ее странному виду. Как бы то ни было, в этот час лучше бы луна вовсе не показывалась. Ансгар поежился – после теплой постели ночная прохлада изрядно бодрила – еще раз посмотрел на небо и, тихо ступая, пошел к Мокиону[27].

* * *

Дорога из Кёнигарда в Миклагард оказалась гораздо дольше, чем рассчитывал Ансгар, когда три года назад согласился на предложение Хельги. Отправившись вниз по течению Днепра, посольская ладья достигла моря, так и не встретив по пути никаких кочевников, о которых предупреждали, будто они могут подстеречь, особенно у порогов. Греческое море[28] встретило их водной гладью, а не штормами, которыми их тоже пугали. Так что всего через три недели пути ладья уже вошла в гавань Корсуни – Херсонеса[29] по-гречески. Вот здесь-то и начались проблемы.

Человеком Хельги, которого конунг отправил послом в Миклагард, был франк по имени Регимунд. Это был отважный купец, знавший многие языки и даже умевший писать. Ансгар не знал, как Регимунд оказался в Кёнигарде, но Хельги его очень ценил и рассчитывал, что это посольство будет успешнее, чем предыдущее. В пути Ансгар успел немного познакомиться с франком, и хотя тот не любил о себе рассказывать, но из разговоров с ним становилось ясно, что человек этот действительно очень умный. Он мог изъясняться, хотя и с трудом, как на северном языке, так и на языке вендов, но важнее было то, что он свободно говорил на греческом, бывал прежде в стране ромеев и знал обычаи этой страны. Однако даже такой человек, как Регимунд, не смог найти общего языка с правителем Херсонеса.

Когда посольство прибыло в этот город, то было встречено очень холодно, если не сказать враждебно. Регимунда и его людей, включая Ансгара и всех нордманов, разместили на каком-то бедном захудалом подворье, где их почти не кормили, не давали толком помыться и долго держали без всяких вестей. С большим трудом Регимунду удалось добиться встречи с архонтом Херсонеса, после чего гостям из страны русов – ромеи называли так и вендов, и нордманов, не делая различий, – разрешили ходить на местный рынок и за свой счет покупать снедь, а заодно дали доступ в местную баню. Но главного – разрешения на дальнейший путь в Миклагард – добиться не удалось. Архонт заявил, что сначала должен получить согласие из самого Миклагарда, а для этого нужно было направить туда кого-нибудь с письмом, но свободного или попутного корабля не находилось, а потом начались штормы, и пришлось остаться в Херсонесе на зиму, так ничего и не решив.

Нельзя сказать, чтобы Ансгар на первых порах был слишком расстроен долгим пребыванием в Херсонесе. Когда он только увидел этот город, то был изумлен его размерами и величием. Каменные стены, дворцы и храмы поражали воображение северного человека, и Ансгар не хотел слишком скоро уезжать отсюда. Он жаждал все увидеть своими глазами, заглянуть в каждый уголок, познакомиться с нравами и обычаями местных жителей, совсем не таких, как нордманы или венды. Правда, к его досаде, архонт долгое время не разрешал русам свободно гулять по городу, и Ансгар догадывался почему – греки опасались, что их гости ищут слабые места в крепостных сооружениях и изучают местный хирд, его число, вооружение и готовность, чтобы в будущем попытаться завладеть Херсонесом. Но со временем к Регимунду и людям из его посольства привыкли, надзор над ними становился все слабее, и Ансгар с друзьями мог если и не разгуливать, где ему вздумается, то, во всяком случае, не был заперт на подворье. Он часто бывал на местном рынке, заходил в храмы христианского Бога, где на него недобро косились, но не выгоняли, любовался дворцами, заглядывал в ремесленные ряды. Но больше всего ему нравилось выходить на берег и смотреть на Греческое море, или Понт, как его называли сами греки. Однако через несколько месяцев и Ансгару надоело бездеятельное сидение в Херсонесе.

Наконец, на исходе весны архонт соизволил отправить корабль в Миклагард, но прошло еще несколько месяцев томительного ожидания, прежде чем в Херсонес пришел ответ – владыка ромеев соизволил дать согласие на посещение русами своего главного города. Эта весть оказалась как нельзя кстати, ведь за год жизни в Херсонесе Регимунд и все, кто был с ним, изрядно поизносились и отощали. Золото и серебро у посла были, но он приберегал их для Миклагарда, а архонт все это время так и не давал кормов, не считая редких подачек, поэтому жить приходилось скромно. Так что теперь Ансгар уже рад был поскорее покинуть Херсонес. Впрочем, пришлось ждать еще несколько недель, прежде чем нашелся подходящий корабль, идущий в столицу, ведь ладья, на которой они сюда приплыли, для такого путешествия не годилась.

* * *

Ансгар остановился и прислушался – ему показалось, что кто-то идет вслед за ним. Было тихо, где-то невдалеке раздался крик котов, готовящихся к драке. Луна выглянула из-за облаков, ненадолго осветив улицу, и снова спряталась. Ансгар все же успел оглянуться, но никого не заметил и снова зашагал к Мокиону. Он жил в Миклагарде уже второй год и теперь знал, что на самом деле этот город называется Константинополь по имени жившего полтысячи лет назад басилевса, который и основал его. И еще он знал, что город этот не простой и в нем всегда нужно быть настороже, даже если на уме у тебя самые добрые намерения. Намерения же Ансгара не были добрыми.

Величие имперской столицы подавляло и заставляло по-иному глядеть на весь остальной мир. По сравнению с Константинополем даже Херсонес казался маленьким невзрачным городком. О Кёнигарде или Хольмгарде нечего было и вспоминать. Огромные каменные стены, величественные дворцы и ипподром, церкви и храмы, особенно храм Софии, форумы и фонтаны, гавань, в которой теснились десятки, если не сотни кораблей из разных стран, и, конечно, многотысячные толпы, каждое утро выходившие из жилищ на улицы, чтобы заняться своими делами, – все это сводило с ума, и первое время после прибытия Ансгар ходил с раскрытым ртом, вертел во все стороны головой и пялился на все, что только увидит, выдавая в себе варвара, которых здесь, впрочем, и без него хватало. Сродни ему вели себя и его друзья. Даже Регимунд – хотя уже и бывал здесь, а все-таки не мог сдержать восхищенных взглядов. По его словам, в землях западных христиан не было города, подобного Константинополю, разве что Рим. Но эта древняя столица теперь была лишь жалким подобием себя прежней, практически обезлюдев и превратившись в скопление величественных руин. Константинополь же был полон жизни, вбирая в себя все богатства и лучших людей со всего мира. Впрочем, в неменьшей степени он привлекал к себе разного рода пройдох, мошенников, плутов, проходимцев, насильников и грабителей. Убийства на улицах города были обыденностью, особенно в бедных округах, и по ночам без особой нужды лучше было из дома не выходить. Но для Ансгара нашлось такое дело, ради которого ему пришлось выйти. Он, однако, ночного города не боялся – с ним самим лучше было не связываться.

Когда посольство только прибыло в Константинополь, повторилась та же история, что и в Херсонесе, – его разместили на городских задворках, без кормов, окружили многочисленной стражей, никуда не пускали и держали так едва ли не месяц, прежде чем начались хоть какие-то переговоры. Однако Регимунду вновь удалось добиться смягчения их положения, после чего Ансгар с друзьями получили возможность гулять по городу и погружаться в его жизнь. Времени у них было предостаточно – переговоры тянулись вяло, Регимунду приходилось встречаться то с одним сановником, то с другим, перерывы между аудиенциями могли составлять по нескольку недель, и большую часть времени русы были предоставлены самим себе. В суть переговоров Ансгар поначалу не вникал, хотя и сопровождал Регимунда, когда тот ходил на важные встречи, но со временем из обрывков разговоров, которые ему довелось слышать, а иногда и прямо спрашивая франка о том, что происходит, он уяснил, чего хотел добиться Хельги, отправляя посольство к басилевсу ромеев.

Как Ансгар и подозревал с самого начала, речь шла о торговле – Хельги хотел напрямую возить свои товары в Константинополь и притом иметь в городе собственное подворье, открытое круглый год. На первый взгляд в его желаниях не было ничего особенного, и Ансгару казалось, что заключение подобного договора будет на пользу обеим сторонам. Но переговоры встретили несколько препятствий. Во-первых, предыдущее посольство, то самое, от участия в котором отказался Ансгар, но в котором был его брат Агнар, очень плохо себя показало, слишком откровенно выведывая военные тайны ромеев. Правивший в то время басилевс, которого так и звали – Басилеос[30], был дружен с конунгом Аскольдом и потому враждебно встретил посланцев его убийцы, конунга Хельги, а когда ему донесли об их излишнем любопытстве, то и вовсе объявил лазутчиками. Послов было велено бросить в тюрьму, но они оказали сопротивление, многие спаслись бегством и исчезли. Только один был убит – по описанию из услышанных об этом происшествии рассказов Ансгар узнал в погибшем несчастного великана Оддвара. После такого ромеи, само собой, относились к русам настороженно, если не сказать враждебно, и Басилеос не собирался больше вести с Хельги никаких переговоров. Но пару лет назад он умер, его место занял басилевс Леон[31], мать которого была, как говорили, дочерью некоего руса, и потому новый правитель был более благосклонен к гостям с севера. Только поэтому и стало возможным новое посольство. Однако же память о том, что случилось в прошлый раз, еще была жива и довлела над переговорами, порождая взаимное недоверие.

Во-вторых, оказалось, что прямые переговоры с басилевсом для Регимунда невозможны, Леон отказывался принимать его, и приходилось вести дела не с ним самим, а с его сановниками. Сановники же эти в первую очередь думали о самих себе, а не об интересах своей страны и тем более не о заботах каких-то варваров. Они готовы были вести переговоры в нужном русле, но только за должное вознаграждение. Здесь-то и пригодилось то золото и серебро, которое Регимунд приберегал в Херсонесе, хотя ромеи оказались слишком жадны и на всех все равно не хватало. Все же Регимнуду многого удалось добиться, и он уже был близок к цели, когда обнаружилось еще одно препятствие.

Через какое-то время стало понятно, что у Хельги и его посольства в Константинополе есть тайные противники, почему-то не желающие заключения договора и готовые далеко пойти ради того, чтобы сорвать переговоры. Они наговаривали на русов и самому басилевсу, и его сановникам, перекупали тех из них, кого Регимунд уже успел умаслить, и вообще всячески мешали, из-за чего франку несколько раз приходилось начинать все сначала. Меж тем казна, которую дал Хельги своему послу в дорогу, подходила к концу, и, чтобы продолжить исполнять поручение конунга, Регимунду пришлось влезть в долги, взяв взаймы у местных ростовщиков. Время шло, положение становилось все более запутанным, а результатов так и не было.

Ансгар, однако, времени зря не терял, постепенно освоился в Константинополе и даже нашел какое-то особенное удовольствие от жизни в этом гигантском человеческом муравейнике. Оставаться здесь навсегда он тем не менее не собирался, и, пока Регимунд решал свои задачи, Ансгар решал свои. Он хотел во что бы то ни стало найти брата Агнара, пропавшего вместе с другими нордманами из предыдущего посольства, но все его поиски и попытки хоть что-нибудь выяснить ни к чему не приводили. Конечно, немудрено было не найти человека в самом большом городе Мидгарда, но все же нордманы выделялись в толпах местных жителей, так что за столь долгое время они рано или поздно должны были увидеть друг друга. А поскольку этого не происходило, Ансгар начинал думать, что его брат покинул Константинополь, и, где теперь его искать, он не понимал.

Впрочем, его поиски не были совсем уж бессмысленными, ведь Ансгар нашел себе любовницу – молодую вдову какого-то лавочника, жившую с маленьким ребенком за стенами Константина в Экзакионионе[32]. Она подкармливала его, учила греческим словам, а главное – была жаркой в постели и всегда встречала с голодными глазами. Была она чем-то похожа на Вивеку, и даже звали ее созвучно – Вивиана. Это совпадение поразило Ансгара и придало силу его желанию видеться с ней. Он повадился частенько у нее ночевать и все реже появлялся на посольском подворье. Вот и теперь он, прежде чем пойти этой ночью на опасное и злое дело, решил навестить Вивиану.

Вдова накормила его тушеной чечевицей с овощами и травами и хлебной лепешкой. Пока Ансгар ел, Вивиана уложила ребенка спать, и, когда он выскреб со дна миски последнее чечевичное зерно, уже ждала его, чтобы поскорее предаться ласкам. Она была, как всегда, нежна и умела, Ансгару даже ничего не приходилось делать – только лечь и расслабиться. Потом, сытый и довольный, он уснул в мягкой постели, ощущая рядом приятное тепло женского тела. Было так хорошо и уютно, что он едва не проспал час, когда пора было выходить. Он осторожно убрал с себя руку Вивианы, но она все равно проснулась и подумала, что Ансгар хочет еще. Ему пришлось разочаровать ее.

– Мне надо идти, – сказал он тихо, чтобы не разбудить дитя.

– Может, все-таки останешься до утра? – попросила она томно.

– Нет, не могу. – Ансгар говорил немногословно, потому что пока еще плохо знал греческий язык. – Приду завтра.

В последнем он сам не был уверен – дело намечалось опасное, и Ансгар не знал, чем все закончится. Но ей об этом незачем было говорить. Вивиана приподнялась на локтях, глядя, как он собирается, и из-под покрывала выглянули ее полные груди с большими коричневыми сосками. Ансгар невольно покосился на них и почувствовал, как в нем вновь распаляется огонь желания. Но времени на утехи уже не оставалось, пора было идти, ведь у Мокиона его должны были ждать друзья и человек от Игнатия, а от Мокиона предстояло еще идти к Золотому Рогу[33]. И надо было успеть все совершить до рассвета. Ансгар торопливо чмокнул ее в губы и вышел.

* * *

Впереди в ночной темноте обрисовалась черная тень Мокиона. Прожив некоторое время среди христиан, Ансгар уже знал, что они поклоняются не только распятому Богу, Исусу Христу, его Богу Отцу и какому-то Святому Духу, но вдобавок ко всему почитают еще и многочисленных святых людей, которые или жили праведной жизнью, или умерли за свою веру, или и то и другое вместе взятое. Мокион был посвящен такому святому человеку – Мокию. Он жил в стародавние времена, когда христиан среди ромеев было немного и они подвергались гонениям. Вот и Мокий, проповедовавший среди тех, кто еще не обратился в новую веру, вызывал ненависть у сановников, и они решили его казнить. Что с ним только ни делали – и вешали, и драли железными когтями, и пытались сжечь в печи, и колесовали, и бросали на растерзание диким зверям – однако Мокий каждый раз оставался цел и невредим. В конце концов ему все-таки смогли отрубить голову, но христиане с тех пор считали его святым и поклонялись его останкам. Эту историю Ансгару поведала Вивиана, часто ходившая в церковь Святого Мокия, но он так и не понял, почему из всех казней удалось только отрубание головы. Он предположил, что, в отличие от других палачей, тот, кто рубил, обладал большей волшебной силой, чем Мокий, но, когда сказал об этом Вивиане, та почему-то рассердилась и больше с ним о таких вещах не говорила.

– Эй! Ансгар! – раздался знакомый голос Болли. – Мы здесь!

Идя на звук, он зашел в короткий глухой переулок, где его уже ждали несколько человек. Кроме Болли, тут были Хьярви и Трюггви – их он узнал, даже не видя лиц в темноте. Но был еще один, незнакомый – вероятно, тот самый человек Игнатия, о котором его предупреждал Регимунд.

– Ты опоздал! – сказал этот человек. Голос у него был неприятный.

– Самую малость, – невозмутимо ответил Ансгар, – так мы идем или нет?

– Идем, – сердито ответил человек.

И впятером они пошли по улицам ночного Константинополя.

– Что, вдова не отпускала? – съехидничал Болли.

– Угу, – не стал запираться Ансгар, – так уделала, что едва очнулся.

За спиной хохотнул Трюггви, слышавший разговор.

– Тише! – зашипел проводник. Толки и смешки умолкли. И вроде бы прав был этот грек, но неприязнь Ансгара к нему усилилась. Что-то в нем ему не нравилось, хотя он еще не понимал, что именно.

Дойдя до громады ветшающих стен Константина, компания прошла через никем не охраняемые ворота и повернула на север. Вдруг из мрачной подворотни наперерез им бросились две тени, но тут же шмыгнули обратно – видно, это были ночные разбойники, надеявшиеся на поживу, но вовремя смекнувшие, что в этот раз сила не на их стороне. Ансгар с друзьями не стали на них отвлекаться и не останавливаясь пошли дальше. Через какое-то время уже им самим пришлось прятаться: громыхая доспехами и освещая себе дорогу факелами, мимо проследовала ночная стража. Пятерых мужчин, притаившихся за бочками у таверны, стражи не заметили. Когда огонь лампады оказался достаточно далеко, они вылезли из своего укрытия и продолжили путь. Прошли мимо храма Святых апостолов, где, как знал Ансгар, хранились тела умерших басилевсов. Все сильнее чуялся запах моря – залив был совсем близко. Стена Константина повернула на восток, и, следуя ей, повернули путники. Наконец они пришли.

– Вот этот дом, – показал человек Игнатия на относительно небольшое, но богато украшенное строение, окруженное маленьким садом и невысокой стеной.

– Как мы узнаем его? – спросил Ансгар.

– Очень просто. У него бельмо на левом глазу, седые волосы и лысина на темени.

– Что с охраной?

– У этого человека есть несколько телохранителей, с ними вам тоже придется расправиться.

– Несколько?

– Четыре или пять – я точно не знаю.

– Что ж, четыре или пять – это немного, управимся, думаю, – проговорил Ансгар, – ладно, жди здесь, а мы пойдем.

Ансгар подкрался к стене и легко перекинул через нее свое тело. За ним последовали Болли, Хьярви и Трюггви. Человек Игнатия не стал их ждать, а тут же скрылся в ночной темноте.

* * *

Они подобрались к дому, который был скорее небольшим дворцом, и стали под балконом. Кругом царила тишина, их никто не заметил. Ансгар опасался, что в саду могут быть собаки, но лая тоже не было слышно. В одном из дальних окон он заметил огонек – наверно, там и находился человек с бельмом на глазу.

По правде сказать, Ансгар не знал, чем этот человек так уж плох и за что его нужно убить. Но Регимунд сказал, что другого выхода нет. Его казна совсем истощилась, взаймы брать больше не было возможности, и тогда Игнатий – один из тех сановников, с которыми имел дело Регимунд, – предложил решение. Он хотел избавиться от своего врага, которым был человек с бельмом, и попросил Регимунда помочь ему в этом деле, взамен обещая всеми силами содействовать успешному завершению переговоров. К тому же, если верить Игнатию, именно этот человек был одним из тех, кто мешал заключению договора, и его устранение было выгодно самому Регимунду.

Замысел пришелся не по душе Ансгару, он не привык убивать исподтишка, да еще и беспомощных стариков. К тому же ему не нравились ни Игнатий, ни этот его проводник, и он чувствовал, что дело нечисто. Но Регимунд твердо решил исполнить задуманное и готов был послать кого-нибудь иного, если Ансгар откажется. Отправлять других на грязное дело, чтобы самому остаться чистым, Ансгар позволить себе не мог и потому согласился выполнить волю франка. Он поделился своими сомнениями с товарищами, которых хотел взять с собой, и дал им возможность отказаться от участия, но все трое – Болли, Хьярви и Трюггви – заявили, что пойдут за ним куда угодно, даже в Хелль[34]. Больше никого из нордманов он звать не стал. Для такого дела слишком большое число людей было только помехой.

Ансгар еще раз для верности оглянулся, убедился, что их никто не видит, после чего зацепился за край балкона, подтянулся на руках, закинул ногу и перелез через перила. Он достал из ножен Домарбранд, но на него никто не нападал. Выждав немного, он дал знак друзьям, и один за другим они тоже залезли на балкон. Отсюда в дом открывался большой проход, и, тихо ступая, четыре нордмана двинулись вперед. Они прошли одну комнату, потом другую. Место, где сидел человек с бельмом, становилось все ближе, а их так никто и не пытался остановить. Наконец они подкрались к искомым покоям и остановились перед створками дверей. Ансгар прислушался – внутри было тихо, но он нутром чуял присутствие человека.

– За мной! – шепнул Ансгар и саданул двери плечом.

Все четверо с оружием наперевес ворвались внутрь и увидели перед собой человека, сидевшего за столом с пером в руке. От испуга он опрокинул чернильницу, и черное пятно залило расстеленный на столе пергамент. Ошибиться было нельзя – у него в самом деле было бельмо на глазу. Это был дряхлый старик, и мараться, проливая его кровь, Ансгару совсем не хотелось.

– Прости, но я должен, – сказал Ансгар и шагнул к нему.

Вдруг откуда-то со стороны из темного угла наперерез ему бросился человек.

– Стой на месте, иначе умрешь! – закричал он по-гречески, но коверкая слова.

Еще с трех сторон выступили воины с оружием в руках, окружая Ансгара и его подельников. Четверо на четверых – вполне приемлемый расклад, прикинул он, но голос и облик остановившего его воина показались ему знакомыми.

– Тюлоскуг! – отчетливо проговорил Ансгар, и телохранитель, уже готовый ринуться в бой, вдруг в смятении отшатнулся и опустил оружие.

– Ансгар?! Неужели это ты?!

Это был Ивар, старый друг Ансгара, с которым он не виделся долгих шесть зим. А тремя другими телохранителями оказались Гуннар, Видар и Торольф.

* * *

Ансгар и Ивар долго тискали друг друга в крепких мужских объятьях. Болли с радостным смехом обнимался с Гуннаром, потом дошла очередь и до Видара с Торольфом. Хьярви и Трюггви, а вместе с ними старик, которого должны были убить, в недоумении смотрели на происходящее, не понимая, что происходит, но догадываясь, что в эту ночь уже ничья кровь не прольется. Наконец, когда первое бурное веселье от нежданной встречи поутихло и Ансгар познакомил между собой своих старых и новых товарищей, Ивар со всей серьезностью спросил:

– Выкладывай, зачем вы пришли в этот дом посреди ночи с оружием в руках.

– Мы должны были убить этого старика, – стыдясь собственных слов, ответил Ансгар.

– Во-первых, его зовут Маркел, это очень почтенный человек, и мы готовы биться за него насмерть, – строго провозгласил Ивар, – а во-вторых, зачем вам его убивать?

– Если он так важен для вас, то, конечно, мы не будем его трогать, – поспешил успокоить друга Ансгар, – я даже готов вместе с вами его защищать.

– От кого? – потребовал ответа Гуннар. – Кто желал ему смерти? Кто вас послал?

Он говорил очень резко, и Ансгару это не понравилось, но он сдержал себя, понимая, что у Гуннара были причины для недовольства. Стараясь говорить как можно спокойнее, он принялся терпеливо объяснять:

– Мы с друзьями здесь уже второй год. Хельги послал нас оберегать своего посла – Регимунда. Регимунд ведет переговоры, но ему постоянно кто-то мешает. И у него кончилось золото, чтобы задабривать людей басилевса. Один из них по имени Игнатий попросил помочь ему не деньгами, а делом – убить его врага. Он дал нам проводника, который привел нас сюда и сказал, что умереть должен человек с бельмом на глазу, – Ансгар кивком головы указал на Маркела, – еще Игнатий поведал Регимунду, что именно этот человек мешает переговорам, и если мы его убьем, то договор будет заключен в скором времени.

Ивар и Гуннар многозначительно переглянулись с Маркелом.

– Вас обманули, – сказал Ивар.

– Обманули? – в один голос воскликнули Ансгар, Болли, Хьярви и Трюггви.

– Да, обманули. Маркел не враг, а друг конунгу Хельги. Это он нас спас, когда люди прежнего басилевса на нас напали, и укрыл у себя. Мы жили у него в Никее[35] все это время и только сегодня вернулись в Константинополь. Маркел был и остается сторонником договора с Кёнигардом. Если кто среди местной знати и мешает переговорам, так это ваш Игнатий. Только в одном он вас не обманул – он на самом деле враг Маркелу.

– Что-то я ничего не понимаю, – почесал затылок Трюггви.

– Да, как-то все запутанно, – согласился Хьярви.

– Да что непонятного? – возвысил голос Болли. – Обвели нас вокруг пальца, обставили так, чтобы мы своими руками сами себе все дело испортили, а мы и рады!

Болли был прав, думал Ансгар, в то же время начиная подозревать, что все может оказаться гораздо хуже. Но ему еще нужно было разъяснить несколько моментов, чтобы окончательно разобраться в том положении, в котором они оказались.

– Позвольте мне вам все рассказать, чтобы вы поняли, – вдруг заговорил старик, словно угадавший сомнения Ансгара. Он говорил на вендском языке на удивление чисто.

– Что ж, расскажи.

– Сначала мы должны как можно скорее уйти отсюда, – торопливо заметил Маркел.

– Уйти? Почему? Куда?

– Потому что и вам, и мне грозит опасность!

– Какая еще опасность?

– Я все объясню, но сейчас лучше уйти, – настаивал на своем Маркел.

– Лучше прислушайтесь к его словам, – посоветовал Гуннар.

– Хорошо, уходим, – решился Ансгар и повернулся к дверям.

– Нет, не туда! Идемте за мной! – снова заговорил Маркел.

Ансгар посмотрел на Ивара, потом на Гуннара – оба кивнули, давая понять, что надо поступить так, как просит старик.

– Веди нас, – согласился он.

Прихватив лампадку, Маркел поспешил к боковой двери, и восемь нордманов последовали за ним. Он вывел их в длинный коридор, в конце которого за ширмой скрывалась узкая винтовая лестница. По ней они спустились вниз, в небольшую комнату.

– Здесь, – показал Маркел на деревянный пол. Тогда Торольф и Видар поддели доски, под которыми открылся еще один проход вниз. Там они оказались в узком, сыром и затхлом тоннеле. Последними спустились Торольф и Видар, вернув за собой доски на место.

– Идем! – позвал Маркел и засеменил вперед. Несмотря на возраст, он оказался очень бойким стариком.

– Получается, мы идем под землей? – поинтересовался Болли.

– Да, на другую улицу, – ответил ему Ивар, – мы так и в прошлый раз сбежали.

– А Оддвар? – спросил Ансгар.

– Он остался нас прикрывать и увел их в сторону, чтоб они не нашли ход.

Вскоре они подошли к лестнице, поднявшись по которой уперлись в плиту. Тут уже Торольфа и Видара было мало, и, чтобы ее сдвинуть, Ивару и Гуннару пришлось подсобить им. Когда все оказались наверху, плиту вернули на место. Ансгар огляделся – в свете лампады угадывались высокие стены какого-то зала. Он подумал, что они уже пришли в безопасное место, но неугомонный старик снова начал твердить:

– Здесь оставаться нельзя. Идем за мной.

И они снова зашагали вслед за Маркелом. Выйдя из зала, он провел их в маленькую комнату с дверью, которая, как оказалось, вела на улицу. Тут он потушил лампадку и остановился, прислушиваясь. Откуда-то со стороны доносились приглушенные крики. Ансгар, потерявший, пока шел под землей, понимание, где он находится, все же сообразил, что шум доносится из дворца, который они только что покинули.

– Едва успели, – прошептал Маркел, – за мной.

Еще полчаса они петляли между домами, уходя все дальше от опасного места, пока, наконец, старик не остановился перед воротами какого-то маленького запущенного дома. Он стукнул один раз, потом еще два раза быстро и потом еще один раз. Скоро в воротах открылась калитка, и вслед за Маркелом нордманы вошли внутрь.

– Теперь мы в безопасности, – объявил он, когда калитка закрылась за спиной последнего из них.

* * *

– Почему нам пришлось скрываться? – потребовал ответа Ансгар.

– Прежде чем я отвечу на твой вопрос, я должен кое-что объяснить тебе и твоим друзьям, – заговорил Маркел, – до того, как ваш повелитель Хелг захватил Самбат…

– Что захватил? – перебил его Болли.

– Он говорит про Кёнигард, – ответил за старика Гуннар.

– Так вот, до того, как Хелг захватил Самбат, то есть Кёнигард по-вашему, – продолжил Маркел, – его прежний архонт… конунг Аскольд вел торговлю через Хазарию. Те товары, которые шли через земли хазар в халифат…

– Куда? – опять перебил Болли.

– В Сёркланд[36], – снова пояснил Гуннар.

– С товаров, которые шли в Сёркланд через хазар, взималась немалая пошлина. Но чаще эти товары напрямую продавались по невысокой цене самим хазарам, а они уже перепродавали их в два, в три и даже в пять раз дороже, и не только в Сёркланд, но и нам, ромеям. От этой торговли хазары получали немалую выгоду. Но потом пришел Хелг, убил Аскольда и захватил Кёнигард. Он не захотел платить высокие пошлины хазарам, а понижать их они отказывались. Тогда Хелг решил сделать так, чтобы те племена славян, которые давали хазарам дань, стали давать дань ему. Но даже не это главное. Главное в том, что он решил договориться с басилевсом и напрямую торговать с ромеями. Если бы это удалось, хазары лишились бы своих прибылей, без которых все их могущество быстро пропадет. Здесь, в Константинополе, у них есть много сторонников, а если точнее, прикормленников, которым они платят немалые деньги, чтобы те защищали их интересы.

– И Игнатий из их числа? – догадался Ансгар.

– Верно, – подтвердил Маркел, – так вот, когда предыдущее посольство Хелга прибыло сюда, Игнатий и другие подобные ему люди сделали все возможное, чтобы переговоры не состоялись. Это оказалось делом простым, потому что у Басилеоса были добрые отношения с Аскольдом, ведь тот принял христианство и почитал басилевса себе вместо отца. Чтобы погубить посольство, Игнатию хватило лишь напомнить о том, что Хелг язычник, убил принявшего от нас христианство прежнего правителя Кёнигарда и не почитает басилевса должным образом.

– Но ты спас наших друзей, – снова вставил свое слово в рассказ Ансгар.

– Да, несколько человек мне удалось укрыть, но, к сожалению, не всех, – грустно заметил Маркел, – кого-то убили, кого-то схватили. Сам посол был посажен в темницу и там скоро умер. Я тогда тоже впал в немилость, и мне пришлось покинуть столицу. Несколько лет я жил в своем имении недалеко от Никеи, стараясь не привлекать к себе внимание и ожидая, когда положение дел переменится. Все это время ваши друзья жили у меня и стали моими друзьями тоже. Я уже начинал думать, что так и закончу свой век в домашних заботах, как вдруг стало известно, что старый басилевс погиб на охоте, а его место занял Леон. Как вам должно быть известно, его матерью была Евдокия – дочь Инге, принадлежавшего к вашему народу и служившего еще басилевсу Феофилу[37]. Через какое-то время появились вести о новом посольстве Хелга и о том, что в этот раз переговоры хотя и с трудом, но все же идут. Новый басилевс оказался не против договора с русами, надеясь, что они помогут ему в войне против болгар. Притом Леон не был так благосклонен к Игнатию, как его предшественник. Между тем Игнатию, чтобы доказать полезность хазарам и дальше получать от них подарки, нужно было во что бы то ни стало нарушить ход переговоров, и он решил пойти другим путем. Вместо того чтобы прямо говорить против вашего посла, он постарался втереться к нему в доверие и давать ему худшие советы из возможных. К сожалению, ваш посол не понял этой игры и поверил ему. До поры до времени эта хитрость работала и позволяла Игнатию мешать успеху переговоров. Насколько я знаю, он даже получал от посла серебро и золото в благодарность за свои услуги. Но потом басилевс вспомнил обо мне и решил призвать ко двору, чтобы помочь заключить договор с русами. Конечно, Игнатий понимал, что если я предстану перед басилевсом, то его игре тут же придет конец, а это грозит ему не просто потерей подачек от хазарских покровителей – нет, это грозит ему обвинением в измене! Он может лишиться всего, даже жизни.

– И потому он решил убить тебя, – сказал Ансгар.

– Конечно, я догадывался, что Игнатий может пойти на крайние меры. Потому я решил прибыть в столицу тайком, ночью. Но ему каким-то образом стало об этом известно. Теперь я думаю, что он приплачивал кое-кому из моей домашней прислуги, чтобы следить за мной. Но это уже не важно. Важно то, что он знал, когда я вернусь и где остановлюсь. Слава Богу, Игнатий побоялся подослать ко мне обычных убийц, ведь в таком случае всякому стало бы ясно, что кто-то хочет помешать переговорам. И тогда он решил подговорить на это дело посла русов. Он думал таким образом убить сразу двух зайцев – избавиться от меня и заодно подставить вас. Если бы вы совершили задуманное и об этом стало бы известно басилевсу, переговорам пришел бы конец, а нынешнему посольству грозила бы судьба предыдущего. Но Игнатий обхитрил сам себя, он не знал, что меня оберегают русы, которых я когда-то спас, и уж тем более он не мог знать, что вы знаете друг друга и что вы друзья.

– Что ж, теперь многое встало на свои места, – проговорил Ансгар, – но вот чего я не могу понять, так это почему мы принуждены были бежать и, словно крысы, скрываться под землей? Нас здесь восемь нордманов – мы легко прорвались бы с боем, даже будь против нас два десятка!

– Верно! Надо было сражаться! – поддержал его Болли. – Я не привык бегать от врагов!

– Мы покрыли себя позором! – возмущенно прорычал Трюггви.

– Как мы вернемся теперь к своим товарищам? Что скажем им? – задался вопросом Хьярви.

– Поймите, все не так просто! – постарался объяснить им Гуннар. – В стране ромеев все совсем не так, как в наших краях!

– Это правда, – подхватил Ивар, – здесь слишком много коварства для наших простых голов, и если вы думаете, что можно решить все проблемы, просто бросившись в бой, то ошибаетесь.

– Позвольте мне вновь сказать слово, – попросил Маркел, – я понимаю, что для чести русов такое бегство может показаться постыдным – за это я и люблю ваш народ, – но на самом деле иного выхода не было. Я уверен, Игнатий привел к моему дому не только своих наемников, но и городскую стражу. Расчет его был в том, что если бы вы не справились, то его люди пришли бы и довершили начатое. Если же вы убили бы меня, то снаружи вас ждала бы стража, чтобы схватить и бросить в тюрьму. Вступив с ней с бой, вы сделали бы только хуже – все русы из посольства были бы объявлены вне закона.

– Проклятье! – ругнулся Ансгар, добавив еще несколько крепких слов, помянув и Игнатия, и стражу, и Константинополь, и вообще всех ромеев.

– Но мы и тебя не тронули, – обратился к Маркелу Болли, – и вообще ни с кем не дрались. Значит, нас не в чем обвинить, верно? Теперь нужно спешить к Регимунду и рассказать ему все как есть. Он должен знать о коварстве Игнатия.

– Нет-нет, боюсь, так легко отделаться не получится, – возразил Маркел, – теперь вы опасные свидетели, и Игнатий будет искать вас, чтобы погубить. И не думайте, что вам предстоит честный бой, – нет! Скорее, вас попробуют убить исподтишка, заманить в ловушку. Иными словами, вам больше нельзя в открытую расхаживать по городу, и даже вернуться к своим вы не можете, потому что там вас уже поджидают.

Ансгар выругался еще крепче, но Болли, как истинный скальд, превосходно владевший словом, его превзошел, так что остальные только раскрыли рты от удивления.

– Но что же нам делать? – прекратив ругаться, в отчаянии воскликнул Ансгар.

– Бежать! – твердо ответил Маркел.

– Что? Снова бежать? – Ансгар едва не набросился на старика с кулаками, но услышал голос Ивара.

– Да, друг, бежать, – сказал он, – и я даже знаю, куда. Я все жду, когда ты спросишь…

– Где мой брат? – вскинулся Ансгар. – Да, это первый вопрос, который я хотел задать, если бы не все это странное дело. Так ты знаешь, где он?

– Мы все знаем, – проговорил Гуннар, – он в Иерусалиме.

– Где?!

– Это священный для христиан город на востоке. Сейчас он находится под властью правителя Сёркланда, – объяснил Ивар.

– Но что он там забыл? – недоумевал Ансгар. – Почему он не с вами?

– Просто твой брат сам стал христианином и решил поклониться святым местам.

* * *

Ансгар долго думал над тем, что ему теперь стало известно. Он много времени потратил на поиски хоть каких-то, пусть даже самых малых, намеков на то, где может быть его брат, и вот узнал – он далеко, в другой стране, и путь туда неблизкий. Но, как бы далеко он ни был, Ансгар намеревался во что бы то ни стало его найти. Конечно, его удивила весть, что брат теперь стал христианином, но это никак не повлияло на желание вновь его увидеть. Маркел обещал помочь в этом деле – вывести тайно из города, переправить через пролив и дать письмо. С этим письмом Ансгар и его друзья могли прийти в Никею, и там близкие Маркелу люди позаботились бы о них, а главное, дали бы опытного проводника, знающего путь в Иерусалим.

Однако Ансгар не мог просто так уйти, бросив Регимунда перед лицом коварного Игнатия. Он чувствовал, что должен помочь ему, и в этом с ним были согласны его друзья. Маркел уверял, что он сможет известить Регимунда и о замыслах Игнатия, и о судьбе Ансгара с товарищами, а потому им нет нужды задерживаться в Константинополе. Однако говорил он об этом не вполне уверенно – по крайней мере, так показалось Ансгару. И тогда он спросил:

– Скажи мне честно, Маркел, ведь дело плохо, не так ли? И даже если ты сумеешь предупредить Регимунда, его посольство обречено на неудачу?

Старик вздохнул:

– Ты прав. Игнатий действует очень смело и нагло, а значит, чувствует за собой силу. Я думаю, хазары платят не только ему, но еще многим другим, и есть среди них такие, кто повыше Игнатия и ближе к трону басилевса. Они сделают все, чтобы я не смог попасть в императорский дворец. А даже если мне удастся, то, боюсь, это мало поможет делу. В лучшем случае получится навредить самому Игнатию, но договор все равно не будет заключен. Если мне удастся встретиться с Регимундом, я посоветую ему покинуть Константинополь как можно скорее, чтобы не повторить судьбу посла, бывшего до него. По правде сказать, я начинаю думать, что если Хелг и может добиться соглашения, то только силой. Когда он придет с войском под стены Константинополя, вот тогда с ним будут говорить всерьез, а до тех пор переговоры будут напрасной тратой времени.

– Что ж, значит, помочь делу мы не можем, – задумчиво произнес Ансгар, а потом как-то зло улыбнулся и сказал: – Если так, то, по крайней мере, мы можем отомстить! Этот ваш Игнатий получит то, что хотел для тебя!

– Око за око, – тихо проговорил Маркел.

– Что? – переспросил не понявший его Ансгар.

– Око за око, – повторил Маркел и поспешил разъяснить: – Так говорят у нас, христиан. Вернее, так было сказано в Ветхом Завете. Это значит, что преступнику полагается наказание, равное тому злодеянию, что он совершил.

– Что ж, это хороший закон, – заметил Ансгар.

– Но мы ему не следуем, – возразил старик, – Господь наш Исус Христос учил прощать наших врагов.

– Ну уж нет! Прощать мы не будем! Око за око! – воскликнул Ансгар.

Маркел сокрушенно покачал головой:

– Не думал я, что до такого дойдет! Лишь бы только не было хуже…

– Так ты нам поможешь?

Старик внимательно посмотрел на Ансгара своим единственным видящим глазом и твердо сказал:

– Я вам помогу!

* * *

Магистр[38] Игнатий взял колокольчик со стола и нетерпеливо позвонил. Тут же в комнату заглянул слуга.

– Принеси мне теплого вина, – приказал Игнатий, – да поживей!

Слуга поспешил выполнять волю господина, Игнатий же поежился, посильнее укутался в свой сагион[39] и, скинув сандалии, кое-как поджал под себя ноги. Со вчерашнего вечера его постоянно бил озноб, но он не понимал, почему, ведь в остальном он оставался здоров. Может быть, это только волнение? Ведь он решился на крайне опасный шаг, и, если что-то пойдет не так, это может сильно ударить по его положению при дворе, которое и так в последнее время было не очень прочным. Впрочем, это возмещалось ему щедростью друзей из каганата. Игнатий сам себе улыбнулся, вспоминая, как совсем недавно пересыпал в сундук увесистый мешочек солидов[40].

Вернулся слуга, неся перед собой поднос с позолоченной чашей, наполненной теплым вином с пряностями. Игнатий подождал, пока слуга поставит поднос перед ним, потом потребовал:

– Подушку!

Слуга тут же поспешил взять с соседней тахты подушку и положить ее господину под спину, после чего почтительно склонился, ожидая новых указаний, но вместо этого услышал только:

– Чего стал? Пошел прочь!

Игнатий предпочитал думать в одиночестве – присутствие даже самых молчаливых и тихих слуг ему мешало. Он взял чашу, отпил, и по телу стало растекаться приятное тепло. Однако расслабиться не получалось – он до сих пор не получил вестей, которых ждал еще с прошлой ночи. Старый дурак Маркел не оставил ему выбора, пришлось подослать к нему убийц, но Игнатий не был бы сам собой, если бы только этим и ограничился. Нет, он решил заодно погубить и глупого варвара из страны франков, который взял на себя неблагодарную роль посла диких русов. Регимунд, наивный человек, приплыл в Константинополь с небольшой казной и всерьез думал, что с ее помощью сможет устроить здесь делишки архонта[41] Хелга. Конечно же, у него ничего не получилось, и Игнатий сделал для этого все, что было в его силах. Теперь осталось нанести завершающий удар. Если бы Маркел пал от руки северных варваров, то Хелгу пришлось бы навсегда забыть о договоре с басилевсом, а доверчивый Регимунд сгнил бы в заточении. В своем замысле Игнатий превзошел сам себя, и хазары, несомненно, были бы довольны и щедры к нему в случае успеха. Он усмехнулся, довольный собственной хитростью, но тут же улыбка сползла с его губ.

Все должно было свершиться прошлой ночью, но что-то пошло не так. Четыре варвара были приведены к дому, в котором после возвращения в Константинополь укрылся Маркел, и вошли внутрь. Они должны были убить старикашку, после чего самих их должны были схватить на месте преступления стражники. Но произошло нечто непонятное – варвары исчезли вместе с Маркелом. Люди Игнатия, зайдя в дом, никого там не нашли, не было и следов борьбы. Когда ему об этом донесли, он сразу понял, что Маркел сумел скрыться, воспользовавшись тайным ходом. Но почему варвары тоже исчезли? Они погнались за Маркелом и вслед за ним попали в этот тайный ход? Или Маркел смог их подкупить? Как бы то ни было, но ни Маркела, ни варваров больше никто не видел, их след простыл. Тайный ход удалось найти, но вел он в какой-то заброшенный дом, в котором никого не было. Игнатий велел стеречь варваров у подворья, где остановилось посольство Регимунда, но там до сих пор никто не объявился. Поиски по всему городу тоже ничего не принесли. Неведение не давало Игнатию покоя, он не мог уняться, думая, что Маркел до сих пор жив и к тому же знает, что за ним охотятся. Если в ближайшие часы не удастся его отыскать, кто знает, не найдет ли он защиты у кого-нибудь из сенаторов, и тогда до него уже трудно будет дотянуться. А значит, он начнет говорить, и слова его дойдут до ушей басилевса. Все это грозило Игнатию большими неприятностями.

Он отпил вина и закрыл глаза, пытаясь расслабиться, потому что напряжение становилось уже невыносимым. Но тревожные мысли не выходили у него из головы. От осознания собственного бессилия и необходимости бездеятельного ожидания сердце Игнатия наполнялось яростью. Он представлял себе, что когда Маркела схватят, то он сам перережет ему глотку и будет смотреть, как тот подыхает, обливаясь собственной кровью. Игнатий так живо нарисовал себе эту картину, что распалился еще больше и почувствовал потребность поскорее излить на кого-нибудь свой гнев. И тут он понял, чего хочет – нужно позвать служанку! Переболев в молодые годы поганой хворью, Игнатий был не в силах овладеть женщиной как мужчина, но зато у него была власть хозяина над рабой. Он велит ей размять ему спину, и когда она что-нибудь сделает не так – а она обязательно что-нибудь сделает не так, – вот тогда он на ней отыграется! Игнатий сладострастно представил, как бьет служанку наотмашь тыльной стороной ладони по лицу, и даже уже слышал звук пощечины. Потом он ударит ее ногой в живот, а когда она свернется от боли калачиком на полу, он будет пинать ее до тех пор, покуда у нее не пойдет кровь или что-нибудь не хрустнет. Игнатий почувствовал что-то похожее на вожделение и захотел поскорее воплотить задуманное. Но сначала надо бы выпить еще вина.

Игнатий с трудом – мешал живот – дотянулся до колокольчика и позвонил. Вопреки ожиданию, слуга не объявился тотчас, как должен был. Игнатий позвонил еще раз, но никто к нему не спешил.

– Да он совсем обленился! – воскликнул Игнатий. – Ну, сейчас я ему покажу!

Он опустил ноги и принялся, кряхтя, обуваться. Мысли о служанке ушли, и теперь ему не терпелось устроить взбучку нерадивому слуге. Справившись, наконец, с сандалиями, Игнатий, пыхтя на ходу, поспешил к выходу. До его ушей донесся звук шагов. «Поздно спохватился, ты уже опоздал! Вот я сейчас, я тебе», – радостно думал Игнатий, готовясь выместить на слуге всю накопившуюся злобу. Но вдруг навстречу ему вышел не слуга, а чужой человек – высокий статный воин, со светлыми волосами и бородой, голубыми глазами и шрамом на щеке. Игнатий сразу все понял, но оцепенел от охватившего его страха и не мог ни пошевелиться, ни позвать на помощь.

– Око за око, – произнес воин, и в тот же миг Игнатий почувствовал жуткую боль в животе. Он опустил глаза и с ужасом увидел, как из его брюха вываливаются кишки. Он принялся хватать их, пытаясь вернуть на место, но руки стали какими-то мягкими и не слушались его. Ноги подкосились, и Игнатий упал на бок. В глазах у него начало темнеть. Последним, что он увидел, был сапог варвара.

* * *

Высоко над Константинополем взошла луна, и ее серебристый свет лег сверкающей дорожкой на водах залива. В воздухе смешались запахи соленого моря и городских нечистот. Дул ветерок, поднимая волны, на которых покачивался небольшой кораблик. Рядом с ним у мостков стояли несколько человек.

– Ох и натворили вы дел, – покачивая головой, говорил Маркел, – теперь еще долго в столице будет неспокойно.

– Он заслужил свою участь, – холодно ответил Ансгар, – и вспомни, что на его месте мог быть ты.

– Может быть, ты и прав. Может быть, – неохотно согласился старик.

– Теперь меня волнует только судьба Регимунда и тех моих воинов, что остались с ним.

– Не беспокойся о них, Регимунда я, как и обещал, обо всем известил и прослежу за тем, чтобы он вместе со всем посольством как можно скорее покинул город. Так что можешь с чистой совестью отправляться на поиски своего брата.

– Спасибо тебе! – благодарно проговорил Ансгар. – Спасибо за все, что делаешь для нас. Но я хочу спросить тебя…

– Зачем я все это делаю? – усмехнулся Маркел.

– Да, почему ты нам помогаешь?

– Просто я из тех людей, кто печется о судьбе своей страны. Мне противны люди вроде Игнатия, которые готовы продать родину кому угодно, лишь бы хорошо платили. Они думают, империя простояла сотни лет до них и будет дальше так же стоять после них, невзирая на их продажность, измены и предательство. Они не понимают, что своими злодеяниями понемногу подтачивают те устои, на которых держится империя, и если так продолжится дальше, то рано или поздно она падет. Особенно противно мне, как христианину, знать, что здесь, в самом сердце нашей державы, хозяйничают иудеи – ведь хазары считают себя иудеями – проворачивают свои темные дела, совращая ромеев золотом. В русах же я вижу ту силу, которая в будущем может помочь нам выстоять в трудный час.

– Вот как? – удивился Ансгар. – Почему ты так думаешь?

– Дело в том, что вы еще язычники и поклоняетесь – только не обижайся – поклоняетесь вы ненастоящим богам. Придет время, и вы неизбежно примете ту или иную веру. И для нас, ромеев, крайне важно, чтобы вы приняли крещение и стали бы такими же христианами, как мы. Как, например, стал христианином твой брат. И тогда, когда мы станем братьями по вере, я верю, что вместе мы станем сильнее! Вот поэтому я и хотел, чтобы был заключен договор с Хелгом. Пусть сам он до самой смерти останется язычником, но благодаря договору связи между нашими народами будут крепнуть, и тем самым слову Божию будет проложен путь на север. Жаль, что теперь не удалось прийти к соглашению, но я думаю, что в конце концов наши правители договорятся.

– Чудно ты говоришь! – улыбнулся Ансгар. – Неужели ты в самом деле помогаешь теперь мне и моим друзьям только потому, что мечтаешь о дружбе наших народов в будущем?

Маркел скрипуче засмеялся и сказал:

– Да, наверно, есть и другая причина, попроще. Твои друзья, которых я укрывал у себя, особенно Ивар, очень пришлись мне по сердцу. Они, может быть, немного наивны и грубы, но зато чисты душой, преданны и смелы до безрассудства. Они свободны от грехов, которые разъедают мой народ. Может быть, поэтому мне и хотелось помочь им, так же как теперь я хочу помочь тебе. Меня очень тронуло твое стремление найти брата, и я буду счастлив, если у тебя получится. Я помню Агнара, он ведь тоже какое-то время жил у меня, и могу сказать, что он хороший человек. Жаль только расставаться с Иваром, Гуннаром, Видаром и Торольфом. Подойдите ко мне, друзья мои, я обниму вас на прощанье!

Ансгар отошел чуть посторонь, чтобы не мешать, а сам задумался о том, насколько причудлива все-таки бывает судьба. Он никогда бы не узнал, где его брат, если бы коварство Игнатия не направило его со злым умыслом в дом Маркела. Теперь сам Игнатий мертв, Ансгар же со вновь обретенными друзьями отправляется в дальние страны на краю земли. Странно все это…

– Господин, мы должны отплывать, иначе будет поздно, – обеспокоенно напомнил хозяина корабля.

– Да, пора! Поспешите, друзья! – торопливо заговорил Маркел. Старик совсем расчувствовался, и голос его заметно дрожал.

Ансгар и семь его товарищей – Ивар, Болли, Гуннар, Хьярви, Трюггви, Видар и Торольф – один за другим взошли по мосткам на корабль. Впереди их ждал долгий путь.