1

Петух взлетел на огород и похлопал крыльями – а петь не стал.

Емеля, сидя на печке, долго смотрел на него в тоске непонимания. Ему было приятно-зябко от росистого ветерка, катившегося через лужайку, посреди которой стояла печка.

– Опять день, хоть и не звали его, начался, – проговорил он, прислушиваясь к себе.

Петух поспешно спрыгнул на траву – и сразу испугался, так как не было ему никакой угрозы.

Емеля, взбодрённый хлопками крыльев, зевнул и потянулся, шлёпая лаптями по приступку. Заморгал живее, обмахивая видимый ему мир соломно-светлыми ресницами.

Потом догадался – и свистнул.

Тучка боязливо поскулила над его головой на трубе, где она лежала, ожидая намерений хозяина, соскочила к нему, положила лапы сзади на плечи, лизнула шею, толкнув холодным носом шапку Емеле на глаза.

– Ведь, на меня глядя, не умывалась ещё! – усмехнулся Емеля, довольный, что есть кому возразить.

Он деловито слез на траву, расшугав кузнечиков, – и растерянно встал, жалея, что слез.

Тучка сиганула за ним, словно её звали кормить или играть с нею. Запрыгала от радости, что она – собака, что у неё есть хвост, лапы и желание бегать. Припала мордой к траве возле ног хозяина, оттопырив свой зад, но не дала Емеле почесать у неё за ухом, а отскочила с ласковым визгом, побуждая его развлечься, хотя и не сходя с места. А если бы хозяин ступил хоть шаг с охотой к пешему пути, то не поверила бы своим смородинным глазам.

– Ух, стерва дорогая! – хлопнул пугающе Емеля ладонями.

Тучка шарахнулась в сторону и во всю мочь, прижав уши, побежала вокруг печки. Емеля, уперев руки в бока, крутился на месте, сопровождая собаку взглядом и подзадоривая:

– Ишь ты!.. Разве можешь так-то?..

Тучка, вмиг промочив чёрное брюхо в росе, ошалело кружила и кружила. Но она уже не топтала траву, а лишь задевала рослые травинки. Потом уж не стала касаться и травинок – вся целиком была на виду со всеми своими лапами; и брызги прытко летели с её шерсти. Скоро Емеле, чтобы следить за нею, надо было поднять светлые ресницы и прикрыть рукавом глаза от низкого пока солнца. Улыбался он снисходительно – как бы слушая немудрёную загадку. Тучка в высоте задела густую ветку берёзы, перескочив через неё, как через куст, – и, напуганные этим шумом, с соседней сухой берёзы вспорхнули несколько ворон, затаившихся было там. Тучка, завидев их, резко изменила свой путь, так что с разбегу перекувырнулась в воздухе и помчалась, ещё пуще работая лапами. Вороны, уворачиваясь от неё, метались куда попало, похожие теперь на рваные тряпки. Потом они все, и вороны, и Тучка, пропали за макушками деревьев; где-то неподалёку раздалось отчаянное хриплое карканье.

Емеля же, задрав голову, всё смотрел и смотрел в матово-голубое ровное небо и при этом занимался слюдяной пылинкой у себя в глазу, которую никак не мог поймать сосредоточенным взглядом, которая увёртывалась, скользила на зрачке в сторону.

Он наконец устал и опустил глаза, часто моргая ими, под ноги. Потоптался на месте.

– Хорошо, что лапти с вечера не снял.

Обошёл печку вокруг, решая, за каким углом ему прислониться. Потом, заправляя верёвку на поясе, задел ложку и взялся за неё, старательно обкусанную. Сразу вспомнилась ему еда и он сам за едой.

– Так уж и быть, – сказал он.

И на эти слова привыкший к ним чугунок с кашей вылетел, покачиваясь, из хайла и, написав дымком в воздухе серп, гулко установился на печке.

Полез туда к нему и Емеля.

Он полулёжа ел горячую кашу, временами отдуваясь, пуская изо рта облачко пара, и само собою поглядывалось по сторонам.

Из бревенчатого старенького дома, что был по соседству с лужайкой, вышел Автоном, голый, как всегда по утрам, до пояса, чистя на ходу своей маленькой щёткой зубы, посмотрел на печку с Емелей и медленно ушёл обратно.

Емеля недели две тому назад, проезжая тут, познакомился с ним и нечаянно сделался соседом. Автоном тогда попал молотком себе по пальцу, хотя в это время заколачивал в стенку крыльца гвоздь. Емеля, чтобы пострадать, остановил печку возле его калитки. Автоном кинулся подпирать стену дома спиной, забыв, наверно, о боли, прижал ценный молоток обеими руками к груди. Он по возрасту был старше Емели и поэтому имел бороду, а теперь – и вытаращенные глаза. Емелю он, смятенно заулыбавшись, сразу, видно, узнал, так как не спросил у него об имени, когда заговорили. Тучке, ради знакомства, пришлось соскочить с печки, пробежаться до крыльца и понюхать у бородатого штанину.

– Про тебя сказки рассказывают, – доложил Автоном уважительно и без того известную Емеле историю.

– Всё врут, стало быть, – безнадёжно рассудил Емеля, нехотя разглядывая одеяние Автонома – его тугие синие штаны со множеством карманов.

И покатил было дальше по своим, неведомым ему, будущим делам. Но печка вдруг, почуяв, наверно, его невнятное хотение, остановилась, едва он чуть отъехал. Емеля сам не сразу заметил это: он упрямо, опустив солому ресниц, смотрел в землю. И так он просидел, обхватив колени, с утра до полдня. Тучка терпеливо пережидала это дело хозяина возле его лаптей…

Медленными шажками и всё почёсывая в бороде, подошёл Автоном и остановился в своём огороде, трепетно щупая пальцами жердь.

Емеля, ощутив, что на него смотрят, глянул в сторону Автонома – на одинокий, у колодца, дом, на огород – и понял мельком, что хозяин хуторка бо́розды на грядах обхлопывать не умеет и что в своём хозяйстве разводит лишь одного пёстрого петуха.

Обрадованный, по всему, таким равнодушным взглядом и, видно, раздосадованный им же, Автоном смело схватился за жердь и крикнул дерзко и призывно:

– Емеля, почему бы нам не побеседовать, не пообщаться?

– Начать да кончить? – Емеля вытянул затёкшие ноги.

– Допустим, – крикнул Автоном. – Между нами, несомненно, найдётся что-то общее. Вот обрати внимание. Сам я, собственно, деревенский. Одно имя что значит. Родители, видишь ли, такое подобрали. Впрочем, я не жалуюсь. Звучит оригинально. – Он внятно, будто в разговоре с глухонемым, проговаривал слова. – Проживаю я в городе. Квартира, семья и прочее. А теперь решил на землю, так сказать, осесть. Ну, отчасти. Вот дом купил у одной старухи. Природа. И электричка рядом. Петуха приобрёл в деревне. Чтоб уж без разных там будильников!

Емеля, поглаживая Тучку, выдёргивал из её шерсти репейные семечки.

Автоном, ожидая ответа, очень по-человечески поморщился и подул на обмотанный белой материей палец.

Емеля, поёжась, сжал свои пальцы в кулак и спрятал их под мышки.

– Меткий ты!

– Ой, не говори…

Тучка, слыша, что дело идёт к затяжным разговорам, поняла, что печка без неё пока не уедет, и спрыгнула на траву просто побегать.

Задумался слегка и Автоном, уже не очень-то боязливо разглядывая печку и Емелю.

– Всё, значит, брат, лежишь да сидишь?

– Нет. Брожу ещё. Иной раз.

– Что ж никуда не едешь? Вон как, бывало!.. Насколько мне известно.

– Неохота, видно, теперь.

– А зря. Отчудил бы ещё что-нибудь. Для разнообразия. Подивил бы людей.

– Я уж и так, наверно, подивил. А сам не удивился.

– Неужто самому-то не чудно́ было?

– Не-а.

– Вот это, брат, уж чудно так чудно!..

Автоном всё почёсывал в своей бороде. Вдруг встрепенулся и спросил у Емели, не намеревается ли он куда-нибудь уехать. Емеля, не думая об ответе, снял шапку и стал выколачивать её о край печки. Автоном, не дожидаясь, когда он закончит, глянул на круглую блестящую штуковину на своём запястье и поспешил к дому.

Тогда Автоном убежал по тропинке в лес, за которым что-то чугунно громыхало. А на другой день пришёл по той же тропинке от леса с женщиной. Он напрямик подвёл её к печке и сказал Емеле непринуждённо, что она приходится ему женой.

На той одеяние было уж совсем невероятное: такие же, как у Автонома, синие, прочные на вид штаны и короткая рубаха из той же материи – все в кармашках. В глазах у них у обоих было много интереса, но побыли они у печки недолго. Женщина стала норовить обнять мужа сзади и через плечо его задумчиво глядела на Емелю. Автоном стал степенно пошевеливать плечами, она – хохотать. И чем громче хохотала, тем крепче тискала мужа. Потом отпустила его, оттолкнула – и заплакала горько. Автоном, по всему с такими повадками жениными знаком не был. Он шёпотом настойчиво что-то ей проговорил и увёл.

После этого Автоном несколько дней Емелю не проведывал.

Придя же опять, он ещё раз попытался выяснить у Емели, не собирается ли тот куда-нибудь уехать. И теперь Емеля ответ дал вслух – слова в нём сами за это время припаслись для соседа:

– Что ни едет печка, всё никак из-под меня не выедет.

Автоном промолчал, проверив, с ним ли его борода.

– Мудрено это стало, видно, и для меня, – мотнув на чужую бороду, ещё сказал Емеля. – Когда тебя увидел с молотком. Тебе-то было откуда уезжать и куда.

Автоном наконец-то кивнул и снова убежал по тропинке.

Явился он не один и не вдвоём, с тремя мальчишками. Те вмиг облазили всю печку, вымазались в саже. Они гладили Тучку, а Емеля гладил их по головам. Родитель на них покрикивал, они – хныкали. Вечером Автоному еле удалось их увести. И долго он у колодца их отмывал. Поэтому на другой день мальчишки не пришли к печке, а только с тоской на неё поглядывали из огорода. На их зов прибежала Тучка. Они с нею разыгрались, стали баловаться, бегать и приговаривать:

– Ты куда-откуда?

– В институт не поступил!

– Ты чего-куда?

– Зубы болят!

– Ты кто-почто?

– Из тюрьмы в тюрьму!

– А ты?

– А ты?

– А ты?

– Падаю в штопоре!

– Барахтаюсь подо льдом!

– Вижу щель гробовую по периметру!

И хором:

– Ничего, ребята! Всё дома!

Автоном увёл их к лесу не мешкая.

Зато на следующий день он, подойдя расторопно, стал решительно стаскивать с ноги Емелиной лапоть. Емеля при этом держался за край печки и посапывал терпеливо, будто не противился какому-то врачеванию. Когда же Автоном управился с лаптем, то кинул его далеко в сторону. Емеля добросовестно проводил лапоть глазами, думая, что поможет этим себя как-то врачевать. А к тому времени Автоном обул ему на ногу уже другое.

– Это что же? – чуть не ахнул Емеля.

– Кроссовка! Вот что! – рявкнул Автоном.

– Зачем ещё такая из себя?

– Бегать!

– Бегать… – хмыкнул Емеля, блаженно махнув ресницами, и покрутил ногой, любуясь обновой. – Вокруг печки, что ли?

– Нет, – сказал Автоном твёрдо. – Наоборот. Подальше от неё.

Емеля вскочил на печку с ногами и встал там.

– Вот ещё думал да надумал чего! Тогда уж я наверняка никогда не удивлюсь!..

Автоном, играя скулами под бородой, погрозил ему второй кроссовкой и пошёл было к своему дому.

Но тут же, бледный и с вытаращенными глазами, как в первый день знакомства, побежал обратно к печке, указывая куда-то вверх кроссовкой.

На трубу прыгнула, возвратясь из своего полётного гулянья, Тучка, села там, вывалив язык.

Автоном подошёл, спотыкаясь, к печке.

– Собака… разве она у тебя… летает?..

– Чего хоть? – пожал плечами Емеля, забывший уже про переобувание.

– Она… летает?..

– Ну.

– О, летает… Летает!

– Ну так что?

Автоном потёр кроссовкой лоб.

– Так ведь… н-не читал… нигде вроде бы не написано… то есть в сказках не сказано…

Емеля, взмахнув ресницами, широко раскрыв глаза, осмотрел заинтересованно висевшее над ним облако, словно собираясь сейчас же подступиться к нему с каким-нибудь делом – покрасить его или залатать, потом покрутил головой, как бы возмущаясь, что это дело ему выпало, потом, разгоняя свои мечты, махнул рукой.

2

Пока Емеля смотрел на Автонома, который чистил зубы, к его чугунку приладилась уже Тучка, прыгнувшая сверху мимо трубы. От её проветренной чёрной шерсти пахло чистотой и солнцем. Но Емеля только один раз успел стукнуть её ложкой между ушей.

От дома поспешил Автоном, всё ещё по пояс голый, будто не совсем одетый после бани. Он показывал Емеле рукой и пальцем на руке куда-то в сторону.

Емеля глянул туда – и вмиг его смело с печки.

Тучка, соскочившая за ним, навострив, сколько могла, уши, тоже смотрела своими смородинами в поле – и, сначала шлёпнув передними лапами, как это делают все собаки, узнавшие знакомых, сорвалась навстречу идущим по полевой дороге.

К печке шествовали родители Емели: мать Капитолина и отец Фёдор, звавшие раньше всегда друг друга Капоней и Федулом. Из любого далека их запросто можно было узнать – длинного и махонькую.

И вот они были уже совсем близко.

Федул, с палкой и с сумой на плече, грозно нахмурился – и, как обычно, опомнился: забаловался, загудел басом:

Родители и сын встали друг перед дружкой, враз земно поклонились.

– Вы куда же? – спросил Емеля, надевая шапку.

Мать Капоня улыбалась, но буркнула строго:

– Да так уж…

Емеля почесал нос, глядя на котомку на спине матери.

– По ягоды, что ли?

– Нет. По́ миру! – мрачно пробасил Федул – и прыснул по-стариковски.

– Мир велик, – сказал Емеля, посмотрев на свой лапоть и со стыдом покосившись на кроссовку, – весь не обойдёте.

Капоня, всё улыбаясь, вскинула, словно култышкой, локтем:

– Да лишь бы куда идти.

– Чего так?

Федул раскинул руки.

– Как ты выехал – просто-орно в избе стало!

– И лучинку негде посушить, – быстро вставила Капоня.

– Мы ещё раньше по миру-то собирались, – погрозил Федул палкой, словно каким-то царским жезлом.

– Что ж я не слыхал, – спросил Емеля, – и не замечал?

– Знал, небось, – сразу ответила Капоня. – Вона. Вперёд нас собрался.

– Так-то так.

И Емеля, помахивая ресницами, стал искать чего-нибудь глазами по сторонам.

А Капоня, чуть помедлив, хватко обняла Федула: до шеи, по малости роста, не достала, обхватила его вокруг на поясе, зашамкала-запела:

Федул поднял было свои добрые седые брови, но тотчас опять уронил их.

– А ты, сынок, так-перетак, всё один?

Емеля спохватился:

– Так вы садитесь на ко́зла, – он показал на поленницу у дома соседа. – Сядете рядком. Ноги свесите. Лапы деревянные как раз в колеи придутся. А я шепну своё. Без лаптей мир окру́жите!

Федул поднял спасительно руки:

– Такого нам лиха не надо!

А Капоня уж вся умилилась:

– Этак, на козлах-то, всю нужду из душеньки вытрясешь. А вот как пешочком-то бредёшь, так на каждом шажке печаль, словно по копеечке, копишь.

И все трое враз поклонились.

Тучка, помахивая хвостом, посеменила за странниками. Потом села на дороге посреди поля, глядя им вслед, время от времени оборачиваясь на печку.

Подошёл Автоном, сидевший пока у колодца.

– Родители, разумеется… Навестить.

– Нет. Проведать.

– Живой ли?

– Нет. Сижу ли.

Автоном удивлённо-догадливо посмотрел на Емелю, почёсывая в бороде.

Он ещё раз побывал в своём городе и принёс к печке кипу книжек.

Сказал:

– Вот тебе, брат, учебники. Это – по русскому языку, все по порядку, за среднюю школу. А это – по физике. Сначала, безусловно, первые прочти. Затем – другие.

Емеля почти обрадовался новому занятию и возможности удивиться, но на печку учебники не принял, а только сказал:

– Полезай-ка, всё, что в этих учебниках обитает, не в живот ко мне, а в голову.

И сразу кувырнулся на бок. Потом перевалился кое-как на спину, опёрся на локти, еле сел опять, имея осоловевшие глаза. И уж такой стал скучный, что у него руки затряслись.

Автоном кивнул понимающе, сходил домой и принёс бутылку со звёздочками и два стеклянных стакана.

Емеля сначала понюхал напиток через горлышко – и фыркнул:

– Пропади ты, варенье, пропадом.

И Автоном остался с одними стаканами в руках, живо спрятал их за спину.

На другой день пришёл, потирая руки.

– Итак. Проверим усвоение предметов. – Он подумал, поджав губы. – Ну, начнём с простейшего. Скажи, Емеля, ты печь свою хоть когда-нибудь ррремонтиррруешь? – спросил он, очень напирая на последнее слово.

– На что? Она и так тёплая.

Автоном кивнул:

– Отлично. Слово «ремонт» тебе понятно. Однако… Как же это – тёплая? А топливо? А дрова? Не ездишь разве за ними? И никогда не топишь?

Емеля ответил с привычной грустью:

– Отчего-то вот сама теплеет. И дым из трубы даже не валит.

Автоном вытянул губы из бороды, давая этим понять, что он и сам, при всей своей городской начитанности, удивлён.

И оба они молчали, и Емеля, и Автоном.

Прилетела, хромая в воздухе на одну лапу, Тучка. Замахала, оседая, всеми четырьмя лапами, будто насмерть чего-то перепугавшись, замедлилась от этого в воздухе, и гибко села на трубу, вывалив язык, по-собачьи часто дыша.

Емеля долго и рассудочно смотрел на неё, потом, чтобы ещё раз хоть немного удивиться, поманил собаку.

Тучка, на высоте своей трубы, заскулила, как всегда, от небольшого страха и, царапая кирпичи когтями передних лап, спрыгнула оттуда на печку.

Емеля сказал настороженно:

– Вечно вот ты. Залетишь сдуру на трубу, а потом скулишь.

Автоном, глядя на это, был прямо угрюм.

А наутро на пыльной дороге в поле появился яркий сарафан.

Емеля спрыгнул с печки и оправил рубаху.

То Маня шла, Маня. И глядела из-под руки.

Емеля только однажды видел её в одной деревне, возле пруда, где она полоскала. Слез он с печки к ней. Подошёл обречённо. Она распрямилась, обернулась. Он покраснел. И она покраснела. Быстро нагнулась к воде и что-то спрятала в руке за спиной. А свободной мокрой рукой поманила его ближе. То-то он испуганно обрадовался. А она ещё манит, мол, пригнись, мол, что-то тебе одному на ухо скажу. Он наклонился к ней. И Маня сунула ему за рубаху лягушку. Словом, она Емеле тогда и приглянулась.

Сейчас, краснея не сильно, всего-навсего розово, она, опустив глаза, проговорила хорошим голосом сразу:

– Чугуном больше не командуй. Сама буду ухватом его шевелить.

Тучка постояла между ними, переводя смородины с одного на другого, и ожидающе тявкнула.

– Надо бы тут лужайку покосить, – сказал Емеля, волнуясь и во всю свою смекалку догадываясь. – Чтобы мягкой копной сена пахло.

Маня, дождавшись этих его слов, нагнулась и сорвала один цветок, сунула Емеле в шапку, чтобы головка цветка торчала и покачивалась.

Емеля упал на траву, стал пригибать обеими руками цветы к лицу и нюхать их.

Потом пришёл Автоном. Он, забыв про бороду, оправлял рукой волосы, сказал Мане, что у него есть честь представиться. Маня молча кивнула на него и сразу достала из печурка кроссовку, подала Автоному. Закинутый им лапоть она до этого нашла на лужайке, когда бродила по ней с Емелей, который радостно переобулся. Автоном кроссовку унёс, чтобы у него опять их была пара.

Емеля и Маня сели на печке и стали болтать ногами вместе.

Маня спросила Емелю:

– Пощекотать тебя?

– Я ещё не знаю, боюсь ли я щекотки.

– Ну так вот слушай. Певчие-то патриаршие как поют: «Нужно седети, а некуда глядети».

Емеля от души засмеялся.

А Маня опять своё:

– «И добро бы место, да марает тесто».

И стали кататься, оба хохоча, по печке, так что Тучка прижалась к самому краю.

Смешило и то, что Автоном, с петухом под мышкой, уходил его кормить куда-то по своей тропинке.

3

Время шло, и некоторое из него минуло, как водится, для Емели с Маней.

Раз Тучка залаяла у себя на высоте и, слезая, ещё больше исцарапала трубу. Побежала кого-то встречать, приветливо помахивая хвостом, но всё-таки потявкивая для порядка.

Это был Автоном. Он что-то тяжёлое тащил в руке.

Маня в это время управляла чугунком в печке, но Емеля, сидя, всё равно на неё смотрел.

– Как изволите поживать? – спросил Автоном не очень озабоченно, прыгая взглядом с Емели на Маню, с Мани на Емелю.

– Маню не уговорить к себе, – пожаловался Емеля. – Мол, полезай, Маня, ко мне на печь.

– Однако залезает же, – между прочим сказал Автоном, осторожно ставя картонный короб на траву.

– Залезать-то она вроде бы как залезает.

– В чём же проблема?

– Да не сразу.

Автоном походя раскрывал короб и вот добыл оттуда блестящий матово, словно намыленный, красный ящик с зелёным окошком.

– Вот что, братец! – сказал он громко, чтобы прервать начатый было нелюбимый им разговор. – Вручаю тебе телевизор. Помнишь, вероятно, что это такое. Смотри его, Емеля, внимательно.

– Это для меня и правда невидаль. Разве из учебника тогда что-то про него брал в голову.

– Вот-вот, – кивнул Автоном. – Электроэнергии и антенны у меня, естественно, в кармане нет…

– Эко дело, – подхватил Емеля, охотно принимая обеими руками телевизор на печку. – Показывай, знай, телевизор, без антенны и без питанья.

И так заорала тотчас в телевизоре певшая в нём девица, что Тучка свалилась с печки и завыла. А Маня схватилась за грудь. Емеля смекалисто поубавил громкость крика.

– Белозубая девка-то, – сказал он недоумённо. – У такой и шёпот разберёшь – чего бы кричать-то?

Маня посмотрела на голубую, на экране, девицу, и губы у неё стали строгими. Она сняла передник и пошла гулять по лужайке.

– А ты не будешь, выходит, покуда в телевизор смотреть? – спросил Емеля Автонома.

– Зачем он мне теперь? Я, пожалуй, насмотрелся! – ответил Автоном, обмахнув рукой печку. – Только бы дождь его не намочил.

– Это дело обделано уже, – сказал Емеля. – А то бы мы с Маней с одного боку мокли, а с другого сушились. Как, было, закапало, пришлось мне велеть: лейся, дождик, не на печку, а возле печки.

В ту ночь Емеля, рядом с Маней, так и не уснул, забыв сказать, чтоб экран перестал светиться. И утром был разбужен мужчиной с налаженным голосом, которого пришлось попросить помолчать. Потом досыпал своё. А Маня с печки слезла.

Автоном не раз на дню подходил к Емеле и всё приговаривал:

– Смотри, смотри!

Помех на экране не было: Емеля всех их смахнул. Зато Маня, не дожидаясь, когда Автоном уйдёт, сказала Емеле:

– Ты теперь будешь на экран глазеть, а я – в хайло у печки?

Емеле очень хотелось ответить Мане заботливо, отнекаться, но он побоялся перебить занятный разговор в телевизоре.

Жизнь совместная у них всё равно на печке ладилась. Только, как с самого начала повелось, Маня недолюбливала телевизор и частенько говорила, намекая на экран:

– Заткнул бы ты, Емеля, это окошко своей шапкой!

Скоро Емеля и сам уж не так настырно смотрел на экран: сильный интерес увял, а настоящего удивления всё не было. И он чаще щёлкал каналами.

Однажды признался сам себе вслух:

– Надоело – а так и тянет смотреть надоедное.

В тот же, так пришлось, день неподалёку от печки очутился прохожий, который не торопился проходить, а чутко прислушивался и что-то записывал на каком-то, видно, клочке – казалось, будто бы на ладони. Он был худой и прилежный.

Подошёл и увидевший его Автоном. Обрадованно посмотрел на пришельца.

– Знаешь, что ли, его? – спросил Емеля.

– Узнаю́… по рисунку… – прошептал Емеля.

– Грибник, что ль? Чего тут рыщет?

– Как тебе сказать?.. Слова собирает.

– Какие ещё слова?

– Твои.

– Мои? Куда?

– В карман. В книжку, видишь, записную.

– Зачем?

– В книгу вставит.

– Да зачем?

– На полку поставит.

– На какую полку?

– На твою.

– Зачем мне?

– Ну как тебе объяснить?.. Вот, например, ты, Емеля, по пословице – хитрец.

– Неужели? Не нужны мне тогда такая полка и такая книга. Я и себя-то не могу перехитрить.

– А вот я ту самую книгу, целых четыре даже, на свою полку недавно поставил. Раздобыл. Переплёты, брат, солидные, прилично смотрятся. Ну и, разумеется, пользуюсь…

А Емеля уже сидел, обхватив колени, опустив ресницы.

– Говоришь складно, а не твои, знать, слова для той книги, – сказал он грустно. – Спугнул ты ненароком человека.

И Емеля кивнул на пустую лужайку.

Экран телевизора светился, но звук Емеля открутил совсем.

– А я тоже ведь собираю, – сказал Автоном, оправдываясь. – Собираю ехидные выражения русского народа. К примеру. «Любо!» – так кричали стрельцы, вешая бояр. А царь один весьма великий в своём указе запретил водить под руки важных священников: «Понеже не пьяни суть». Потом вот ещё: «Фра́га, кыш на Кукуй!» – так сторожа кричали, когда иноземные купцы торговали дотемна. Ну и других выражений подобных множество. У меня, брат, это хобби.

Емеля слышал это сквозь нежный дурман: он обнимался с Маней. Автоном умолк – и этим обратил на себя внимание. Он взмахами рук попросил прощения и ушёл.

Маня, как Емеля заметил, будто Автонома не узнавала, всякий раз смотрела на него удивлённо и настороженно.

Телевизор Емеля смотрел – но уже не слушал, давая голос только тому, чьё лицо на экране ему нравилось. А когда и слушал, то зачастую отвлекался. Слушает – вдруг зыкнет шёпотом на Тучку, у которой к пасти прилипло перо:

– Опять ве́рхом за воронами гонялась?

И всё чаще сидел опять, обхватив колени.

Раз Автоном сделал Емеле замечание, мол, редко телевизор у него работающий.

Емеля, опустив ресницы и прислушиваясь к чему-то, спросил у него:

– Закон-то тяготения всё действует?

– О-о! – запел Автоном. – Какие познания!.. Действует, разумеется.

– Познания эти мне пока неохота выкидывать из головы, – сказал Емеля совсем негромко. – Помню даже, как тот закон называется. Яблочный.

– Ну, пусть так, – взбодрился Автоном, готовясь к разговору важному.

– И тут я не пойму, – задумался Емеля, уперев подбородок в колено. – Закон тот действует на тебя, на меня, на печку мою, на берёзу, на травинку. И на всех и на всё одинаково.

– Так-так… Ну и?..

– Почему тебе покоя не даёт, что мне хорошо, когда закон тяготения действует на меня, если я на печке?

Автоном крупными глазами и молча смотрел на Емелю. И оба неуютно молчали. Емеля лениво понял, что его невольные слова озадачили, наверно, Автонома. Но не до этого ему было: хотелось ещё больше озадачить самого себя.

И сладко было по-прежнему сидеть на печке, свесив ноги, смотреть на Маню, на небо или на траву.

С того дня Автоном не заводил больше никаких разговоров и смотрел на Емелю ожидающе. Он даже не встрял в беседу Емели с атаманом.

Атаман, в папахе и с саблей, поставил локоть на край печки и лёг щекой на свою ладонь. Телевизор он смотрел с ужасом недолго. Наконец стал вслушиваться – и с видом свирепым.

– Смотрю, смотрю, – сказал он панически, – а так и не услыхал. Кто у нас нынче на Руси правит – Дмитрий или Лжедмитрий?

– Или – или, – ответил Емеля согласно.

– Вот и приди, – погодя опять вскипел атаман, – да и дай вам волю!.. Слышишь, слышишь, чего говорят-то?.. Иконы на чужбину вывозят!.. Скоро саму русскую землю будут вывозить.

– Покуда таким не озабочен, – проговорил Емеля, ждавший как раз тех слов от собеседника. – У меня пока все кирпичи у печки целы.

Потом, провожая глазами атамана, Емеля говорил себе задумчиво:

– Сосед пришёл. Родители пришли. Маня пришла. Собиратель слов приходил. Атаман приходил. Так и будут, по всему, сюда все ходить. А небось раньше-то, когда я по деревне ногами бегал, ко мне не приходили.

Экран светился беззвучно, и на нём сейчас высвечивалось бородатое седое лицо с глубокими чуткими глазами. Емеля по привычке дал такому седому голос, и тот заговорил для всех и для Емели тоже: «Мы, русские люди, люди равнинные, спокойные, зелёной травы по году ждём, а думаем ещё протяжнее, дед говорит, отец забывает, сын вспоминает…»

Емеля поёрзал на печке непоседливо и собрался слезать.

Но Маня сказала ему:

– Ты с печки не слезай. Покуда не управлюсь.

– Что так? – спросил Емеля, потому что Маня любила вместе с ним гулять по траве.

Маня же ответила, что-то тая:

– Как ты с печки слезешь, так она сразу и начинает простывать вместе с кашей…

Емеля сказал успокоенно:

– Недаром я всегда сыт.

Оранжевое солнце, под тяжестью минувшего дневного пути, медленно опадало к самой далёкой для взгляда черте, делящей мир на небо и землю, – словно свою щеку оранжевую клонило на ожидающую её подушку, сотканную из полей, лесов и перелесков.

С разбегу заскочила на печку пахнущая самой собой Тучка.

Маня подала горячий чугунок, прихватив его с боков передником.

Емеля достал из-за пояса ложку, одну на двоих. Черпнул каши, отправил её себе в рот. Подумал немного – и стукнул ложкой себя по лбу за то, что первый прикоснулся к еде.

Поели. И Маня понесла пустой чугунок обратно в печку.

Сказала снизу рассеянно:

– Место тут хорошее…

– Сама печь тут встала.

– …только ребёнку негде будет по лужам бродить.

– Кому?

– Ребёнку. Ещё кому же?

– Живо это у тебя.

– Это ты, по всему полагать, живо-то!

Емеля обрадовался незнакомой ему радостью. Стал нетерпеливо ждать Маню – обговаривать новое будущее. От зуда в душе и в теле стал, щёлкая, переключать каналы телевизора. Но всё было не по нему. Вспомнив свою силу, сказал в сердцах:

– Показывай, в конце концов, чтоб мне интересно было.

И обхватил колени.

Подул ветер плавный, как бывает среди вечерней тишины, – это где-то, в какой-то стороне, когда-то, в какой-то глубине времени, в прошедшей или ещё в будущей, Русь вздохнула.

И Емеля смотрел телевизор.

Видит он: лужайка, на лужайке стоит печка, на печке сидит он сам, Емеля, и смотрит телевизор, а в том телевизоре, маленьком совсем, на экране видна-таки лужайка, на ней стоит печка, на печке сидит опять же Емеля… И больше уж почти ничего не рассмотреть. Но Емеля всматривается, всматривается…