24 апреля 1093 года киевляне встречали великого князя Святополка Изяславича. Начиналась новая эпоха.

Не успел Святополк обустроиться в Киеве, как к нему явились половецкие послы. Со смертью предыдущего великого князя половцы считали себя свободными от обещания хранить мир с Русью и отправляли послов к новому великому князю для заключения мира. Точнее, князь должен был этот мир купить. Воинственные кочевники требовали себе много золота и серебра, драгоценной посуды, дорогих тканей, мехов, коней, коров, овец и прочего домашнего скота. Не желая проливать кровь своей дружины и во избежание очередного половецкого нашествия, князья предпочитали откупаться от алчных степняков. Но Святополка Изяславича такой вариант не устраивал. Не ясно, кто был более алчным: половцы или Святополк. Жадный и жалкий, слабовольный и мнительный, мелочный и корыстолюбивый Святополк, расставаясь с какой-то мелочью, считал, что отрывает ее от сердца. И тем более он не был готов распрощаться с такими богатствами даже ради сохранения мира. В распоряжении Святополка было всего 800 дружинников, но его это не остановило. Святополк приказал схватить половецких послов и бросить их в темницу.

Изумленные здравомыслящие киевские бояре стали уговаривать князя одуматься. Его поступок означал неминуемую войну с половцами. Они предлагали князю, как и прежде, купить мир и жить спокойно. Святополк не соглашался. Поняв, что войны не избежать, киевляне стали пытаться вразумить своего князя и говорили, что он со своими 800 воинами не сможет противостоять многотысячной половецкой орде. Если уж он и собрался воевать, то пусть хотя бы обратится за помощью к своему двоюродному брату, талантливому и опытному полководцу, черниговскому князю Владимиру Мономаху. На это Святополк согласился и отправил гонцов за помощью в Чернигов.

Весть о столь бездумном поступке поразила Мономаха. Владимир, как и в былые времена, стремглав помчался из Чернигова в Киев, чтобы постараться предотвратить беду, образумить Святополка и заключить мир с половцами.

Святополк и Мономах встретились в Михайловском Выдубецком монастыре в Киеве. Спор между двоюродными братьями разгорелся нешуточный. Всегда спокойный и уравновешенный Мономах пытался объяснить легкомысленному Святополку губительность затеянной им войны. Владимир говорил, что из-за прошлогодней эпидемии много людей потеряла Русь, что сокрушительный половецкий выход в том же году обескровил Киевское, Черниговское и Переяславское княжества. Пока половцы сами предлагают заключить мир, надо пользоваться этой возможностью и отдать алчным степнякам запрашиваемые ими богатства. Святополк уперся, не слушал никакие доводы Мономаха и продолжал настаивать на войне. Мономах не уступал ему и пытался предотвратить кровопролитие. Присутствующие киевские бояре испугались, что князья не объединятся, тогда Святополку, а вместе с ним и всему Киеву, и его окрестностям грозила бы гибель.

Видя, что братья не находят понимания между собой, один из бояр обратился к князьям: «Почто вы ссоритесь между собою? А поганые губят землю Русскую!»

Это обращение возымело действие. Мономах прислушался к боярину. Несмотря на то, что он не хотел войны, так как понимал, что Русь сейчас к этой войне не готова. Владимир ясно понимал и то, что если он не окажет помощи своему двоюродному брату, великому князю Святополку Изяславичу, то Киеву, а возможно и всей Руси, грозит опустошительное половецкое нашествие. Перешагнув через собственную точку зрения, с горечью Мономах согласился помочь легкомысленному великому князю. Тут же Владимир отправил гонцов в Переяславль к своему младшему брату Ростиславу с призывом вести свою дружину на помощь Киеву.

Братья Владимир и Ростислав привели свои дружины из Чернигова и Переяславля к Киеву. У самого Святополка было 800 ратников, пришедших с ним из Турова, и еще около 500 он собрал в Киеве и его окрестностях.

Половецкие ханы Боняк и Тугоркан, которых на Руси называли «Шелудивый Боняк» и «Тугарин Змей», уже подступали к Киеву. Они остановили свои несметные смертоносные тучи в 30 километрах от столицы Руси за рекой Стугной.

Русское войско тоже подошло к Стугне. Противников разделяла река. Стугна не очень глубокая, обычно ее течение спокойное и размеренное. Но именно сейчас от половодья и проливных весенних дождей уровень воды в ней был необычайно высок и стремительно поднимался. Сейчас вода шумела и бурлила. Казалось, это какая-то гремучая горная река.

Князь Владимир Мономах, который в военном деле был талантливее и опытнее Святополка, видел и понимал, что русская рать значительно меньше и слабее половцев. Мономах предложил не переправляться через полноводную реку и здесь заключить мир с половцами. Владимира поддержали черниговцы и переяславцы. Они понимали проигрышность положения, в котором находилась русская рать. Однако в бой рвались дружинники и бояре, которые пришли со Святополком из Турова в Киев. Они, как и князь Святополк, жалели золото и прочее добро, но не жалели крови. Своевольный и бездарный Святополк согласился со своими скупыми и алчными единомышленниками. Он упрекал в трусости черниговскую и переяславскую рать. Святополк отдал приказ киевским и туровским дружинникам утром переправляться через реку и идти на половцев. Мономах скрипел зубами от гнева. Глупость и легкомысленность двоюродного брата выводили его из себя. Ночью пошел проливной дождь. Утром люди и кони вязли в грязи. Уровень воды в реке стремительно повышался. Упрямый, как осел, горделивый Святополк готовился переходить через Стугну. Мономах попытался в очередной раз образумить его.

– Одумайся, брат, – обратился Мономах к Святополку, – если ты перейдешь на другой берег реки, то сам погибнешь, дружину погубишь и Киев оставишь беззащитным. Сам подумай, сколько бед принесут половцы, если побьют тебя. А они побьют тебя непременно. У них огромное войско, более десяти тысяч ратников. А у тебя едва тысяча наберется. И погода смотри какая. Случись что, тебе даже отступить некуда будет. Позади тебя бурлящая полноводная река. Давай останемся здесь и заключим мир с половцами.

Дерзкий Святополк, хоть сам из себя представлял худую, тщедушную, черноволосую каланчу, только больше плеснул масла в огонь недопонимания. Он высокомерно ответил Мономаху:

– Сам я не трус, и мои воины храбры. Даже если вы нам не поможете, я сам перейду эту речушку и разобью поганых. Где это видано, чтобы я, великий князь, золото, серебро да прочее свое богатство отдавал диким степнякам?

– Никто и не говорит, что ты или твои воины трусы! – начал закипать Мономах. – Силы у нас сейчас неравны, на каждого твоего воина выйдет десять, а то и больше половцев. Зачем проливать кровь? Давай я сам отправлю послов к половецким ханам и договорюсь о мире.

– Не надо за меня договариваться о мире. Золотом моим ты тоже будешь распоряжаться? – гневно прыснул Святополк.

– Да гори огнем твое золото! – не вытерпел Мономах. – Я свои деньги отдам, лишь бы люди были живы и мир на Русской земле сохранился.

– Мне ничего от тебя не надо! – отрезал Святополк. – Я сам разобью половцев.

Тронув коня, великий князь двинулся к бурлящей реке и велел своей малочисленной дружине переправляться. Увязая в грязи, к Владимиру подошел его младший брат Ростислав.

– Что будем делать, брат? – спросил невысокий, крепко сбитый, смуглый удалец Ростислав.

– Это самая большая глупость, которую я вынужден совершить. Святополк высокомерный глупец, сам погибнет, погубит всю дружину и половцам откроет дорогу на Киев. Если мы его не поддержим, то у него нет шансов. Шансы невелики и у нашего объединенного войска, ибо половцев во много раз больше, да и позиция у нас невыгодная. Наш старший брат своими необдуманными действиями заставляет разрываться мое сердце: если мы с ним не пойдем, то он со своей дружиной точно погибнет; если мы пойдем с ним, то подвергнем опасности своих людей.

Владимир замолчал.

– Надо идти, брат, – решил Мономах, – защита слабых – удел сильных. Не Святополку иду помогать, за дружину его переживаю и за всю Русь, на которую могут накинуться половцы после гибели упертого глупца Святополка.

Мономах со своим младшим братом во главе черниговской и переяславской дружин скрепя сердце с трудом преодолели кипящую Стугну.

Русская рать исполчилась и приготовилась к бою. Справа стоял Святополк со своей малочисленной киевско-туровской дружиной, слева встал Мономах во главе черниговцев, в центре разместилась переяславская рать со своим молодым князем Ростиславом. Погода в это время предполагала сидеть по домам, но никак не выходить на поле боя. Черные свинцовые тучи, подгоняемые порывами холодного ветра, ползли над самыми шлемами ратников. Раскаты грома заглушали команды воевод. Вспышки молний расписывали небо в кроваво-алые тона. Кони нервно ржали, перебирая копытами в липкой грязи. Пешие воины с трудом вырывали ноги из этой холодной толчеи.

Вдруг русской рати на противоположном конце поля стали виднеться ужасы. Было непонятно, наяву они происходят или это обман воображения. От сотрясающего грома черные тучи упали на землю и стали приближаться к русскому воинству. Ослепительная молния озарила все вокруг. В огненно-сине-красных красках стали проявляться очертания всадников. Конца и края не было этой смертоносной лаве. Дождь крупными каплями стал барабанить по шлемам и щитам воинов. На земле в низинах грязь стала скрываться в студеных лужах. С очередным порывом дождя на русских ратников с неба обрушились тысячи половецких стрел. Они летели не издалека, а прямо из очередной нависшей над головами свинцовой бездны. Только блеск молний позволял разглядеть этот смертоносный ливень. Крики и хрипы раненых людей, ржание лошадей наполнили апокалипсическую атмосферу. Русские лучники ответили своим залпом стрел, но это была капля в море по сравнению с ударом половцев. Еще пара смертоносных ливней из стрел обрушилась на русскую рать. Кровь смешалась с грязью. Лужи приняли багровый окрас. Пронзенные стрелой кони, разрывая горло болезненными стенаниями, вскакивали на дыбы, скидывали со спины и топтали копытами своих всадников. Половцы неумолимо накатывали на русскую рать. Сперва они налегли на малочисленную дружину Святополка и пробили его полк. Сам Святополк мужественно сражался, но люди его дрогнули и побежали назад. Святополк пытался остановить паническое бегство своей напыщенной туровско-киевской дружины, но никто не слушал его. Нервы князя не выдержали. Позабыв обо всех своих богатствах и громких воинственных лозунгах, он побежал с поля боя вместе со своими единомышленниками, бросив Мономаха и его младшего брата Ростислава.

В это время в центре переяславцы, а слева черниговцы встали не на жизнь, а на смерть против половцев. Скользя в кровавой грязи, Мономах и его брат Ростислав бились бок о бок со своими воинами. Черниговцы и переяславцы потеснили половцев и стали прорубать себе дорогу вперед, сшибая на своем пути одного за другим степных воинов. Бой был лютый. Число воинов в нем ничего не решало. Храбрость, стойкость, мужество и отвага малочисленной русской рати стали побеждать многократно превышающее количеством половецкое войско. Если бы Святополк и его воины стояли так же крепко на поле боя, как оберегали свое богатство, то русская дружина одной стеной оттеснила бы налегающего неприятеля. Но бегство великого князя и его рати развязало руки половцам. Удар на Мономаха и Ростислава усилили те воины, которые должны были биться со Святополком. Истекая кровью, переяславцы и черниговцы пытались вгрызться в ту землю, на которой стояли. Но, как и сама земля проскальзывала у них под ногами, так и в бою скоро многократный численный перевес половецкого войска стал одолевать выбивавшихся из сил, отчаянно рубившихся русских витязей. Бой длился несколько часов. Наступал вечер. Половцы стали теснить русское войско. Не нарушая боевой строй, отбиваясь, Мономах стал отводить уцелевших воинов назад. Они сохраняли боевой дух и в полном порядке отступали до тех пор, пока сзади не послышалась клокочущая грязной водой взбухшая Стугна.

Стремительные мутные воды реки оказались западней для русского войска. Утром с трудом удалось перебраться с одного берега на другой. Сейчас же течение воды ускорилось, а глубина значительно увеличилась.

Владимир и Ростислав стали переправляться через реку вброд. Из сумерек весеннего вечера им навстречу в грязной бурлящей воде плыло где-то смытое большое дерево. Мономах сумел увернуться от веток и, придерживаясь за уздечку своего коня, поплыл дальше. Его младший брат вместе со своим конем принял на себя удар веток и корней лесного исполина. Кипящий водоворот закрутил Ростислава вместе с конем, одна из крупных веток вырвала у него из рук конскую уздечку, за которую он придерживался. Сильное течение вращало огромное дерево, как веретено. Выбиваясь из-под одной ветки и сразу же попадая в плен другой, Ростислав под тяжестью своих боевых доспехов стал тонуть. Мономах увидел, что младший брат попал в беду, и бросился ему на помощь. Течением их отнесло в то место, где река делает крутой поворот. Стремительные воды сточили берег и дно, образовали глубокую яму и завихрялись в страшную засасывающую воронку. Ростислав уже наглотался студеной мутной воды. Захлебываясь, он из последних сил вынырнул из этого смертельного водоворота, раскинув руки в стороны, машинально пытаясь схватиться хоть за какую-нибудь спасительную соломинку. Мономах видел брата. Он видел его перепуганное лицо, видел большие обезумевшие глаза. Владимир успел схватить брата за кисть руки, но жадный водоворот тут же вырвал Ростислава из рук старшего брата и потянул на дно. Желто-коричневая, пенящаяся волна накрыла Ростислава с головой. Еще мгновение Владимир видел уходящую под воду, отчаянно выкинутую вверх руку Ростислава. Волна захлестнула с головой самого Мономаха. Он вынырнул, но младший брат уже пропал из виду. Силы покидали Владимира. Пучина стала засасывать его самого. Он не думал о собственном спасении, а в бессильном бешенстве искал брата. Ростислава не было видно. Раз за разом Владимир сам стал оказываться с головой под водой. Он уже напился этой коричневой бурлящей жижи, вода была в носу, во рту и в глазах. Мономах стал тонуть, мокрая одежда сковывала движения, тяжелые доспехи тянули ко дну. Не понимая происходящего, тело его билось с этим смертельным врагом, а разум и залитые грязной водой глаза вспышками, насколько это позволяли пенящиеся волны и сознание, искали Ростислава. Дружинники подхватили тонущего Мономаха и вытащили его на берег. Весь в грязи, обессиленный, он упал на землю. Страшная мысль пронзила все его тело. С трудом Мономах поднялся. Чуть покачиваясь, перебирая ногами в мокрой жиже, он спросил, где его брат, а сам отрешенным взглядом всматривался в тот смертельный водоворот. Дружинники ответили Мономаху, что пенящаяся пучина поглотила Ростислава. Вмиг последние силы покинули Владимира. Он упал на колени. Стенания искорёжили его измученное лицо. Старший брат в бессильной ярости ударил ладонями о землю и сжал в руках грязь. Дружинники подняли своего князя и подвели к коню. Волосы, борода, лицо, доспехи, плащ Мономаха – все было в грязи. Омываемые бесконечным потоком слез скорбь и печаль застыли в его глазах.

26 мая 1093 года произошло одно из самых катастрофичных поражений в истории домонгольской Руси. Половцы не преследовали на берегах Стугны горстку уцелевших русских ратников. Они довольствовались своей победой, ведь эта победа была полной и сокрушительной. От переяславской и черниговской рати осталось в живых всего пара десятков воинов. Кто чудом уцелел на поле боя, те, как и несчастный князь Ростислав, утонули в разлившейся бешеной Стугне.

Бездумные решения и действия бестолкового Святополка погубили воинов, отняли у Мономаха младшего брата, открыли беспрепятственный путь опустошительным половецким набегам на Русь. Тело молодого переяславского князя нашли чуть позже. Измученный физически, а еще больше морально, Мономах, в сопровождении выживших в этом гибельном походе дружинников, повез в последний путь своего младшего брата. В Киеве под всеобщий стон и плач Владимир через полтора месяца после смерти отца в соборе Святой Софии похоронил брата.

Для Мономаха это был удар. Удар, который он ранее не испытывал в своей жизни. Владимир с жалкими остатками своей дружины ушел в Чернигов.

Менее чем через два месяца, 23 июля 1093 года, бездарный Святополк потерпел очередное поражение от половцев практически у стен самого Киева.

Половцы после долгой осады взяли город Торческ, который был важной крепостью на реке Рось. Смертоносное нашествие на Русь только набирало обороты. Противостоять степным душегубам в Киевской, Черниговской и Переяславской землях сил уже не осталось. Окрестности Киева были полностью разорены. Превратились в пепел множество городков, сел, деревень. Алчность и жадность великого князя Святополка Изяславича дорого обошлись всей Русской земле.

Позднее летописец с горечью писал: «Города опустели, в селах пылают церкви, дома, житницы и гумна. Жители издыхают под острием меча и трепещут, ожидая смерти. Пленники, заключенные в узы, идут наги и босы в отдаленную страну варваров, сказывая друг другу со слезами: “Я из такого-то города русского, я из такой-то веси”. И не видим на лугах своих ни стад, ни коней, нивы заросли травою, и дикие звери обитают там, где прежде жили люди!»

Хрупкий мир с половцами удалось заключить лишь в следующем году. Помимо тех же самых дорогих даров, которые половцы просили у Святополка изначально, теперь ему еще пришлось жениться на дочери могущественного, уже старого, седого и тучного половецкого хана Тугоркана.

Выдав свою дочь замуж за великого князя Святополка Изяславича, половецкий хан Тугоркан увел свои орды, отяжеленные русским добром, обратно в степь. Казалось бы, Святополк может вздохнуть с облегчением и торжествовать политическую победу, но оставался еще хан Боняк. Он был мелким, тщедушным, патлатым, коварным, хитрым и язвительным. Не зря ему дали прозвище «Шелудивый». Боняк ни с кем никаких династических браков не заключал, о мире не договаривался и поэтому продолжал опустошать Русскую землю. Не было конца и края этим грабежам, насилиям, убийствам, пожарам, черному дыму, запаху гари и смраду в воздухе.

В то время, как никогда ранее, часто случалось еще одно, доселе неслыханное горе на Русской земле. После смертоносного, испепеляющего шествия половцев в деревнях и селах оставались одни лишь каменные печи былых домов. Местные жители убиты на месте или угнаны в плен для продажи на рабовладельческих рынках. Их имущество разграблено или сожжено. Домашний скот, тот, что не сгорел заживо в хлевах, угоняли в степь. Кругом смерть, кровь, мрак, смрад, пепел и гарь. Казалось бы, ничего более страшного невозможно увидеть. И все же людям, которые после приходили на эти пепелища, открывались неведомые ранее адские картины: единственно уцелевшие признаки былой жизни – печи домов – хранили в себе душераздирающие тайны. Почти в каждой этой печи были обугленные тела маленьких детей. Люди пришли в ужас от увиденного и не могли понять, как и почему маленькие дети массово были заживо сожжены в печах собственных домов. Ответ на этот вопрос оказался мучительно жестоким. Местные жители, не видя никакой пощады от диких степняков, пытались уберечь своих детей от кровожадной половецкой сабли, от копыт взбешенных, разъяренных коней, от свистящей удавки-аркана. Отцы и матери прятали своих детей в печь в надежде на то, что, ограбив имущество и уничтожив все живое, попавшееся на глаза, половцы уйдут и дети спасутся. Но степняки не довольствовались только убийством и грабежом – им нужны были огонь и пепелища. Дикие варвары поджигали дома, и дети в печах задыхались от дыма или заживо сгорали, не имея возможности спастись из этой смертельной западни.

Тяжелые времена на Руси продолжались. Одна черная полоса сменялась другой, не менее черной. В 1093 году половецкому урону подверглись в основном Киевские и Переяславские земли. Чернигов в этот раз нашествия диких степняков миновали. Но недолго мир царил в тех краях. Все Черниговское княжество во главе с Владимиром Мономахом еще не успело оправиться от катастрофы на Стугне, а новая беда уже распахнула к ним двери настежь.

Июль 1094 года принес неисчислимые несчастья на Черниговскую землю. Впереди этих бед и страданий спустя 16 лет из далекой Тмутаракани на Русь возвращался князь Олег Святославич, которого летописец назвал Олегом Гориславичем. Вот как в летописи описаны события тех дней: «В том же году пришел Олег с половцами из Тмутаракани и подступил к Чернигову. Владимир же затворился в городе. Олег же пришел к городу и сжег окрестности города, и монастыри сжег. И заключил Владимир мир с Олегом, и пошел из города на отцовский стол в Переяславль, а Олег вошел в город отца своего. Половцы же начали воевать окрестности Чернигова, а Олег не возбранял им, ибо сам повелел им воевать. Это уже в третий раз привел он поганых на землю Русскую, да простит ему Бог грех его, потому что много людей загублено было, а другие в плен взяты и разосланы по чужим землям».

Другой летописец описывал происходящее в то время в Черниговской земле: «Страждущие, печальные, мучимые стужей, закованные, в голоде, и в жажде, и в беде, осунувшиеся лицами, почерневшие телом, в стране незнаемой, с языком воспаленным, нагие и босые, истерзанные тернием, со слезами бредут люди».

Сам Владимир Мономах в своем «Поучении» писал об этих событиях: «И потом Олег пришел на меня со всею Половецкою землею к Чернигову; и билась дружина моя с ними в течение восьми дней у малого вала и не дала им войти в острог. Пожалел я души христианские, и села горящие, и монастыри и сказал: “Пусть не похваляются поганые!”, и отдал брату стол отца его, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы из Чернигова на день святого Бориса (24 июля), и ехали сквозь полки половецкие, меньше ста человек с детьми и с женами, а половцы облизывались на нас, словно волки, стоя у перевоза и на горах, – Бог и святой Борис не дали меня им в добычу; невредимы дошли мы до Переяславля».

Теперь Мономах видел, каким оказалось истинное лицо его двоюродного брата, бывшего друга и крестного отца двоих старших сыновей, князя Олега Святославича.

Заразная смертоносная эпидемия, смерть великого князя, катастрофическое военное поражение на Стугне, длительные опустошительные половецкие нашествия, князь-душегуб из Рюрикова рода Олег Гориславич – это те беды, которые выпали на долю Русской земли за ближайшие два года. Вся Русь изнемогала. Много населения умерло во время эпидемии, десятки тысяч людей убито, покалечено или уведено в плен половцами; военная сила приграничных со степью княжеств трагически погибла на Стугне; сотни городов, сел, деревень превращены в пепел. Все думали: когда же наконец закончатся все эти бедствия?

Оказалось, что горькая чаша, предназначенная судьбой для Руси, еще не испита сполна. 26 августа 1094 года пришла саранча на Русскую землю. Такого количества этих тварей не помнили люди испокон веков. Саранча под самый корень уничтожила не только поля с хлебами и житом, но даже простую траву и листья на деревьях. В конце августа ничего зеленого человеческий глаз не мог найти во всей округе.

Это было одно из самых мучительных наказаний всему роду человеческому на Русской земле. Вездесущая саранча исчезала, а после нее, как туман, все заволакивал беспощадный голод. У населения уничтожен весь урожай, в считаные дни каждый житель ощутил на своем горле смертельную хватку голода. Кони, коровы, овцы, козы и прочий домашний скот ржали и ревели, блеяли и гоготали от бескормицы. В поисках пропитания животные обгрызали кору деревьев, вырывали копытами из земли коренья и грызли их. Деревья стали засыхать. Начался падеж домашнего скота. Люди не знали, что для них страшнее: сосущая неизгладимая бескормица сегодня или медленная мучительная голодная смерть завтра. О посевах хлеба и жита на следующий год никто даже и не думал. Все мысли были о том, чем бы сегодня насытиться.

В такой атмосфере князь Владимир Мономах со своей семьей и еще несколькими десятками близких людей должен был начинать жизнь с чистого листа в разрушенном, разоренном и голодном Переяславле.

Получив Чернигов, князь Олег не унимался. Ему хотелось как можно больше власти. Едва Мономах дошел до Переяславля, как прискакал гонец из Чернигова. Олег грозил пустить свою половецкую свору сначала на Переяславскую землю, а затем пойти на Новгород, если Мономах не согласится отдать этот важный город его брату, Давыду Святославичу. Владимир пожалел невинных людей, которые могли пасть от этой очередной эгоистической войны, и согласился отдать Новгород. К своему старшему сыну Мстиславу Мономах отправил гонца и сообщал, что ему необходимо перейти на княжение в Ростов. Мстислав спокойно и покорно принял волю отца и стал собираться к переезду в Ростов. Однако жителей Новгорода совершенно не обрадовали эти новости. Они понимали, что эти перемены – дело рук Олега Гориславича и что ни к чему хорошему они не приведут. Новгородцы уже однажды изгоняли от себя одного из братьев Святославичей, Глеба, теперь же они высказались резко против перемен у себя во власти и не хотели отпускать от себя князя Мстислава. За шесть лет правления этого молодого, доброго, отзывчивого, умного, волевого и храброго князя новгородцы привыкли к нему и считали его чуть ли не своим родным, говорили даже, что «они сами себе его вырастили» и что Мстислав «их князь».

Новгородский князь Мстислав, помимо того что был верным и преданным сыном своего отца, выполнял волю Мономаха, понимал, что в случае отказа уступить Новгород Святославичам прольется много невинной крови, а этого добрый Мстислав не хотел.

Переход на княжение в Ростов не смутил Мстислава, хотя он и привык уже к Новгороду и его жителям. Он, как и его отец, князь Владимир Мономах, готов был править где угодно, лишь бы во благо Отечества. Ранило душу молодого князя совсем другое. Всеми любимый Лучезар, служивший двадцать лет верой и правдой Мономаху и уже шесть лет его старшему сыну Мстиславу, да и всему Новгороду, в ежедневных трудах и заботах совсем не заметил, как к нему подкралась старость. Сейчас же, увидев, как сильно прикипели душой и сердцем все жители Новгорода к его воспитаннику, молодому князю Мстиславу, Лучезар, как много лет назад при Владимире Мономахе Твердислав, понял, что с честью выполнил возложенную на него миссию. Он вырастил доброго, заботливого, умного, мужественного, храброго, сильного волей и сильного духом князя. Больше ему, Лучезару, при князе Мстиславе делать нечего. Пора на покой. В тихую гавань Печерского монастыря. Постараться за оставшееся в жизни время хоть немного отмолить содеянные вольно или невольно грехи да помолиться о мире, спокойствии и благополучии во всей Русской земле.

Не скрывая слез, князь Мстислав принял решение своего верного и надежного, почти что родного Лучезара. Высокий, широкоплечий, седовласый боярин, прославленный воевода, грозный витязь для всех врагов Отечества, душа и сердце дружины и любого коллектива. Лучезар подбодрил своего князя, сказав, что всему свое время и что рано или поздно, хотят ли того люди или нет, приходится расставаться. Прощаясь с Мстиславом, Лучезар рекомендовал на свое место молодого воеводу Добрыню. Добрыня – дружинник лет 35 от роду, со светлыми, немного вьющимися волосами, добрыми большими голубыми глазами, густой светлой бородой. В добрую минуту с ласковой улыбкой на овальном с правильными чертами лице, в моменты гнева лицо его будто бы каменело, взгляд немного прищуривался и пронзал противника насквозь. Ростом он был высок, косая сажень в плечах, кулаки таких размеров, что если под них попадешь, то это будет раз и навсегда. По характеру Добрыня был спокоен, отзывчив и приветлив. Слабого в обиду никогда не даст, противников уважал, но стоял против них крепко. Сам в бою бился мужественно и стойко, дружину подбадривал и вел за собой вперед. Несмотря на свой молодой возраст, был умен, опытен и житейски мудр. Среди товарищей имел непререкаемый авторитет. Его уважали, а если чувствовали за собой какую оплошность, откровенно боялись. Все знали, что Добрыня добрый в миру, суровый, но справедливый в суду.

Мстислав хорошо знал Добрыню. Рекомендация Лучезара для Добрыни была наивысшей наградой за добрую службу от старого друга. Лучезар отказался от каких-либо пышных торжественных проводов и дорогих подарков. Еще вчера знатный житель Новгорода и всей Руси, сегодня седовласый пожилой мужчина, с добрым, испещренным морщинами и шрамами лицом и с длинной белоснежной бородой. Лучезар оделся, как десятки тысяч русских смердов, закинул узелок с горбушкой хлеба на плечо, взял длинную тоненькую тросточку и пошел навстречу зову своей души. Туда, где много лет назад нашел свой последний покой инок Печерского монастыря Лазарь, в миру Твердислав.

Прошло полгода, как Владимир Мономах с семьей и близкими ему людьми перешли из Чернигова в Переяславль. Не только город, но и вся Переяславская земля лежала в руинах. Сразу по прибытии Мономах направил всю свою силу, энергию, опыт, знания и умения на восстановление Переяславского княжества. Владимир не жалел денег из своей казны, не жалел сил и здоровья, денно и нощно объезжая села и деревни, собирая у себя для советов дружинников, бояр и тиунов. Все трудились не покладая рук. Дел было немерено. Голод стоял на пороге каждой семьи. Дома и хозяйственные постройки были сожжены. Население значительно уменьшилось. Многие люди погибли или были уведены в плен, среди оставшегося населения было много калек и инвалидов. Поголовье домашнего скота было либо угнано в степь, либо погибло в пожарах. От княжеской дружины осталась пара десятков воинов. Сильный духом и сильный волей князь Владимир Мономах не сдавался и не отчаивался. Трудности и невзгоды еще больше закаляли его. Энергия, сила и уверенность от князя передавалась его ближнему окружению. От них по цепочке медленно, но верно они стали распространяться по всему Переяславскому княжеству. Былой, проверенной двумя десятилетиями тройки из верных и надежных Лучезара, Ставра и Ратибора больше не было. Но Мономах не оставался в одиночестве. На смену умному, грамотному и мудрому Лучезару Владимир привлек к себе поближе сорокапятилетнего рыжеволосого, стройного красавца – воеводу Георгия. Вместо богатыря Ставра Мономах теперь вверял свою дружину опытному, мужественному, храброму и проницательному Дмитру Иворовичу. Невысокого роста воевода Дмитр, лет 35 от роду, косая сажень в плечах, с добрым, простым и ласковым лицом, украшенным шикарной пушистой бородой, был одним из лучших на Руси мастеров воинского искусства.

И вот теперь князь Владимир Мономах со своими надежными Ратибором, Георгием и Дмитром Иворовичем изо всех сил пытались вдохнуть жизнь в опустошенный Переяславский край.

Было тяжело. Очень тяжело. Несмотря на все трудности, тяготы и невзгоды, Мономах и все Переяславское княжество понемножечку, помаленечку, шаг за шагом непреклонно налаживали жизнь и быт. Был бы мир на земле, здоровье и желание у людей, тогда все будет по плечу. В мирное время, если человек физически, морально и душевно здоров, дело встает только за желанием. Если будет желание – сильное, большое, настоящее желание, – то человек сможет из кожи вот вылезти, горы сдвинуть для достижения цели. Здоровьем, слава Богу, Мономах был наделен; желания возродить жизнь на родной Переяславской земле, да и во всей Руси, у него было хоть отбавляй. Вставал вопрос о мирном небе над головой. Тут-то и подкралась очередная проверка на прочность к переяславским воротам, точнее, даже не подкралась, а самым наглым образом ворвалась с диким степным гиканьем, стуча кровавой саблей в дверь.

В феврале 1095 года нежданно-негаданно у самых стен Переяславля во главе своих хищническо-грабительских шаек объявились два половецких хана – Китан и Итларь.

Несмотря на то что не прошло и года, как великий князь Святополк Изяславич отдал огромное количество золота, серебра, драгоценной посуды, дорогих одежд, тканей, мехов, многотысячные табуны домашнего скота в обмен на мир со всей Русской землей, эти два алчных хана подступили к стенам Переяславля с требованием выплатить им богатства для заключения очередного мира. Сколько раз можно было покупать этот мир и насколько долговечным он будет, никто не мог знать. Владимир Мономах о заключении этих миров позже написал так: «И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце, и без отца, и раздаривал много скота и много одежды своей». Ханы Китан и Итларь грозили, что если Мономах им не заплатит, то они сожгут город и все Переяславское княжество.

«Бог мой! – подумал Мономах. – Что вы собираетесь жечь? Угли с прошлогоднего вашего нашествия едва успели скрыться под снегом. Люди в землянках лютую зиму коротают оттого, что не успели ничего построить. Да и некому строить. Кому руку, а кому ногу вы же саблей и отрубили. В плен кого вы брать собрались? Безруких да безногих? Кого вы грабить хотите? У людей ни гроша не осталось из средств к существованию. С голоду несчастные пухнут и медленной голодной смертью помирают. Тихо уснет человек, да и не проснется. И поди разбери: от голода или от холода он умер? Да и кто в этом разбираться будет? Только и скажут близкие ему люди: “Ну наконец отмучился несчастный”. Что до моей казны, так я ее никогда и не берег, ни от кого не прятал. Вот и сейчас все до копейки нуждающимся людям раздал. Будем биться. Да, придется биться. Только вот жаль, нас всего пара десятков, кто меч в руках держать может. Но мы в грязь лицом не ударим. Не посрамим Отечество наше. Грудью хоть на немного, да защитим слабых и обездоленных. Если бы можно было, я сам лично, да и каждый из братьев-воинов моих, выходил бы с вами в поле чистое один на один. Тогда бы да. Здесь бы ваши поганые кости и остались воронам на съедение. Только вот нет. Не ведома вам ни честь, ни совесть. Стаей гиен да шакалов только и можете нападать на одного, да для вас желательнее, чтобы этот один был безоружен, а еще лучше, чтобы это женщина была, или старик, или дите малое. Вот тогда да. Ваша стихия. Тут вы во всей своей мерзкой красе. С гиканьем да с визгом налетаете, рубите, калечите, унижаете да издеваетесь. Ну ничего, ничего. Придет время, враги рода человеческого. Ибо сказано: “Какою мерою мерите, такою и вам будет отмерено”».

Половцы грозили и требовали, Мономах тянул время. Он успел отправить гонца за помощью в Киев, к великому князю Святополку Изяславичу. Половецкие ханы предложили обменяться аманатами – почетными заложниками от двух противостоящих сторон. Во избежание каких-либо непредвиденностей в Переяславль должны были войти безоружные хан Итларь и знатнейшие половецкие воины. От Мономаха в половецкий стан к хану Китану требовали в качестве такого же заложника княжеского сына, семилетнего Святослава. Практика обмена аманатами широко применялась в то время, только вот сам князь Владимир и тем более его семья впервые столкнулись с этим. В том случае, если спорный вопрос решался миром, аманаты возвращались целыми и невредимыми, но если договориться не получалось, тогда почетные заложники рисковали своей жизнью. Ответа из Киева все еще не было. Мономах ждал, надеялся на помощь деньгами или войском. Рано утром хан Итларь в сопровождении знатнейших половцев подступил к воротам Переяславля. Мономах стоял на крепостной стене.

– Ну что? Князь! – закричал хан Итларь. – Смотри, я и мои люди без оружия. Впустишь нас в город и отдашь брату моему, хану Китану, своего сына в обмен на мою голову или мы начинаем войну?

Сердце Мономаха сжалось. Никогда в жизни он еще не вставал перед таким выбором. Что делать? Как поступить? Это же сын. Родной семилетний сын. Как можно отдать его в лапы этим диким хищникам? А на другой чаше весов – десятки тысяч жизней беззащитных жителей всего Переяславского княжества. Те люди, которых он с тринадцати лет изо всех сил старается беречь и защищать. Отказ половцам сейчас означает гибель этих невинных людей, потому что, если он вступит в бой со своей малочисленной дружиной, все равно не сможет защитить ни Переяславль, ни его округу. Кочевники хорошо знают, что военная мощь Мономаха сейчас слаба, как никогда ранее, оттого так нагло и напирают. Как бы ни было больно отцовскому сердцу, в конце концов князь Владимир Мономах, который должен защищать не только свою семью, но и тысячи семей всего своего удела, решился на обмен аманатами. Он сказал, что скоро малолетний княжич выедет из города и пойдет в лагерь хана Китана.

Ужасу Гиты не было предела. Она свыклась с мыслью, что подросшие сыновья уезжают на самостоятельные княжения в другие города, но сейчас было совсем другое дело. Мать и отец должны были добровольно отправить своего семилетнего сына в лагерь вооруженных половцев. Что взбредет им в голову? Вдруг не получится договориться? Тогда все. Получается, что родные мать и отец отправляют своего малолетнего сына на верную смерть. При одной этой мысли сердце Гиты обливалось кровью. С трудом сдерживая слезы, молча, чтобы голос не выдал страданий материнского сердца, Гита собирала сына в опасный путь. Мономаху было вдвойне тяжелее. Он, любящий отец и муж, отправлял своего сына, будто агнца на заклание. В голове мгновенными вспышками роились мысли. Вспомнил Владимир, как впервые отец рассказал о трагической судьбе Гиты, у которой погибли отец, мать и оба родных брата, как он дал себе слово беречь свою хрупкую и беззащитную жену. Вспомнил рождение их первого сына. Вспомнил то самое гнездо ласточки под козырьком его терема в Турове, которое так умилило сердце князя. Мгновенно пролетела перед глазами еще совсем короткая, семилетняя жизнь сына Святослава. И что теперь? Теперь он – тот, кто обещал заботиться о жене и детях, – отправляет своего сына в вооруженный вражеский лагерь. Нет, не о том он всю свою сознательную жизнь думал и не на то надеялся. Не для того он в лютую стужу, испепеляющую жару, метель, град и проливной дождь сотни раз мчался сутками из одного конца Руси в другой. Как же так получилось? Почему он сам, его семья, Переяславское княжество и вся Русь оказались в таком катастрофическом положении?

Всему виной была вездесущая межкняжеская вражда. Каждый сам за себя и каждый сам по себе. Хотя поодиночке они ничего из себя не представляют и практически ничего не стоят. Вот и сейчас к самым воротам Переяславля пришли половцы и наглым образом требуют себе в заложники княжеского сына. А почему они так себя ведут? Почему они думают, что им все дозволено? Это случилось не сегодня и не вчера. Десятки лет межкняжеских обид, войн, недопонимания, недоверия и вражды. Вот что привело к этому. Последним штрихом всего этого была катастрофа на Стугне, которая случилась из-за алчности и гордыни Святополка. Затем испепеляющее нашествие Олега из Тмутаракани на Черниговские земли все с теми же половцами. Вот и пришло время пожинать плоды своей вражды друг с другом. Половцы вкрай обнаглели. Потеряли всякий страх. Они уверены, что Переяславлю сейчас никто не поможет. Ну, заключит Переяславль с ними мир, как меньше года назад заключил этот же мир за всю Русскую землю Святополк. Что с того? Разве этот мир их будет как-то удерживать или ограничивать? Нет, конечно. Через несколько месяцев, этой же осенью, ничего не боясь, они с визгом и гиканьем нападут не на Переяславль, так на Киев, не на Киев, так на Чернигов. Какая разница, какой именно город в очередной раз будет стерт с лица земли? Это все Русь. Родная, милая душе и сердцу наша Русская земля. Нет, надо срочно что-то предпринимать. Прежде всего объединить всех князей, тогда и за половцев можно будет взяться. Сплоченные русские дружины – страшная сила. Сила, с которой не только половцы, но и поляки, венгры и даже Византия считаются. Решено. Надо сплотить между собою князей. Только вот это все будет позже, а пока нужно решить проблемы сегодняшнего дня.

С ответом от Святополка приехал златовласый киевский здоровяк воевода Славята. Он сообщил Мономаху, что Киев ни деньгами, ни оружием помочь не может.

«Вот тебе и объединились, вот и сплотились для отпора беде. Ладно. Нет так нет. Трудности все равно надо преодолевать. Нет таких трудностей, которые бы не разрешались. Какие-то легче, какие-то сложнее, но главное, что все преодолимо», – думал Владимир.

Мономах собрал на совет воевод и бояр, пригласили туда же и прибывшего из Киева воеводу Славяту. Вопрос был до боли простой: что делать? Княжич Святослав был готов поехать во вражеский лагерь, да и наглый Итларь уже все ворота побил с требованием впустить его в город, грозя в случае отказа начать войну. Денег для покупки этого самого мира нет, войска для войны тоже нет. Напряженное молчание повисло в воздухе.

– А давайте с погаными рассчитаемся их же монетой, – вдруг сказал Славята.

– Какой монетой, ты о чем? – спросил его Мономах.

– Сколько они будут русскую кровь проливать! – разгорался воевода. – Давайте их перебьем!

– Как? Какими силами ты предлагаешь это сделать?

– Все просто, от этого и все очень сложно, – с хитрецой улыбнулся Славята.

– Давай, поведай нам свой простой и одновременно сложный план, – обратился к нему Мономах.

– Княже, хан Итларь сам со своими людьми без оружия к нам в город ломится, ведь никто его сюда не звал. Так пускай заходит да побольше шакалов своих с собой возьмет. Дадим им меда да вина побольше, пусть заливают свои луженые глотки. У другого хана, Китана, тоже войско уменьшится. Так вот, мы ночью сперва перебьем ничего не подозревающих Китана и тех, кто за городом в его стане останется, а наутро и жадного Итларя вместе с его воинами возьмем тепленькими, – все так же хитро улыбаясь, поведал свой план Славята.

Мономах нахмурился.

– Ты, видимо, воевода, устал в дороге, метель тебе в голову надула или по приезде успел согреться тем же медом да вином.

– Нет, княже. Как можно? Серьезно тебе говорю, перебьем поганых, и дело с концом.

– Да с каким концом?! – начал сердиться Мономах. – Ты сам слышишь, что предлагаешь? Безоружных впустить к себе в дом и перебить их! Где это видано, чтобы гостей на Русской земле били? А про сына моего ты не забыл? Напомню тебе, что Святослав в стане у хана Китана в этот момент находиться будет. Как думаешь, в случае опасности Китан блинами с маслом сына моего потчевать будет? – Мономах гневно стукнул кулаком по массивному дубовому столу.

– А ведь и вправду, княже, – начал вдруг разговор Ратибор, – до каких пор поганые будут кровь нашу пить? Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Да, ты прав. Гостям на Руси всегда почет и уважение. Так ведь разве ханы Китан и Итларь нам гости? Разве гости приходят с войском, угрожают войной, берут детей в заложники? Какие же это гости? Это поганые, во всей своей красе. А поганым и смерть поганая! Они грозят войной, если не заплатим им богатые дары. Так заплатили бы. Да только где же их взять? Прошлые войны и голод все высосали. Мы прекрасно знаем, что ты, княже, не только казну свою до копейки раздал нуждающимся, но и дорогую посуду с княжеского двора да украшения жены своей отдал ради восстановления жизни простого люда. Стало быть, платить нечем. Остается биться. Бой… – предвосхищенно улыбнулся прославленный воевода Ратибор. – Я люблю бой. Двадцать восемь лет я служу тебе, княже. Сотни битв прошли мы с тобой, и никто из нас ни разу не дрогнул. И теперь для меня честью будет встать с тобой спина к спине против поганых! Выйдем, княже, в поле чистое. Да только на это нас и хватит. Воинов у нас раз-два и обчелся. Положим мы головы свои во славу нашего любимого Отечества. А дальше что? Кто защитит наших детей, наших жен, родителей-стариков, если мы до единого погибнем? А если мы сейчас выйдем на бой, то только тому и быть. Ибо половцев намного, намного, княже, больше, чем нас. Я, как мало кто другой, княже, знаю твое любящее сердце и чистую душу. Да только сейчас, княже, не будет тебе в том греха, если ты так перебьешь поганых. Они же всегда, дав клятву о вечном мире, губят землю Русскую и беспрестанно проливают кровь людей невинных. Что же о сыне твоем, юном княжиче Святославе? Так он мне как родной. Я его на руках носил. Я видел, как он сделал первые шаги, слышал, как он стал лепетать первые слова, на коня, княже, на моего в три года ты его посадил. Разве может у меня не болеть сердце об этом семилетнем мальчике?! Так вот что я скажу тебе, княже. С твоим сыном Святославом во вражеский лагерь Китана поедет мой младший сын Фома, а старший, Ольбег, здесь с нами останется и крепко станет в защиту брата и всего Отечества нашего. Я знаю, княже, что ты любящий и любимый отец. Но знай, княже, что ты отец не только своим пятерым сыновьям, ты отец всему бедному люду переяславскому и всей многострадальной Руси. Сейчас некому, кроме тебя, княже, на Руси сплотить всех на благо Отечества и дать отпор ворогам, наседающим на грады и села наши. Уготовано тебе, княже, с твоим любящим сердцем, твоей белоснежной душой, разумом исполинским стать опорой и защитой всей Русской земли. Так будь же, княже, отцом всего Отечества нашего! Разбей хищников сегодня, затем объедини и сплоти всю Русь, вырви корень зла в Половецкой степи, дай возможность всем людям земли Русской жить в мире, согласии и благополучии! – Ратибор заканчивал свою речь возвышенным тоном со слезами на глазах.

В княжеских палатах повисла тишина. Мономах встал, молча прошел от стены к стене. На минуту вышел на морозный воздух в сени. Внутри все напряженно ожидали его ответа.

– Решено. Никому ни слова.

– Княже, я тебе головой отвечаю! – радостно вскрикнул Славята.

– К чему мне твоя голова? – в раздумьях ответил Мономах. – Сыновей, моего и Ратибора, береги, – твердо добавил Владимир. – На тебе, Славята, хан Китан с войском и наши дети. Ну а ты, – Мономах обратился к Ратибору, – прими на себя хана Итларя.

Сразу стали обдумывать предстоящие действия. Славята брал всех воинов, которые были в Переяславле, в том числе из другого мирного степного племени торков. Торки внешне походили на половцев и отлично говорили на их языке. Когда княжич Святослав поедет во вражеский лагерь, с крепостной стены будут следить, в каком именно шатре его разместят. Под покровом ночи Славята с торками и другими воинами должен освободить княжича и сына Ратибора, а затем перебить хана Китана и все его войско. Ратибору надлежало принять у себя на дворе хана Итларя и всех знатных половецких воинов. Обсудили все до мельчайших подробностей. Пришло время действовать.

Княжич Святослав и сын Ратибора Фома в сопровождении нескольких слуг выехали из города и поехали в стан хана Китана. Мономах, Ратибор и Славята зорче соколов наблюдали за детьми с крепостной стены. Почетных русских пленников встретили и разместили в одном из многочисленных шатров на краю лагеря. Шатер внешне ничем не отличался от сотен других. Но для сердец отцов, Владимира и Ратибора, он был совершенно особенный. В случае необходимости они хоть ночью, хоть днем с закрытыми глазами отличили бы его от всех остальных. У себя на дворе Ратибор принял хана Итларя и многих его воинов. До поздней ночи кормили и поили ненасытных половцев. Ели они немало, но больше пили мед и вино, которыми, не скупясь, поили их слуги Ратибора. Наконец ненасытные, наевшись и напившись, уснули. Вьюга выла темной февральской ночью. Воевода Славята со всеми переяславскими воинами и с дружественными торками уже который час вооруженные ждали сигнала для начала действия. В три часа ночи, именно в тот момент, когда снежная буря достигла своего апогея и не стало видно и слышно ничего на расстоянии нескольких метров, Славята повел воинов за крепостные стены. Мономах не находил себе места. Он вглядывался в ночную мглу, но там хоть глаз коли, ничего не видно. Ратибор успокаивал своего князя:

– Спокойно, княже, Славята не подведет. Сколько лет я его знаю, это мужественный и храбрый воевода, его хитринка и какое-то звериное чутье много раз выручали его самого и дружину из беды. Он предложил план, детально его обдумал. Значит, и выполнит дело нужным образом.

Не успел Ратибор это договорить, как у самых крепостных ворот откуда-то из снежной мглы вынырнул воин-торк, сопровождавший двух перепуганных мальчиков. С ним были сыновья Мономаха и Ратибора.

– Вот видишь, княже, и сынки наши уже сюда поспели, – улыбнувшись, похлопал по плечу Мономаха Ратибор, – правильно их отправил сразу Славята, пусть домой едут, нечего им смотреть, как вершится справедливая месть над кровопийцами и душегубами. Уж Славята им выдаст все, что они заслужили за долгие годы, ни одна мышь не ускользнет.

Еще через час с ханом Китаном и его войском все было кончено. Залитый вражеской кровью Славята доложил князю, что половецкий лагерь полностью уничтожен.

– Я свое дело сделал! – гордо выкрикнул Славята Ратибору. – Теперь твой черед, братец, отпотчуй как следует хана Итларя и всю его нечисть.

Наступило утро 24 февраля 1095 года. Невыспавшихся, хмельных половцев позвали к столу в специально для них отведенную просторную избу. Столы были заставлены едой, вином и медом. Половцы жадно стали наполнять до краев кубки чужим вином, есть истребованные для себя кушанья. Такой роскоши в столь голодное время ни Ратибор, ни сам Мономах не могли себе позволить. А хищники привыкли жить на широкую ногу, есть да пить в три горла, им и невдомек, каких трудов стоили эти пиры для жителей Переяславля. Как только вся половецкая свора во главе с ханом Итларем собралась в избе и начался очередной пир за чужой счет, Ратибор подал знак своим воинам. Двери избы закрыли. Заранее подпиленные доски на потолке распахнулись, и первую стрелу пустил прямо в сердце хану Итларю старший сын Ратибора Ольбег. Тут же были перебиты и все остальные степняки.

Осмыслив произошедшее, Мономах решил действовать. Не так, как раньше, защищаясь и гоняясь за половцами по всей Руси от одного пепелища к другому. Владимир решил сменить тактику и теперь наступать на половцев. Открыть войну на их территории в дикой степи. Сейчас, поздней зимой и ранней весной, кочевники были наиболее уязвимы. Вся сила половецкого войска заключалась в стремительной атаке их конницы. Кормление коней русских и половецких воинов отличалось кардинально. Если на Руси заготавливали сено и овес, которыми зимой кормили лошадей, то у половцев кони вынуждены были буквально выживать в зимнее время от бескормицы. Их хозяева не заготавливали никаких кормов, и истощенные животные, пытаясь спастись от голодной смерти, выбивали копытами из-под снега в степи жалкие остатки сухой травы и так влачили свое существование до весенней зелени. Поэтому именно сейчас, когда сила половецкого войска слаба и всадники на истощенных лошадях не могут представлять реальной угрозы, надо было идти в степь и там разорить змеиное логово, тем самым обезопасить себя на будущее.

Поход в дикую степь без подготовки в февральские и мартовские метели не сулил и русским воинам легкой прогулки за пряниками. Мономах понимал, что будет тяжело, очень тяжело, но это надо было сделать. Во благо будущего мира во всей Русской земле сегодня нужно было собрать волю и силы в кулак и идти во вражеское логово в неизведанную, опасную дикую степь.

Когда князь Владимир Мономах объявил воеводам, боярам и всей дружине о своем решении объединить войска Киева, Чернигова и Переяславля и идти походом в степь, его все единогласно поддержали. Всему русскому люду надоела эта вездесущая половецкая угроза. Неожиданный удар по врагу на их же территории обязан был увенчаться успехом. Мономах отправил гонцов к своим двоюродным братьям: Святополку в Киев и Олегу в Чернигов – с призывом объединиться и ударить по половцам. Славята вызвался вернуться в Киев и убедить великого князя Святополка Изяславича в необходимости этого похода. Ратибор, Дмитр Иворович и Георгий принялись готовить к походу свою немногочисленную переяславскую дружину. Через пару дней вернулись гонцы от братьев из Киева и Чернигова. Святополк сказал, что сам идет в поход во главе великокняжеской дружины. Олег, к удивлению Мономаха, согласился с ними выступить в поход, но просил братьев выдвигаться без него, с тем условием, что он чуть позже их догонит вместе с черниговским войском.

– Добре, княже, добре, – подбадривал Мономаха Ратибор, – большое дело сделаем, змею в ее же гнезде заколем, и русский землепашец без оглядки на степь со спокойной душой сможет в поле выходить да хлеб для своей семьи растить.

– Да, друже, – отвечал Мономах Ратибору, – давно пора это зло с корнем вырвать, чтобы не распространяло свои поганые щупальца по всей Русской земле.

Совсем скоро князь Владимир Мономах, оставив в городе на хозяйстве воеводу Георгия, впервые повел свою дружину зимой в неизведанную дикую степь. Еще через пару дней переяславская рать встретилась с киевской. Мономах и Святополк обнялись по-братски.

– Вот это да! Заварил ты кашу, брат, – улыбаясь, обратился к Мономаху Святополк. – Славята мне все подробно рассказал. Мудра головушка твоя! Ох мудра! Сколько лет мы то прячемся от половцев, то по хвостам бьем, пытаясь настигнуть их отряды после очередной смертоносной степной волны. Мало того что никому и в голову не пришло пойти бить степняков в их логове, а вот так в конце февраля выступить… Да, брат! Мужество твое, храбрость, решительность и уверенность в успехе достойны уважения.

Мономах и Святополк еще три дня прождали своего двоюродного брата Олега. Когда стало ясно, что черниговский князь не придет и войско свое в помощь не отправит, братья не стали больше терять времени и двинулись в тяжелый путь.

Шли налегке. Обозов и больших запасов с собой не брали, да и неоткуда было их взять в большом количестве. Голод и бескормица давали о себе знать. Первый день прошли легко. Отдохнув, двинулись дальше. Впереди всего войска князь Владимир Мономах отправил крепкий сторожевой отряд во главе с опытным воеводой Дмитром Иворовичем. На второй день усталость начала давать о себе знать. В середине третьего дня пути прискакал гонец из передового отряда и принес с собой начинающуюся пургу и долгожданные вести о половцах. Воевода Дмитр был в половине дня пути от основного войска, он сообщил князьям, что наконец удалось обнаружить логово врага. Князья и все войско, получив всплеск адреналина от этих новостей, позабыли об усталости и, не обращая внимания на усиливающуюся метель, продолжили путь. К вечеру в снежной мгле стали угадываться огоньки костров и силуэты половецких шатров. Мономах остановил войско. К ним подошел воевода Дмитр с передовым отрядом и подробно доложил своему князю о размещении врага. Привычного русскому глазу города, села или даже деревни не было. Весь половецкий стан представлял собой тысячи повозок, всевозможных кибиток и шатров и назывался половецкими вежами. Никаких валов, рвов и дубовых крепостных стен. Половцы жили здесь совершенно привольно, не ожидая никакой опасности. Решили остановиться на привал и ближе к утру ударить по неприятелю. Легли отдыхать, не разжигая костров, доспехи запретили снимать. Князь Владимир Мономах лично расставил стражу во избежание неожиданного удара неприятеля. Войско отдыхало. Мономах еще раз проверил бдительность сторожевых постов, подбодрил мерзнущих без костров воинов. Еще до наступления утра киевско-переяславское войско было готово к бою. Удар был столь внезапным, что половцы не успели опомниться. Желая на будущее обезопасить себя от смертоносных нашествий, неприятельских воинов в плен не брали.

Когда разбили эти вежи, возникла небольшая дискуссия между князьями. Святополк предлагал ограничиться этим и возвращаться домой. Мономах настаивал на необходимости продолжить поход вглубь степи.

На этот раз Святополк уступил силе воли и полководческому таланту Мономаха. Войско пошло дальше, уничтожая все новые и новые половецкие вежи. Только когда Мономах посчитал, что неприятель получил серьезный урон и в ближайшем будущем именно отсюда угрозы не будет, повел войско домой. Победа была полной и безоговорочной. Кроме огромного количества захваченного у половцев имущества, бесчисленных стад домашнего скота, были освобождены тысячи несчастных русских пленников, которых раз за разом половцы угоняли в степь. Когда-то похищенное половцами добро, которое вернули, тысячи спасенных невинных душ радовали князя Владимира Мономаха. Но еще больше его радовала мысль о том, что здесь и сейчас, объединив усилие только двух князей, Русь смогла перешагнуть психологический барьер, вторгнуться на вражескую территорию и выдать половцам по заслугам.

Подойдя к развилке дорог между Переяславлем и Киевом, братья, торжествуя военную, политическую, а главное – моральную победу, радостно обнялись.

– Начало положено, – сказал Мономах, – то ли еще будет, – добавил он, подмигнув Святополку.

Вернувшись из похода, Святополк и Мономах узнали неприятную новость. Их двоюродный брат, черниговский князь Олег Святославич, на словах обещал пойти с ними в поход, а на деле никуда и не собирался. Более того – у него укрылся и жил сын половецкого хана Итларя вместе со своим небольшим войском.

Святополк и Мономах стали слать письма Олегу в Чернигов, в которых просили его прекратить водить дружбу с половцами, забыть все прежние взаимные обиды и жить в мире и согласии. В ответ Олег юлил и писал общими пространными фразами.

Пока Мономах занимался общегосударственными делами войны и мира, его любящая и любимая жена занималась домашним очагом. Гита поддерживала связь с Данией, которая ее однажды приютила, и с другими Скандинавскими странами. Результатом ее общения с правящими династиями Скандинавских стран стало то, что летом того же 1095 года их старший сын, Мстислав Владимирович, правивший в это время в Ростове, женился на дочери шведского короля Кристине (Христине). Красавица и умница Кристина была завидной невестой, о ее руке и сердце мечтали многие видные женихи. Однако ее отец предпочел породниться с домом могущественного и знаменитого русского князя Владимира Мономаха. Кристина, высокая, стройная девушка, со светлыми длинными, до пояса, волосами, добрыми большими бездонно-голубыми глазами, со скромной чарующей улыбкой, прибыла с суровых берегов Швеции в не менее суровые ростовские дремучие леса. Молодые жених и невеста встретились, и тут же случилось то, что называется любовью с первого взгляда.

Пока Владимир Мономах и его жена Гита радовались счастливому браку их старшего сына Мстислава, в Курске, где правил их второй сын, Изяслав, стали появляться странные гости.

Богатырь Ставр, который уехал вместе с Изяславом в Курск, собирался на охоту. Его конь чем-то уколол копыто и стал хромать, поэтому воевода взял у своего дружинника молоденького, ретивого, еще толком не объезженного жеребца. Ставр хорошо разбирался в лошадях, и поэтому ему нравился этот дерзкий молодой скакун. Воевода закрепил колчан со стрелами и потянулся за лежавшим рядом луком.

– Здрав будь, боярин! – за спиной у Ставра раздался тоненький мерзкий крик, похожий на писк.

Жеребец дернулся и толкнул воеводу.

– Чего орешь? Оглашенный, – хмуро буркнул Ставр.

– А что, боярин, у князя твоего золотишко-то есть? – продолжал пищать незнакомец.

– Есть, да не про твою честь, – не оборачиваясь, ответил Ставр.

– Ох и хмурый ты, боярин, – не унимался незнакомец, – у меня есть погремушечки разные дорогие. У вас есть золотишко. Чай найдем общий язык. А, боярин?

– Отойди и не мешай, – отрезал Ставр.

– А что конек твой такой пугливый? – продолжал лезть с расспросами незнакомец.

– Конек мой еще молод и глуп. Такой же, как и ты, – не оборачиваясь, ответил Ставр.

– А ты думаешь, что старики навроде тебя умнее молодых? – язвительно кинул незнакомец.

Годы Ставра выдавала только лишь седина на голове да побольше в бороде. Его доброе красивое лицо с большими, широко открытыми глазами и мясистым носом картошкой слегка покрылось паутиной морщинок. Касаемо физического здоровья воеводы – здесь он мог и десятку молодых дружинников фору дать. Слова незнакомца о его старости задели Ставра.

– Послушай, торгаш, я на охоту собирался, – Ставр вынул из ножен охотничий нож, по размерам похожий на меч, – так вот, теперь думаю, стоит ли в лес ехать или прямо тут дичь заколоть? А, торгаш? – Ставр сделал шаг навстречу незнакомцу. Тот попятился с выпученными глазами и чуть не споткнулся.

– Ладно, ладно, воевода, езжай, конечно, куда ты там собирался, – испуганно, быстро запищал незнакомец.

Ставр взял копье, мгновенно вскочил на коня, толкнул его в бока своими огромными сапогами так, что жеребец взметнулся на дыбы, и умчался в сторону леса.

О профессии незнакомца Ставр угадал. Это был проезжий купец из Польши. Неведомо, каким ветром его занесло в Курск. Да только он весь день ходил по городу, присматривался и обо всем расспрашивал. Ростом чуть больше метра, с грязными засаленными волосами, с плешивой, будто бы выдранной клоками бородой, с крупной бородавкой на правой щеке, он быстро примелькался всем местным жителям. Этот польский купец по имени Мабута так и тянулся к княжескому двору, но не знал, как без знакомств попасть туда. В то время, когда всем приметный Мабута подъехал на своей серенькой худой лошаденке к княжескому двору, Ставр вернулся с охоты.

– О-о-о! Воевода, – ехидно улыбаясь, начал Мабута, – ну, как охота?

Купец не знал, что заяц выскочил из-под самых копыт коня, и тот неожиданно вскочил на дыбы и чуть не сбросил с себя Ставра, да и с дичью сегодня в лесу не повезло. Настроение у Ставра было не самое лучшее. Воевода еще не успел ответить про охоту, как назойливый Мабута, улыбаясь своими кривыми и гнилыми зубами, снова продолжил расспрашивать.

– Ну так что, воевода, золотишко-то у тебя есть? На мое барахлишко менять будешь? – улыбаясь, пытался завязать разговор Мабута.

– Вместо того чтобы о чужом золоте думать, своего коня лучше бы накормил, а то худой он у тебя, как моя жизнь.

– Да ладно тебе, воевода, не прибедняйся. Пока ты там по лесам комаров кормил, я уж все о городе узнал. Неплохо вы тут устроились. Стало быть, будет с кого золотишка-то стрясти, – улыбаясь, продолжал польский купец.

Богатырь соскочил со своего коня, медленно взял копье в руки.

– Смотрю я на тебя, торгаш, – с явным отвращением начал говорить Ставр, – и думаю: неужели ты такой тупой? Неужели в бессмертие веришь? Все что-то скалишься. Вот я сейчас тебя своим копьем сниму с коня на землю, тебе сразу грустнее станет.

– Ну! Пошли, Гнедой! – в панике прокричал Мабута своему коню, ударяя его по бокам и нервно дергая поводья уздечки. – С этим ворчуном каши не сваришь.

Знакомство воеводы с купцом явно не задалось, и они разошлись в разные стороны, оставшись друг о друге не лучшего мнения.

В Новгороде уже больше года правил брат черниговского князя Олега Святославича, Давыд. Он отличался от Олега своим миролюбием и религиозностью. Новый новгородский князь не стремился к светской власти. Все свое время высокий, полный и даже немного тучный, светловолосый, с длинной бородой-лопатой, князь Давыд Святославич проводил на церковных службах или в чтении религиозных книг. Своенравных новгородцев, у которых, наоборот, жизнь кипела, как в котле, не устраивало отрешение князя от управленческих дел. Ситуацию усугубляло то, что в городе если не князь, то все равно кто-то правил. Этими кем-то были бояре, которые пришли в Новгород вместе с князем Давыдом. Они кардинально отличались от своего князя – хитрили, увлекались самоуправством, не пропускали лишнюю гривну мимо своего кармана. Чтобы не обидеть себя любимых, нарушали законные интересы местных жителей. Их поведение отчасти объяснялось тем, что непосредственно с князем Давыдом они ничего общего и не имели. Этими боярами щедро снабдил брата черниговский князь Олег Святославич. Мастерству хитрить и обманывать простых людей бояре учились под началом Олега, когда он шестнадцать лет правил в Тмутаракани. Ситуация в Новгороде накалялась. Новгородцы испокон веков довольно вольнолюбивый и своенравный народ. Редко у них не возникало конфликтов с князем. Вот и сейчас они не стали долго терпеть и указали на дверь князю Давыду Святославичу в самом начале 1096 года. Верный своему миролюбию, Давыд не стал конфликтовать, собрался и тихо-мирно отправился к брату в Чернигов. Олег Святославич пришел в бешенство, узнав, что новгородцы выгнали его брата. Он снарядил дружину и велел воинам силой меча вернуть новгородский стол брату. Новгородцы тоже не лыком шиты. Они привыкли отстаивать свои решения, поэтому были готовы даже взяться за оружие. За этим дело не станет. Для начала жители Новгорода решили ограничиться переговорами. Они отправили послов к Давыду с коротким и ясным требованием: «Не ходи к нам!» – Давыд, не желая развязывать конфликт, распустил войско, а сам тихо и мирно пошел править в Смоленск.

Избавившись от неугодного князя, а скорее от засилья его наглых и вороватых бояр, новгородцы собрали вече, на котором единогласно решили вернуть к себе на престол «выращенного ими с мальства, любимого князя Мстислава Владимировича».

Старший сын Владимира Мономаха за полтора года княжения в дремучем и суровом Ростове, как когда-то его отец, привык к этим на первый взгляд хмурым и угрюмым местным жителям. Первый год своего ростовского княжения Мстислав энергично поправлял хозяйственные дела, пришедшие в упадок за долгие годы правления здесь княжеских наместников. Потом, с прибытием любимой супруги Кристины, Мстислав вовсе расцвел и был готов оставаться в этих дремучих лесах сколько понадобится во благо Отчизне.

Когда прибыло посольство из Новгорода, чтобы просить Мстислава вернуться к ним на княжение, молодой князь удивился. Он поблагодарил всех жителей Новгорода за оказанное доверие, но идти к ним отказался. Причина отказа была предельно проста. Если бы Мстислав сразу же вернулся в Новгород, то его отец, Владимир Мономах, черниговский князь Олег и великий князь Святополк расценили бы это как самоуправство. Мстислав не хотел столь опрометчивым поступком обострить политическую, а вместе с ней и военную обстановку во всей Руси. Договоренность о его переходе из Новгорода в Ростов была у его отца и двух дядей: Олега и Святополка. Вот пусть теперь они как старшие в Рюриковом роде и решают, кто будет править в Новгороде. Новгородское посольство выслушало обоснованный и аргументированный отказ князя Мстислава Владимировича и, не откладывая дело в долгий ящик, сразу из Ростова пошло не обратно в Новгород, а к Святополку, Олегу и Владимиру. Спустя два месяца хождений, согласований, споров, торгов и убеждений новгородцы добились своего, и теперь их любимый Мстислав мог на законных основаниях идти княжить в Новгород. Старший сын Мономаха не стал противиться воле новгородцев, отца и двух дядей и после непродолжительных сборов вместе с любимой супругой Кристиной, с верной и преданной дружиной, возглавляемой воеводой Добрыней, вернулся в Новгород.

В Курске хитрый прилипало, польский купец Мабута, день за днем, шаг за шагом втирался в доверие к молодому князю Изяславу. Он уже сам неплохо освоился в городе и обустроил десяток подобных себе друзей-земляков. Ставра эта компашка откровенно раздражала. Он остерегал князя, просил не общаться с ними и уж тем более ни на грош не верить. Предупреждал, что общение с такими циничными подлецами и подонками ни к чему хорошему не приведет. Видя, что молодой князь не слушает его и все больше сближается с торгашами, Ставр в присутствии Изяслава и поляков сказал, что, если эти якобы купцы не прекратят тянуть к князю свои грязные лапы, он всю эту алчную свору попросту перебьет.

– Устал я, княже, возиться тут с этой нечистью. На кой ляд они тебе сдались? Разве ты не видишь, у них на лбу написано, что они проходимцы? Темница по ним плачет, и это в лучшем случае, а ты их, как сор с улицы, к себе в терем тащишь. Не дело это, княже. Гони их в три шеи. А не то я погоню. Да так, что на их шеях уж и не останется ничего.

– Друг мой Ставр, я понимаю, что ты заботишься обо мне и переживаешь за меня, как отец родной. Я очень ценю это и благодарен тебе. Но не будь столь суров к Мабуте и его товарищам. Они предприимчивые и немного своеобразные люди, только и всего.

– Немного своеобразные?! – начал вскипать Ставр. – Да у всей моей дружины пальцев не хватит перечислить все их паскудства! А ты это называешь «немного своеобразные»?!

– Ну не сердись, прошу тебя, присядь, отдохни. Чем тебе эти люди так не милы?

– Ослеп ты, что ли, княже? Или зельем тебя каким приворожили? Скоты это! А не люди! Эти твари душу дьяволу за, как они выражаются, «золотишко», будь им неладно, продадут! Да если и вовсе есть там душа-то. Душонки, поди, и то нет! Они и мать родную за свое поганое «золотишко» продадут! Остерегайся их, княже! Ей-богу, остерегайся! Помяни мое слово, ничего хорошего от них ждать не следует! А еще лучше – гони! Гони их куда подальше! Княже, я тебя как отец родной прошу, не слушай этих дьяволов в человеческой плоти. Разве я тебе или отцу твоему за тридцать лет службы когда чего дурного пожелал? Сказал? Или сделал?

– Ну что ты, что ты, Ставрушка. Не серчай. Я же говорю, ты люб мне и дорог, как отец родной.

– Так что ж ты тогда издеваешься надо мной? Почто к этой нечисти ластишься?! Того и гляди не сегодня так завтра в тереме у себя поселишь?!

– Ну, это ты преувеличиваешь. Не серчай, друг любезный.

– А известно ли тебе, княже, что эти демоны только за полгода, что у нас в городе ошиваются, натворили?

– Знаю, знаю, что опять начнешь пальцы загибать да грехи их перечислять. Да только врут люди и наговаривают.

– Наговаривают?! – Ставр вскочил в гневе. – Не-е-ет! Да ты и впрямь издеваться вздумал! Али подменили тебя, княже? А то, что я своими глазами видел? С этим как прикажешь быть? Или выколоть глаза мои бесстыжие? Чтобы не наговаривали на это исчадье ада? А, княже? – Ставр стал нервно ходить из стороны в сторону. – Ах, глаза мои, глазенки, да как же они от стыда-то не лопнут? Ведь это же не Мабута с подельниками вчера насмерть юродивого возле храма собаками разорвал за то, что он им их проклятого «золотишка» не дал?! Он, может быть, и дал бы! Только где взять юродивому, которому милостыню у храма прихожане подают? Не-е-ет… Это наговор! А не поляки ли три дня назад на торговой площади слепого обокрали? Когда им за это на месте толпа мужиков хотела суд честной править, а они у тебя на дворе спрятались. Тоже наговор?! Не было такого?! А может, не поляки на прошлой неделе…

– Стой, стой, стой. Остановись, Ставр.

– А ты меня, княже, не останавливай! Или стыдно правде в глаза смотреть?! Так это хорошо! Значит, совесть есть у тебя, княже. Так почто ж ты меня этими неправдами да беззакониями на старости лет опозорить решил? Головы седой моей не устыдился? Что я отцу твоему скажу? Что я сам себе скажу? Я сон и аппетит потерял! Мне людям стыдно в глаза посмотреть! Что ты творишь?! Опомнись, пока не совсем еще поздно! Уж не за тем меня твой отец с тобой посылал, чтобы ты стыдом, позором да беззаконием меня, его, деда и весь добрый род свой уничтожил! Я сегодня же отцу все напишу! Пусть он тебя с первым же гонцом вызовет к себе да выпорет, как мальчишку нашкодившего, да так, чтобы неделю сесть не мог! А потом в темницу отправит, как укрывателя беззакония! Разве этому тебя учили и так воспитывали? Прихлебалам твоим торговым я лично головы посрубаю. А потом на покой уеду, в Печерский монастырь, к своему брату Лучезару.

Ставр схватил шапку и вышел из княжеского терема. Тут же на крыльце стоял Мабута, как всегда, ехидно улыбаясь, подслушивал разговор Ставра с князем Изяславом.

– На ловца и зверь бежит! – грозно рявкнул Ставр и схватился за рукоять меча.

– Пощади! Не губи! Не убивай, воевода! – неистово завизжал, ползая на коленях по снегу, поляк.

На улицу выбежал князь Изяслав.

– Ставр, остановись! Прошу тебя! Не руби его!

Ставр резко вставил обратно меч в ножны.

– Ну, ничего! Недолго вам осталось! Скоро ваша власть кончится. Как только обо всем узнает отец твой, князь Владимир, – гневно бросил Ставр и стал уходить.

– Погоди, погоди, воевода! – вцепился в руку Ставра Мабута. – Знаю, ты меня и братьев моих недолюбливаешь, но давай поговорим, прошу тебя!

– Я тебя, ничтожный червь, скоро полюблю намного больше, чем сейчас. Когда вам всем воздастся по вашим поганым заслугам. Когда вам головы срубят или повесят где-нибудь у дороги, чтобы другим, подобным вам, ворам, кровопийцам и христопродавцам, неповадно было. Вот тогда вы мне действительно будете намного милее.

– Давай поговорим, воевода, молю тебя! – продолжал причитать своим мерзким голоском поляк.

– Если ты, пес шелудивый, сейчас же не отпустишь мою руку, ты до честного суда князя Владимира не доживешь, потому что я тебе здесь же кадык вырву, – скрипя зубами и испепеляя гневными глазами Мабуту, процедил Ставр.

Мабута как ошпаренный отскочил от Ставра, но остался сидеть в двух метрах перед ним на коленях.

– Умоляю тебя, воевода, пойдем поговорим, – продолжал пискляво щебетать купец.

– И в самом деле, Ставр, поговори с ним, – поддержал своего нового друга Изяслав, – может, вы поймете друг друга.

– А кому тут что непонятно? С первым же гонцом из Переяславля – ты к отцу. Он там твою судьбу решит. Этому, – Ставр пнул сапогом снег в сторону Мабуты, – я здесь голову отрублю или повешу, там видно будет. Потом свою повинную седую голову понесу к твоему отцу за то, что не углядел за тобой и позволил этим бесам околдовать тебя. Ежели отец твой меня простит, то, как и собирался, уйду отмаливать грехи в Печерский монастырь. Ну а ежели не простит… Что ж, его воля. Я сам вижу, что виноват в том, что не заколол этого ирода при первой же встрече и упустил, как он похитил у тебя сердце и душу.

– Поговори с ним, Ставр, прошу тебя, – настаивал Изяслав.

– Ну да ладно. Что ты мне напоследок лепетать собрался? Без слов шкуру твою поганую насквозь по делам твоим грязным вижу.

– Пройдем ко мне в дом, воевода, молю тебя, – чуть заметно лукаво улыбнулся поляк.

– Сходи, Ставр, я тоже тебя прошу, – добавил Изяслав.

– Эх, грехи мои тяжкие да головушка седая. Дожил… – с нескрываемым отвращением проговорил Ставр, – рассусоливаюсь с таким… Эх, ладно, пошли, душонка твоя подлючая.

Чужое золото уже давно затмило глаза и разум Мабуты и его собратьев. Поэтому они, не выбирая методов и способов достижения своих грязных далекоидущих планов, решили действовать напролом. Только один Ставр и преграждал им путь.

Польские купцы купили дом рядом с княжеским двором. Просторный, украшенный красивой резьбой. С улицы дом выглядел очень солидно. Мабута и Ставр вошли внутрь. Воевода остановился в сенях.

– Что ж ты, торгаш, в грязи такой живешь? Я думал, ты только сам внешне выглядишь свиноподобно. Хотел в баню тебя загнать или в прорубь окунуть, а, оказывается, ты еще и живешь как скот в хлеву. Все на чужое добро заришься, а до себя да до собственного дома и руки не доходят.

– Не серчай, воевода, приберемся как-нибудь. Хозяйки ведь наши дома остались, а мы вот здесь с сотоварищами по купеческому ремеслу время коротаем, – с улыбкой отговорился Мабута.

– Так чего хотел? – строго спросил Ставр.

– Сейчас, сейчас, воевода, присаживайся пока, я мигом вернусь.

В просторной комнате впереди в полумраке виднелся большой дубовый стол с расставленными вдоль него массивными дубовыми лавками. Мабута скользнул влево, в соседнюю комнату, и начал с кем-то шептаться на польском языке. Через пару минут он с лукавой улыбкой вышел к Ставру. В соседней темной комнате за спиной у Ставра послышался звон глиняной посуды.

– Кто там у тебя? – хмуро спросил Ставр.

– Да это товарищ мой, тоже купец, – вдруг растерявшись и немного заикаясь, ответил поляк.

– А чего ж он не выходит гостей встречать? – таким же тоном спросил Ставр.

– Сейчас, сейчас выйдет, – с тревогой в голосе ответил Мабута.

– Смотрю я на тебя, торгаш, и диву даюсь. Ты все о своем «золотишке» да о «дорогих погремушках». Купи-продай. А сам за монету удавишься. Что ж ты живешь как крот в норе? Отчего ни одной свечи не зажжешь?

– Я бы зажег, воевода, да так ловчее дело справить, – со злобой в голосе процедил поляк.

– Это какое же ты дело в темноте справлять решил? – настороженно спросил Ставр.

– А вот какое! – раздался в темноте голос за спиной воеводы.

Ставр почувствовал легкий укол в спину и стремительно разбегающийся по всем венам огонь. Руки и ноги мгновенно обмякли, и богатырь обрушился спиной на грязный шероховатый дубовый пол. Из темноты с подсвечником в руках к Ставру подошел высокий, щуплый человек. Осветив свое лицо, он наклонился к Ставру.

– Узнал меня, воевода? – мерзко улыбаясь, медленно выговорил одноглазый злодей.

Ставр понял, что все тело его не слушается. Он не мог пошевелить ногой или рукой, голова была как будто под струей кипятка, но он все же с трудом смог тихо выговорить:

– Узнал, змееныш.

– А вот и неправильно, совсем неправильно, – веселился одноглазый, – про змееныша близко, но все равно ошибся. Не одного змееныша, а нескольких взрослых ядовитых змей яд тебе я вколол в спину. Не переживай, яд хороший, качественный, долгоиграющий. Ты не умрешь быстро. Будешь как овощ. Сам намучаешься вдоволь и нас порадуешь. Вот видишь, воевода, с виду ты груб и страшен, а на поверку добрый и доверчивый. Доброта и доверчивость тебя и сгубили, – медленно, получая удовольствие, над самым лицом выговорил одноглазый, – вот я, например, дважды тебя обманул. Больше двадцати лет назад с дружками своими я приходил на Русь Червенский край грабить. А-а-а, вспомнил. По глазам вижу, что вспомнил, – улыбаясь, медленно, почти в самое лицо поверженного витязя выговаривал одноглазый. – Ты тогда с дружиной своей половину на месте побил, а уцелевшим велел руки за воровство отрубить и отпустить. Из всех кого ты одного пощадил? Пра-а-авильно, меня. Я прикинулся бедной овечкой. Сказал, что меня заставили прийти, да еще и глаз выкололи, а ты, добрая душа, мне и поверил. Зря поверил-то, воевода. И уж тем более зря отпустил. Ух, я тогда вприпрыжку домой бежал и тебя, дуралея доверчивого, вспоминал. Это я своих дружков-то на Русь и зазывал золотишком поживиться. А глаз мне выкололи еще в 1069 году, когда я с польским князем Болеславом в Киеве пировал да добра в телеги побольше набивал. Смешно получилось с глазом. Хотел у вашего киевлянина курочку на суп отнять, а он у меня вилкой глаз отнял. Ну, так я в долгу не остался. Порубил всю его семью рядом с той курицей. А сейчас, воевода, сколько я смотрел за тобой со стороны и думал: чего тебе неймется? Все куда-то со своей правдой лезешь. Все судишь. Грудью широкою да сердцем любящим защищаешь. Кого защищаешь? Дурачье это? Отрепье? Дозащищался? Лежишь теперь, глазенками лупаешь, а сделать ничего не можешь. Мы же их все равно вокруг пальца обведем да до нитки оберем. Мы давно такой случай искали, чтобы попасть на молоденького доверчивого князя. Твой Изяслав нам подарок судьбы. Не сегодня так завтра он и вовсе под нашу дудку плясать будет. Давно бы уже плясал, да ты нам полгода как кость в горле стоял. Все укорял его. Оберегал. Оно тебе надо? Бери золотишко, да побольше. Вот и весь сказ. А ежели пока нельзя силой золотишко отбирать, так простачкам и всяким доверчивым добрякам это золотишко на какое-нибудь барахло выменять можно. Полгода мы всей своей компанией купцов-удальцов ждали, когда уже этот Ставрушка сгинет. Сам не захотел. И на том спасибо. Мы тебе с удовольствием в этом поможем. Что молчишь, здоровяк? – Одноглазый ударил ногой Ставра. – Моргай мне что-нибудь. А-а-а, вижу, вижу, глазки задергались. – Одноглазый улыбнулся. – Хорошо тебе. Двумя глазками моргать можешь. Видать, чужих курей в суп не порывался взять, – рассмеялся поляк, – а зря. Чужие вкуснее, чем свои. Ну что? Бывший богатырь, а сейчас бревно с глазами. Наверное, злишься на меня? Тебе не на меня, а на себя злиться надо. Твоя доброта тебя погубила. Я вот злой, поэтому сейчас стою. А ты добрый и поэтому лежишь неподвижно. Вот так вот. Делай выводы. Думай. Долго ты еще можешь в мучениях думать нам на потеху да на забаву. – Одноглазый снова ударил ногой Ставра и отошел в сторону.

– Ну что, Мабута, иди к другому доверчивому добряку, князьку Изяславу. Скажи ему, что от старости Ставра удар хватил. Пусть выволакивают его, а то он своей тушей всю комнату нам занял. Обедать пора. Не на нем же нам есть! – расхохотался одноглазый.

Мабута так и сделал. Прибежал к князю Изяславу и сказал, что от переживаний стареющего Ставра хватил удар. Изяслава будто ледяной водой окатили. Он сам чуть дар речи не потерял. Спросил поляка, как все произошло, а Мабута, не моргнув и глазом, соврал, что Ставру стало плохо и что он пытался ему помочь. Для большей убедительности даже выжал из себя такую же жалкую, как и сам, слезу.

Три дня Ставр ни жив ни мертв пролежал в палатах княжеского терема. На четвертый день Изяслав вспомнил, что одним из последних желаний верного воеводы было найти покой в Печерском монастыре, и решил отвезти туда Ставра, пока он был еще живой.

Уже год прошел после удачного совместного похода Мономаха и Святополка в степь против половцев. На протяжении всего этого года двоюродные братья пытались объединить силы и заключить мирный договор с черниговским князем Олегом Святославичем. Весь год Святополк из Киева, а Мономах из Переяславля слали гонцов с мирными предложениями в Чернигов. На какие-то письма Олег отвечал уклончиво, на другие и вовсе не отвечал. Летописец зафиксировал переговоры братьев и все дальнейшие события, к которым привели эти переговоры. Святополк приехал к Мономаху в Переяславль, и вместе они написали Олегу такое письмо: «Иди в Киев да заключим договор о Русской земле перед епископами, и перед игуменами, и перед мужами отцов наших, и перед людьми градскими, чтобы защитить Русскую землю от поганых». Олег же, исполнившись дерзости, с высокомерием отвечал так: «Не подобает судить меня епископу, или игуменам, или смердам» и, послушав злых советников, не захотел идти к братьям своим. Святополк же и Владимир сказали ему: «Вот ты ни на поганых с нами не идешь, ни на совет к нам – значит, ты замышляешь против нас и поганым помогать хочешь. Пусть Бог нас рассудит!»

На этом мирные переговоры с Олегом Святославичем закончились. Святополк уехал в Киев готовиться к походу, а Мономах остался у себя в Переяславле и стал готовить дружину к совместному выступлению против Чернигова.

Грустно и горестно было князю Владимиру. Все свои силы он направлял на объединение и сплочение Руси, а приходилось собираться в поход не на половцев, а на двоюродного брата. Целый год он потратил на попытки убедить Олега простить друг другу старые обиды, забыть обо всех недопониманиях, вольно или невольно случившихся в их отношениях. Мономах вспоминал, как двадцать лет назад он ходил с Олегом в далекий совместный поход через всю Польшу к чешской границе. Вспоминал, как они дружно жили после этого похода. Как Олег крестил его первенца Мстислава, а затем и второго сына Изяслава. А что теперь? Обиды. Вражда. Одна война друг против друга сменяет другую. Тогда, в далеком 1078 году, Олег привел половцев, и в результате битвы погибли их двоюродный брат Борис и их дядя, великий князь Изяслав Ярославич. Прошло целых шестнадцать лет, и Олег снова привел половцев и вынудил бывшего друга уступить ему Чернигов. «Пусть так, – думал Мономах, – сейчас я призываю его все простить друг другу. Забыть все обиды, невзгоды и начать жизнь с чистого листа, в братской любви и заботе. Оберегать друг друга и совместными усилиями беречь любимую Русскую землю. Но почему, почему он противится? Почему предпочитает братской любви дружбу с извечными врагами половцами? Вместо похода против них он отдал на разграбление и уничтожение все свое Черниговское княжество. Как же так? Зачем вместо мира подбивает к новой, никому на Руси не нужной, жестокой, кровопролитной, братоубийственной войне? Князь Олег Святославич, двоюродный брат, бывший самый близкий друг, крестный отец двоих старших сыновей, превращается в непримиримого врага. Как жаль, Олег. Очень жаль. Если бы направил в правильное русло свою силу, храбрость, полководческие навыки, то мог бы много добра принести Русской земле. А вместо этого, Олег, ты пытаешься в очередной раз вонзить нож в сердце Отечества».

Эти раздумья Мономаха прервал ворвавшийся в княжеские палаты, весь взъерошенный, залитый слезами Ратибор. На лице воеводы застыли скорбь и отчаяние. Мономах сам испугался. Никогда прежде, даже в минуты самых лютых сражений, князь не видел своего воеводу в таком состоянии. Ратибор упал на колени и, заливаясь горькими слезами, проревел едва внятно:

– Княже! Нет больше свету белого глазам моим! Солнце души моей упало с небес! Разорвано в клочья и растоптано сердце мое, княже! Да как же так?! Что же это творится, отец родной?!

Мономах не мог понять, что именно случилось, но сердце его сжалось от страха. В ужасе мысли замелькали в голове и за мгновение чуть не свели князя с ума. Что? Что могло такого случиться? Что так разбило прославленного Ратибора?

– Друже, – дрогнувшим голосом, подскочив к Ратибору, начал Мономах, – что случилось? Какая беда с тобой приключилась?

– Не только со мной, княже, – запричитал Ратибор, – и с тобой, и со всей Русской землей! Нету нам защиты больше! Пал витязь славный! Ставрушка, родненький мой… – Слезы сжали горло Ратибора, и он больше не мог ничего говорить.

Всегда большие глаза Мономаха от испуга еще больше увеличились. Князь схватил воеводу за плечи и сильными руками тряхнул Ратибора.

– Ставр! Что случилось? Где он?

– Привезли его из Курска. На дворе у тебя, княже. Ни жив ни мертв, – задыхаясь от волнения и заливаясь горькими слезами, проревел Ратибор.

Ратибор еще не успел договорить, а Мономах уже молнией метнулся из своих палат на улицу. Кровь ударила ему в лицо, щеки и лоб сделались ярко-алые. Руки, наоборот, побелели. Князь, не отдавая себе отчета в происходящем, раздетый, в чем его застал Ратибор, выбежал на улицу. Голова закружилась. Мгновенно он увидел толпу скопившихся людей вокруг небольшого дорожного возка. Князь подлетел и буквально ворвался в нее. Его глазам предстал Ставр, точнее то, что из себя сейчас представлял этот прославленный богатырь земли Русской. Любимый сердцу Мономаха воевода беспомощно лежал, укутанный в овчинный тулуп. Поверх тулупа лежала огромная медвежья шкура. Вполне вероятно, что когда-то Ставр лично стоял один против этого гигантского медведя. Тогда Ставр мог победить хоть медведя, хоть тура, хоть лося или оленя, с легкостью одними руками валил крупных коней, а уж воинов, которые могли бы ему противостоять, и вовсе не было ни во всей Руси, ни за ее пределами. Сейчас Ставр лежал неподвижно, с трудом тяжело дышал. Он сильно похудел, волосы и борода стали совершенно белыми. У Ставра полились слезы из глаз, когда он увидел Мономаха. Было видно, что воевода при памяти и все понимает. Мозг и огромное сердце продолжали служить Ставру, а вот тело поразили проклятые ляхи змеиным ядом. Мономах, видя перед собой беспомощного, высохшего и измученного старика, в которого превратился служивший ему верой и правдой тридцать лет несокрушимый Ставр, схватил его, прижал к груди и залил горячими слезами любимую седую голову.

Несмотря на телесную немощь, огонь в глазах Ставра продолжал гореть. Было видно, что богатырь духом не сломлен, что он продолжает бороться с внезапно напавшей на него бедой. Ставр на секунду затих, потом дыхание его участилось, сделав последний отчаянный рывок, он набрал воздуха в грудь и на последнем издыхании прошептал:

– Прости, княже, сын твой в опасности…

И все… Будто бы ощутив душевное облегчение после выполненной последней службы своему любимому князю, Ставр просветлел лицом, морщинки на его лице слегка разгладились, появилась легкая, чуть заметная улыбка, слезы застыли в лунно-белой бороде, взгляд устремился куда-то в вечность.

Не стало богатыря Ставра. Но его не стало в строю, средь его любимой дружины. Однако в сердцах воинов, князя, да и всей доброй Русской земли искренний и честный, надежный и верный, добрый и справедливый, мужественный, сильный и храбрый Ставр будет жить вечно.

Из Переяславля в Курск тут же отправили гонцов от отца – узнать, что случилось со Ставром и как дела у самого Изяслава.

Князь Владимир Всеволодович Мономах остановил подготовку к военному походу на Чернигов, отбросил все дела. Вместе со всей семьей и дружиной повез тело своего старого друга в последний путь, упокоить в Печерском монастыре. Туда, где уже упокоился дядька-пестун Мономаха, в миру Твердислав, принявший постриг с именем Лазарь.

В Печерском монастыре их встречал в прошлом добрый и славный витязь Лучезар, также принявший постриг под именем Иов. Старые друзья воздали последние почести Ставру и, оплакав его безвременную кончину, простились. Инок Иов остался служить при монастыре, отмаливал свои грехи и грехи ушедших друзей, ухаживал за их могилами. Мономах в скорби и печали вернулся в Переяславль.

Великий князь Святополк Изяславич сообщил Владимиру, что готов выступать против Олега. Тщеславный и трусливый Святополк боялся, что однажды Олег может прогнать его из Киева, как в свое время его отец Святослав выгнал отца Святополка, Изяслава. Святополк стремился сломить опасного соперника за великокняжеский престол. Мономах не хотел войны и все еще не терял надежду договориться с Олегом по-братски о мире. Однако год безуспешных переговоров был позади. Владимир надеялся, что Олег устрашится объединенной против него силы и сядет с братьями за стол переговоров.

В апреле 1096 года объединенное киевско-переяславское войско пошло на Чернигов. Олег не доверял населению Чернигова. Он пожинал плоды своего совместного с половцами правления. Черниговцы не могли простить Олегу половецких разорений, сделанных с молчаливого согласия их князя. Постоянная дружба с половцами, долгое пребывание в городе сына хана Итларя с войском также сделали свое дело. Олег вполне справедливо опасался, что черниговцы попросту откроют ворота города и выдадут его на суд Святополка и Мономаха. Поэтому он не стал ожидать осады города, а вместе со своей дружиной 3 мая бежал в город Стародуб.

Святополк и Мономах повели свои войска следом за несговорчивым двоюродным братом. Олег затворился в городе. Киевско-переяславская рать обступила Стародуб. Началась осада укрепленного города. Несколько раз Святополк уговаривал Мономаха совершить штурм городских стен, но войска несли потери и отходили на исходные позиции, не достигнув никаких успехов. Наконец Мономаху удалось убедить Святополка не проливать кровь своих, черниговских и стародубских воинов и попросту ждать, когда под напором голода Олег сам выйдет из-за крепостных стен. В свою очередь, князю Олегу осаждавшие его двоюродные братья гарантировали полную безопасность. Они требовали усмирения гордыни и переговоров о мирном правлении во всей Русской земле. Олег продолжал отсиживаться за крепкими стенами Стародуба. Наконец, спустя тридцать три дня осады, голод подтолкнул жителей города к решительным действиям. Рассудив, что двоюродные братья не угрожают ни князю, ни местным жителям, а лишь требуют прекращения дружбы Олега с половцами и мирного правления на Руси, они потребовали, чтобы князь унял свою гордыню и помирился с братьями. В противном случае они пригрозили открыть ворота города. У Олега не осталось выбора. Он вышел к братьям на милость победителей. Святополк и Мономах сдержали свое слово: не тронули ни Стародуба, ни местных жителей, не обидели и Олега Святославича. Энергичный Олег озирался на Святополка и Мономаха, как загнанный волк. В глазах его читалось упрямство. Лицо выдавало хищнический оскал. Было видно, что князь со своим буйным нравом протестует, но он не подал и виду. Святополк и Владимир сказали Олегу: «Иди к брату своему Давыду, и приходите в Киев, на стол отцов наших и дедов наших, ибо то есть старейший город во всей земле – Киев, там подобает нам собраться и договор заключить. Олег же обещал исполнить это, и на том целовали крест».

От Стародуба расставались с примирением, но напряжение и враждебность во взаимоотношениях четко ощущались. Олегу поверили на слово и отпустили в Смоленск к Давыду.

Очередная княжеская междоусобная война больно ударила по всей Руси. В мае, когда Святополк и Мономах осаждали Олега в Стародубе, одновременно два половецких хана напали на Русь. Хан Куря разорил земли Мономаха в Переяславском княжестве, а старый враг Руси, хан Боняк, опустошил владения Святополка – Киевские земли. Куря уже успел уйти из-под Переяславля обратно в степь. Ненасытный Боняк продолжал лютовать в предместьях Киева. От Стародуба Святополк и Мономах бросились к Киеву в погоню за Боняком и его войском, но не успели настичь его. Шелудивый Боняк, петляя, как хитрый зверь, успел скрыться от возмездия.

Пока Мономах вместе со Святополком гонялись за войском Боняка под Киевом, очередной гонец на взмыленном коне примчался к князю Владимиру. Стало известно, что могущественный половецкий хан Тугоркан, тесть великого князя Святополка Изяславича, через несколько дней после ухода хана Кури осадил Переяславль. Святополк выступил вместе с Мономахом против Тугоркана. Русское войско совершило стремительный переход из Киевских земель к Переяславлю. На подходе к городу Заруб Мономах под прикрытием утреннего густого тумана перевел войско на другой берег Днепра. Половцы не заметили русскую рать. Тугоркан стоял на берегу Трубежа. Появление дружин Святополка и Владимира оказалось для степняков неожиданным. Русские воины на конях бросились в реку Трубеж, переправились и устремились на врага. В это же время из города вышли на помощь русским ратникам осажденные. Половцы испугались удара с двух сторон и побежали прочь. Дружинники долго гнались за несолоно хлебавшими разбойниками. Многих кочевников изрубили тогда за их алчность, кровопролитие и душегубство. В этот же день, 19 июля 1096 года, сложил свою седую голову тесть Святополка, Тугарин Змей. Вместе со старым ханом в походе за легкой наживой принимал участие и его сын, которого тоже убили дружинники Мономаха.

Несмотря на то что хан Тугоркан не сдержал данного слова и нарушил мир с Русью, великий князь Святополк Изяславич распорядился отвезти тело павшего степного повелителя к Киеву и там, между двух дорог, ведущих к Берестову и Печерскому монастырю, похоронить с подобающими почестями.

Не успели воины прийти в себя и отдохнуть от стремительного перехода из Киева в Переяславль, как очередной гонец на взмыленной лошади примчался к Святополку и Мономаху в Переяславль. Оказалось, что 20 июля, на следующий день после битвы с половцами хана Тугоркана под Переяславлем, вездесущий Боняк второй раз напал на Киев. Его набег был столь неожиданным, что ему едва не удалось ворваться в сам Киев. Однако после того как киевляне затворились в городе, шелудивый Боняк не стал терять время и бросился грабить и уничтожать все то малое, чему удалось уцелеть в предыдущий набег. А так как в прошлый раз погром, как и всегда, был тотальным, то поживиться шакалам Боняка было мало где. Хан сперва разграбил и сжег княжеский двор отца Мономаха на Выдубицком холме, а затем, не гнушаясь, замахнулся на святое и направил все свое поганое полчище на храмы и монастыри.

Таких ужасов и зверств не видели еще на Русской земле. В монастырях жили смиренные иноки. Никто не защищался, мало кто пытался где-то укрыться. Кощунства и глумления язычных степняков не знали предела. Всадники въезжали на конях в церкви, безбожно оскверняли сам храм и мощи усопших священнослужителей, срывали оклады с икон, вырубали дорогие подсвечники. Деревянные церкви сперва осквернялись и разграблялись, затем язычники сгоняли внутрь уцелевших от кровавой сабли или удавки-аркана иноков и заживо сжигали их там. Кто из иноков успевал закрыться внутри каменных строений, вскоре задыхались от удушливого дыма: половцы стаскивали разбитые доски к дверям и поджигали их. Добрались дикари и до гроба Феодосия Печерского, осквернили и надругались над мощами усопшего. В бедных кельях иноков дикарям попросту нечего было взять, поэтому они жгли эти кельи. Тех священнослужителей, которых заставали в келье за молитвой, рубили тут же на месте.

В самый разгар погрома один из предводителей этих дьяволов радостно взвизгнул и, пришпорив коня, подскочил к одному седовласому иноку. В этом смиренном старце кочевник узнал свои давние кошмары во сне и наяву. Перед половецким предводителем стоял, спокойно крестясь и читая молитву, инок Печерского монастыря Иов, которого половцы знали как могучего и грозного воеводу князя Владимира Мономаха – Лучезара.

Дикое отрепье глумилось и издевалось над старцем, а он смиренно все терпел и не роптал им в ответ, крестясь и тихо приговаривая:

– Да простит Господь Бог вам прегрешения ваши, ибо не ведаете, что творите.

Половцы живым распяли Иова на высоком кресте, затем снесли к его подножию кучу дров и подожгли. Когда старец, обжигаемый пламенем, стал терять сознание, хан Боняк распорядился затушить огонь. Он лично несколько раз вонзил в руки и ноги Иова длинное копье, пытаясь так привести мученика в чувство. Когда Иов очнулся, огонь снова разожгли. Потом опять затушили. На этот раз Боняк не стал пронзать окровавленное тело своего давнего противника, а распорядился облить его студеной колодезной водой. Иов снова пришел в себя под восторженные визги степных язычников. В третий раз костер под смиренным старцем половцы разожгли и не затушили. Так погиб инок Печерского монастыря Иов, в миру Лучезар.

Мономах, Святополк, Ратибор, Георгий, Дмитр Иворович и все русское войско, желая возмездия, гнались за половцами, но они в очередной раз растворились в своей дикой степи.

Выбившись из сил (нет, речь не о физических силах), Мономах еще мог сражаться с мечом в руках. Сейчас у него иссякли силы моральные. Не было сил даже плакать, но слезы ручьями лились из глаз. Князь предал земле зверски изувеченное тело своего старого доброго друга, инока Печерского монастыря, которого Владимир тридцать лет знал как славного, доброго, мудрого, любящего и всеми любимого Лучезара.

Мономах упал на колени, потом лег на сырую землю и распростер руки в стороны. Не прошло и полгода, как слева оказалась могила Ставра, справа – могила Лучезара, чуть дальше – могила Твердислава. Тяжелые мысли наполнили голову князя: «Сколько еще вырастет таких могил на Русской земле, прежде чем люди смирят свою гордыню, отбросят тщеславие, властолюбие и алчность, начнут жить в мире и любви друг с другом?»

– Покойтесь с миром, други мои, пусть земля будет вам пухом. Вы не зря отдали свои добрые и любящие сердца Отечеству. Мир на Русской земле настанет, я вам это обещаю. Я приложу все силы для восстановления единства и согласия в нашей Отчизне, а внешние враги, получив по заслугам, раз и навсегда забудут дорогу к границам Руси.

Мономах отстранил руки от земли, повернул их ладонями вверх, внимательно посмотрел на сырую землю, медленно перевел взор на валявшиеся недалеко обгоревшие бревна, потом поднял глаза к бездонно-голубому небу, поднес руки к лицу, полной грудью втянув в себя запах сырой земли и повсеместной гари, сжал кулаки и резко встал. Князь застыл на мгновение, быстро что-то обдумал, перекрестился, поклонился до земли могилам своих добрых друзей и ушел. Он пошел организовывать общерусский съезд князей, на котором восторжествуют долгожданные мир и согласие. На этом же съезде Владимир планировал обговорить совместные наступательные действия против половцев. Моральные силы сейчас иссякли, физические тоже истощились в бесконечных погонях. Слава Богу, у князя оставались душевные силы.

Владимир пошел вершить судьбы здесь и сейчас, оставив навечно у себя в сердце память о своих надежных, искренних, верных друзьях. Уже совсем скоро без участия князя Владимира Всеволодовича Мономаха добрые потомки напишут песни, станут слагать легенды о добрых и славных защитниках земли Русской: Твердиславе, Ставре и Лучезаре.

В то время как Владимир Мономах стоял больше месяца под Стародубом, склоняя к мирным переговорам Олега Святославича, а затем до изнеможения из края в край гонялся за половцами, пытаясь спасти и защитить Русь, его второй сын, Изяслав, совершил фатальную ошибку.

Доверчивый молодой князь Изяслав, которому еще не исполнилось девятнадцати лет, подстрекаемый своими новоявленными польскими друзьями, самовольно покинул Курск. Мабута, одноглазый и все прочие хищные твари, которых при княжеском дворе в Курске с поразительной быстротой после устранения Ставра развилась целая свора, постоянно крутились возле Изяслава, забивая его неокрепший разум.

Поляки день и ночь твердили Изяславу:

– Смотри, князь, сначала твой старший брат Мстислав выгнал Давыда Святославича из Новгорода и сел там на княжение. Теперь твой отец выгнал Олега Святославича из Чернигова. Вот это князья! Вот это воины! А что же ты, князь, так и будешь сидеть, как дитя малое, где тебе указал отец? А как же слава, князь? Как же походы и завоевания? Сидишь в этом глухом лесу, и тебе ничего не видать. Лучшие города и княжеские столы разделят без тебя. Никто не будет считаться с послушным мальчишкой! Так ты князь или тот самый никчемный послушный мальчишка? Покажи себя! Докажи всем, что ты воин! Пойди и отбери у враждебных Святославичей их город Муром! Пусть вся Русь узнает о храбром и удачливом воителе Изяславе! Давай, князь! Если ты на самом деле князь, то смелее, докажи это!

Раз за разом, день за днем коварные поляки пели эту бесконечную песню в оба уха Изяслава. А как известно, если человеку говорить одно и то же сотни раз, как мантру, как колдовское заклинание, то рано или поздно человек поверит в это. Вот и неокрепшая воля Изяслава не устояла. Молодой князь, не уведомив отца, самовольно покинул Курск и пошел к городу Мурому, который по праву принадлежал братьям Святославичам. Муром – один из старейших городов Руси на живописном берегу Оки – добровольно впустил к себе молодого завоевателя.

В начале августа новость об этом самоуправстве прилетела сначала в Смоленск к братьям Святославичам, а затем в Переяславль к Владимиру Мономаху.

Мономах пришел в ужас от поступка сына. Он сразу же отправил гонцов к сыну с требованием немедленно уйти из Мурома.

Буйный князь Олег Святославич только чего-то подобного и ждал. Князь Изяслав, который приходился Олегу крестным сыном, развязал руки энергичного князя. Не медля ни секунды, Олег собрал свою черниговскую дружину, взял воинов у брата в Смоленске и, потирая ладони в предвкушении очередной войны, двинулся против своего крестного сына. Мономах отправил гонцов вдогонку к Олегу, прося двоюродного брата остановиться, простить несмышленого крестника, но было поздно. Олег и слушать ничего не хотел о мире.

Письмо от отца с жестким требованием немедленно покинуть чужой город заканчивалось фразами, запавшими в молодую душу Изяслава: «Не соревнуйся с лукавыми, не завидуй творящим беззаконие, ибо лукавые будут истреблены… Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир, отгони зло и живи во веки веков».

Мягкосердечный Изяслав хотел возвращаться в Курск, а оттуда идти к отцу с повинной головой. Но Мабута, одноглазый и остальные купцы-иуды не дремали. Они еще не успели обчистить до нитки небольшой Муром, поэтому хотели задержаться там. Как и в Курске, они подступили к Изяславу со всех сторон:

– Что ты, князь? В своем уме? Ты собираешься бежать, как жалкий щенок?! От кого и куда ты бежишь? Отец – не беда, посердится и простит, ты же его сын-завоеватель. Сам себя прославляешь, и ему от твоих лучей славы тепло. А князь Олег? Так насчет него даже голову не забивай. Он из Чернигова бежал без боя, в Стародубе сдался. Кто он такой? Трус и неудачник! Это он так, для вида из Смоленска вышел, а сам даже и не посмеет подойти к Мурому. А даже если и посмеет подойти – ерунда! Мы его в пух и прах разобьем! Не горюй, князь! Взбодрись! Мы тебе во всем помощники! Ведь для этого и нужны настоящие друзья, а, князь?

Изяслав снова согласился со злосчастными поляками и ничего не ответил отцу.

Олег Святославич пришел в неописуемый восторг, когда узнал, что Изяслав отказался выполнить требование отца. По пути на Муром князь Олег зашел в свою же Рязань и там пополнил ряды своего войска. Видя необдуманное упорство молодого князя, хитрый и коварный Олег Гориславич решил немного позабавиться и еще раз привести в смятение душу своего крестного сына, отправив ему короткое письмо: «Иди в волость отца своего, в Ростов, а это волость отца моего».

Совесть Изяслава колебалась. Он почти решился выполнить требование своего крестного отца, но поганые поляки были тут как тут:

– Не трусь, князь! Разобьем мы его! Если сейчас побежишь, даже не дав боя, так на всю Русь трусом и будешь слыть! До конца своих дней не отмоешься от позора бегства! Взбодрись, князь! Мы с тобой! Откажи Олегу! Разобьем его!

В очередной раз Изяслав послушал поляков и отказался выполнять требование Олега. Коварный Гориславич, считая, что крестник не только развязал ему руки для войны, но и этим отказом очистил совесть, со спокойной душой повел войска против крестного сына.

6 сентября 1096 года у стен Мурома сошлись две противоборствующие стороны. С одной стороны Олег, с другой – Изяслав; Олег – дядя, Изяслав – его племянник; Олег – крестный отец, Изяслав – его крестный сын; Олегу далеко за сорок, Изяславу на днях должно исполниться девятнадцать; Олег опытный воин, участвовавший во многих битвах, для Изяслава этот бой первый и в качестве воина, и в качестве предводителя войска; у Олега черниговская, смоленская и рязанская рать, у Изяслава только курская; рядом с Олегом опытные воеводы, рядом с Изяславом иуды-торгаши; Олег пришел отстаивать свое, Изяслав стоял за незаконно им захваченное.

Врагу не пожелаешь такого противостояния. Но молодой, неопытный и доверчивый Изяслав, ведомый своими так называемыми друзьями, сам себе накинул на шею эту удавку. А хитрый и коварный Гориславич, еще не выходя из Смоленска, торжествовал свою победу. Сейчас же Олег смаковал и растягивал удовольствие. Он не видел перед собой ни крестного сына, ни племянника, ни неопытного молодого князя. Он видел перед собой жертву, козла отпущения. На которого он выплеснет весь свой гнев. Все унижение за бегство из Чернигова. За все тридцать три дня голодной и позорной осады в Стародубе. За отправку в Смоленск. За обязательство прибыть в Киев к ненавистным двоюродным братьям. За измену новгородцев, которые выгнали брата Давыда и посадили ненавистного ему сына Мономаха. За то, что вообще кто-то ему руки связывает и диктует свою волю. Пришел час расплаты. Сейчас именно Изяслав ответит Олегу за все.

Олег долго наслаждался издалека своим превосходством, смущением молодого и неопытного Изяслава. Наконец Гориславич не выдержал и решил любоваться, как себя будет вести неопытный противник в битве. Он засыпал войско Изяслава тучей стрел. Первая кровь, первые крики, первые хрипы, первые мертвые, упавшие под копыта своих же коней, хруст костей этих бедолаг под все теми же копытами коней. Первое смятение, первое замешательство в неприятельском стане.

– Ох, красота! – смакуя наслаждение, восторженно вскрикнул Олег. – Давай еще!

И вновь туча стрел накрыла войско Изяслава. Крики, вопли, ржание коней все больше и больше нарастали. Пенящаяся кровь местами полностью залила сырую землю. Кровь впиталась в землю, а ярко-алая, будоражащая сознание неопытного полководца пена где-то засохла, а где-то под копытами гарцующих коней смешалась с грязью. Воины Изяслава ответили своими стрелами, но их число было слишком мало.

– Торчин! – крикнул Олег своему воеводе. – Готовься со своими орлами выступать! А вы еще их разок полосните! – приказал Гориславич своим лучникам.

И вновь туча стрел обрушилась на войско Изяслава. Молодой князь не выдержал и повел своих воинов в бой.

– Торчин! – опять крикнул воеводе Олег. – Иди, втопчи этого щенка в грязь! Рубите, секите их, никого не жалейте! Ох, хорошо! – с наслаждением добавил Гориславич.

Войско Олега изначально было в три, а то и в четыре раза больше войска Изяслава. Торчин, возглавлявший воинов Гориславича, словно цунами, обрушился на скромные ряды Изяславовых воинов. Бой был короткий. Совершенно неравный. Воины Изяслава дрогнули и побежали. Не многим из них удалось выжить. Кто-то искал спасение за стенами города. Кто-то бежал в дремучие муромские леса. Те самые польские «друзья» – Мабута, одноглазый и остальная нечистая свора, которые пару часов назад били себя в грудь, уверяя Изяслава в своей верности и надежности, – со всех ног побежали самыми первыми. Не побежал только один несчастный молодой князь. Куда ему было бежать? От себя, от своей совести не убежишь никуда. Восстал против родного отца. Напал на город крестного отца. Куда тут бежать? Куда прятаться? Никуда ты сам от себя не денешься. Только если сквозь землю провалиться. Ну, провалиться – это уже чудеса, а вот хотя бы погибнуть с честью и достоинством можно. Да это и осталось единственно приемлемое в данном тупике. И Изяслав бился. Бился как лев. С ним не могли справиться. Снова и снова он рубил и клал возле себя вражеских всадников. Казалось, нет ему равных в бою. Сила, ловкость и мужество богатыря Ставра в него вселились. Так думали многие. Но не Торчин. Такой же хитрый и коварный воевода, как и его князь Гориславич. Не хотел гибнуть сам от меча этого удалого воина, и надоело ему видеть, как, словно подкошенные колосья, один за другим падают его ратники. Торчин взял у лучника лук, заложил длинную стрелу, со всей силы оттянул тугую тетиву, прищурил украшенный шрамом глаз и ударил Изяслава стрелой прямо в горло. Молодой, не доживший до своего девятнадцатилетия князь захрипел, кровь потекла изо рта и из носа, фонтаном брызнула из смертельной раны, заливая и обжигая лицо храброму молодцу, глаза от испуга широко раскрылись и застыли. Изяслав выронил меч. Схватился двумя руками за стрелу… На этом силы его оставили. Князь упал с коня. В грязном, кровавом месиве, истоптанные копытами коней, лежали трупы поверженных неприятелей. Залитый кровью Изяслав лежал с распростертыми руками, будто примирился со своими врагами в последний момент своей жизни.

Муром сразу же открыл ворота Олегу. Князь Олег Гориславич вошел в город с высоко вскинутой головой победителя.

Жители Мурома похоронили молодого князя Изяслава Владимировича в монастыре Святого Спаса.

Уцелевших воинов Изяслава схватили. Часть из них посадили в темницу, а часть разослали по разным городам, подконтрольным Святославичам.

Почувствовав опьяняющий вкус победы, Олег, вернувший себе Муром, решил не останавливаться на достигнутом. Теперь уже он пошел захватывать города и земли, принадлежавшие князю Владимиру Мономаху. Первым пал Суздаль. Город находился далеко в тиши и глуши, управлялся наместником Мономаха и ранее не испытывал никакой военной опасности ввиду своей отдаленности. Этот город имел малое количество воинов, чтобы как следует противостоять приступу Олега. Захватив Суздаль, князь Гориславич велел пленить многих жителей города. У всех без исключения отнимали имущество, людей рассылали по городам Святославичей: в Муром, Рязань и даже в Тмутаракань. После Суздаля пал Ростов. Там, как и в Суздале, Олег вел себя не как князь Рюрикова рода, а как самый настоящий варвар, хищнически истребляя людей и их имущество.

В знаменитом «Слове о полку Игореве» летописец так описывал эти события: «Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалось и прорастало усобицами, погибало достояние Даждьбожьего внука; в княжьих крамолах жизни людские сокращались. Тогда по русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, трупы между собой деля».

Прошло совсем немного времени, и по всему далекому лесному северо-восточному краю, принадлежавшему князю Владимиру Мономаху, вплоть до Белоозера Олег рассадил своих наместников, убивая и изгоняя всех, кто раньше служил в этих городах и селах.

Вскоре в Суздаль к Олегу гонец принес письмо от еще одного крестника, старшего сына Мономаха, Мстислава: «Иди из Суздаля в Муром, а в чужой волости не сиди. И я с дружиной своей пошлю молить к отцу моему и помирю тебя с отцом моим».

Высокомерный и горделивый Олег отказался от мирного предложения новгородского князя Мстислава. Более того, в ответ очередному своему племяннику и крестному сыну Олег Гориславич заявил, что скоро захватит и Новгород.

Поздней осенью 1096 года из письма Мстислава Владимир Мономах узнал о гибели Изяслава. Владимир встретил гонца с вестями на улице, там же сразу стал читать письмо. Холодный осенний ветер трепал вьющиеся волосы князя, бил по исступленному от горя лицу. Увидев на пергаменте страшную весть, отец не выдержал, ноги его подкосились. Мономах сел на стоявшую рядом массивную дубовую лавку. Руки тряслись и судорожно сжимали горестный пергамент. У Владимира не хватило сил дочитать все страшное повествование старшего сына, и он отложил в сторону письмо, вытер бегущие ручьем из глаз горькие горячие слезы.

«Что же это происходит? – не находя себе места от горя, подумал Мономах. – За какие грехи я теряю одного за другим столь близких, горячо любимых людей? Когда уже наконец закончится черная полоса в моей жизни? Сынок, Изяслав… Не дожил ты и до своего девятнадцатого дня рождения. Как же так? Ведь ты еще совсем и не пожил. Словно цветок ты едва распустился, а суровая жизнь тебя тут же беспощадно растоптала. Что успел ты за эти неполные девятнадцать лет? Что сделал? Что видел? Чем насладился? Кого обрадовал? Чему опечалился? Ничего. Ничего ты еще не видел. Ничего не постиг. Сын мой, Изяслав. Неполных девятнадцать лет. Еще жить да жить тебе нужно было, а ты уже в сырой земле».

Владимир поднял глаза в небо. Наступал вечер. Кроваво-алый закат залил весь горизонт. Рядом с князем, шелестя заметно поредевшей листвой, стоял старый огромный дуб. Мономах прислонился к нему. По-родственному обнял. Оросил его грубую кору горькими слезами. Густой природный запах ударил в нос князю. Веяло стариной, сырой землей, тоскливой осенью. Владимир сел на землю, прислонился спиной и затылком к грубой коре.

«Вот стоит этот дуб, – подумал князь, – один-одинешенек. Старый ворчливый великан. Его ствол не обхватить ни мне, ни двум и даже ни трем людям. Мне уже сорок три года. За это время этот дуб ничуть не изменился. Не стал выше, не стал толще. Он уже глубокий старец. Ему уже не надо расти ввысь или в толщину, он всего по-своему добился. Сколько ему лет? Триста, четыреста, пятьсот, а может, и того больше. А он все стоит, заботливо укрывает от знойного солнца, делится холодным теньком, по-стариковски поскрипывает под дуновеньем ветра. Даже если предположить, что ему пятьсот лет. Какая это эпоха. Это же уму непостижимо. Что такое человеческая жизнь? Так. Пыль. Крошечная песчинка. За те девятнадцать лет, что и не прожил мой сын, у этого дуба абсолютно ничего не изменилось. Да что там девятнадцать… За мои сорок три не изменилось. Сто восемь лет назад мой прадед крестил Русь. Для людей это грандиознейшее событие, которое изменило весь дальнейший ход истории, а для дуба и это не имеет ни малейшего значения. Меньше чем двести пятьдесят лет назад на Русь призвали Рюрика, а дубу все нипочем, хоть кого ты призывай. Стоит скрипит. Весной оденется мягкой пахучей липкой листвой, осенью все вокруг усеет желудями, скинет уже пожелтевшую листву – вот и год прошел. Что изменилось? Ничего. А быть может, где-то в глубине этого исполина есть какое-то свое сердце, есть какая-то своеобразная душа? Все может быть. Может быть, эта грубая, пахнущая сыростью, старостью и одиночеством кора тоже что-то значит? Может, эти извилинки в коре случаются не просто так? Может, каждая такая извилинка и трещинка означают какие-то особые события, беды, тяготы и невзгоды? Да, тогда, друже, ты многое повидал. Много горя выпало на твой длинный век. И все же тебе легче. Неведомы тебе те человеческие страсти, которыми люди губят и самих себя, и всех окружающих. Тщеславие, властолюбие, эгоизм, коварство, хитрость, обман, предательство, гнев, алчность, корысть, расточительство и, к великому сожалению, еще много-много различных способов самоуничтожения люди придумывают. Вот сам посуди, друже. – Владимир взглянул на дуб как на старого друга. – Погиб мой сын. А из-за чего он погиб? Захотел славы, богатства, величия. Покусился на чужое. Да разве ж так бывает? К сожалению, такое бывает. Но это ненадолго, потому что это ненастоящее, нечестное, несправедливое. Вот захотел он славы. Но разве так славу завоевывают? Захватывая чужое добро. Разве это слава? Как по мне, это хищничество. Это тоже слава, но она грязная, мерзкая, слизкая. Упаси Бог такую славу иметь. Это скорее не слава, а клеймо. За богатством он пошел в Муром. Но разве богатства ему не хватало в своем Курске? Приличному человеку хватило бы. А ежели тебе не хватает того, что имеешь, и хочется большего, так заработай. Только честным трудом заработай. Паши поля, расти хлеба, строй новые веси, деревни, села и города, обживай новые земли. Вон Русь-матушка велика и богата, только трудись. Не ленись, не зарься на чужое добро, не ропщи попусту, а бери и трудись. Вставай пораньше да ложись попозже. Утром и вечером благодари Господа Бога за то, что дал жизнь, здоровье и мирное небо над головой. И трудись потихонечку. Своя горбушка хлеба всегда вкуснее чужой, да и на чужом коне далеко не уедешь. Величия захотелось… Так и здесь мимо. Разве величественен тот человек, что чужое добро захватывает? Нет. Точно нет. Величие здесь и рядом не стояло.

Эх, сынок, сынок. Молод был, добр, доверчив. Подучили его лихие люди. Понял я это, когда Изяслав самовольно из Курска вышел. Надеялся, что одумается. Ан нет. Попал в цепкие коварные лапы. Не вырвался. Эти-то лиходеи его, как послушного бычка на веревочке, на погибель и привели. Эх, сынок мой, сыночек, Изяславушка. – Мономах вытер слезы и продолжил свой задушевный разговор со старым молчаливым другом: – А другой злодей что натворил? Брат мой двоюродный, дядька и крестный отец Изяслава. Куда ты шел? С кем воевать вознамерился?

Да, судьба-судьбинушка. Иной раз такие лихие загогулины закручивает, что аж сил нет. Это подумать только! Крестный отец своего же крестного сына убил.

А ты стоишь, покачиваешься да поскрипываешь. Небось смеешься над нами, дураками да душегубами. Ну ничего, друже, даст Бог, жизнь наладится. Засиделся я тут с тобой, хоть горе свое выплеснул, в дом идти надо. А страшно сейчас в дом идти-то. Почитай нож острый, а не письмо горькое своими руками понесу жене-голубушке да детям малым. Прощевай, старик, не мерзни тут один, я тебя теперь почаще навещать буду, считай у нас с тобой одно горе на двоих, а беда, сам знаешь, она объединяет».

Из следующего письма от старшего сына Мономах узнал, что ненасытный Олег решил не ограничиваться захватом Ростова и Суздаля и готовится идти против Мстислава на Новгород. Терпение Владимира лопнуло. Он решил раз и навсегда разбить буйного Гориславича.

Новгородцы, узнав, что Олег захватил Суздаль, Ростов и прочие чужие земли, возмутились, а когда до них дошла весть, что Гориславич тянет свои загребущие лапы и к самому Новгороду, то быстро созвали вече, на котором единогласно решили поддержать своего любимого князя Мстислава и выступить в поход против хищного и ненасытного Олега.

Летописец так описывает последующие события: «Мстислав же пришел на Волгу. И сказали ему, что Олег отступил к Ростову, и Мстислав пошел за ним. Олег же пришел к Суздалю. И услышал Олег, что идет за ним Мстислав, и повелел поджечь город Суздаль; только остались двор монастырский Печерского монастыря и церковь тамошняя Святого Димитрия… Олег же побежал к Мурому, а Мстислав пришел к Суздалю и, сев тут, стал посылать к Олегу, прося мира, говоря: “Я младше тебя. Посылай к отцу моему, а дружину, которую захватил, возврати; а я тебе во всем послушен”».

Мстислав своими силами выгнал Олега из Ростовских и Суздальских земель отца. Но еще раньше Мономах отправил на помощь старшему сыну из Переяславля свою дружину, возглавляемую опытным воеводой Дмитром Иворовичем, и «своих поганых» дружественного хана Кунуя. Из своего стольного города с войском князь Владимир Мономах отправил младшего сына Вячеслава, которому вручил свой личный боевой стяг. Мощный военный кулак из Переяславля со дня на день должен был прибыть в распоряжение старшего сына Владимира Мономаха.

Не зная, что Мономах послал сыну сильное подкрепление, загнанный в Муром Олег согласился на переговоры. Мстислав обрадовался. Наконец воинственный Олег одумался и заключит мир с отцом. Но князь Олег уверенно держал свою высокую планку прозвища «Гориславич». Он отправил письмо к племяннику с согласием заключить мир лишь с одной целью – обмануть Мстислава. Как повествует летописец: «Мстислав же, поверив обману, распустил дружину по селам… и, когда Мстислав обедал, пришла весть ему, что Олег на Клязьме, подошел тайком. Мстислав же, доверившись ему, не расставил сторожей».

Олег рассчитывал, что его неожиданное появление испугает племянника и молодой князь, испугавшись, убежит. Но не на того напал Гориславич. Сразу же прервав обед, Мстислав разослал всех, кто сейчас при нем находился, срочно собирать обратно воинов в свой лагерь. За одни сутки под знамена Мстислава встали новгородские, ростовские, суздальские и белозерские воины. Олег понял, что его вероломный обман не принес своих плодов. Четыре дня войско Олега стояло напротив войска Мстислава. Племянник не хотел войны вовсе, поэтому не начинал бой. Олег же побаивался мужественного и решительного крестного сына и потому не решался начать бой. В конце вечера четвертого дня молчаливого противостояния к Мстиславу пришел его младший брат Вячеслав с военной помощью. Олег не знал о подошедшем подкреплении и наутро пятого дня противостояния, 27 февраля 1097 года, решил начать бой.

Мстислав возглавлял войска в центре. Слева поставил своего младшего брата Вячеслава и воеводу отца своего Дмитра Иворовича, справа – своего воеводу Добрыню. Бой кипел лютый. В одном и в другом войске уже многие славные воины сложили свои головы. Никто не хотел уступать. Вдруг яркое солнце осветило грозно колышущийся в порывах февральского ветра боевой стяг с изображением лика Спаса. Оба войска знали этот стяг. Это был боевой стяг князя Владимира Всеволодовича Мономаха. Стяг Мономаха двинулся, обходя войско Олега и заходя ему в тыл. Исход битвы решился тут же. Ужас и трепет напали на Гориславича и на все его войско. Олег решил, что настал час расплаты: и за смерть Изяслава, и за захват Ростова, и за сожжение Суздаля, и за обман Мстислава, и за многие прочие его прегрешения.

Олег вместе с оставшимся войском бежал с поля боя. Мстислав приказал их не преследовать. Он не хотел никого пленить и уж тем более никакого кровопролития.

Гориславич отдал Муром в управление своему младшему брату Ярославу, а сам побежал дальше, в Рязань. Мстислав несколько дней дал отдохнуть войску и спокойно пошел к Мурому. На подходе к городу Мстислав потребовал отпустить всех взятых в плен. Сидевший в Муроме младший брат Олега, Ярослав, беспрекословно отпустил людей погибшего Изяслава и дал обещание Мстиславу никогда больше не поднимать меч в братоубийственных войнах. Старший сын Мономаха приказал отправить тело погибшего брата Изяслава к себе в Новгород и похоронить его в новгородском храме Святой Софии на левой стороне. В Муроме новгородский князь и его войско не тронули ни одного человека, не прикоснулись ни к чьему имуществу и спокойно пошли за Олегом в Рязань. Узнав, что за ним идет мужественный Мстислав, Олег бежал из Рязани и скитался в ее окрестностях. Рязань добровольно открыла ворота Мстиславу. Так же, как и в Муроме, старший сын Мономаха потребовал освободить пленников, и, когда жители покорно выполнили его требование, новгородский князь, не причинив никакого вреда Рязани и ее жителям, повел войска обратно в земли своего отца.

Летописец сообщает, что великодушный князь Мстислав, несмотря на гибель родного брата, после того как выгнал воинственного Гориславича из отцовских земель, вернулся в Ростов и написал Олегу короткое письмо: «Не бегай! Святополк и Владимир не лишат тебя земли Русской, я буду твоим верным ходатаем. Останься и властвуй в своем княжении, только смирися».

Мстислав послал очередное письмо Владимиру Мономаху. Он просил отца во благо всего Отечества примириться с князем Олегом.

Уникальный случай во всей мировой истории: князь Мстислав первый раз выгнал Олега из отцовских земель и сам же попросил бежавшего противника о мире. После коварного нападения Гориславича Мстислав его разбил, не причинил никакого вреда городам Олега, освободил пленников, снова выдвинул одно лишь требование побежденному князю, точнее даже не требование: Мстислав снова просил мира у Олега.

На все злоключения Олега Гориславича князь Владимир Мономах ответил своим знаменитым письмом:

«О я, многострадальный и печальный! Много борешься, душа, с сердцем и одолеваешь сердце мое; все мы тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед страшным судьею, не покаявшись и не помирившись между собою.

Ибо кто молвит: “Бога люблю, а брата своего не люблю”, – ложь это. И еще: “Если не простите прегрешений брату, то и вам не простит Отец ваш Небесный”. Пророк говорит: “Не соревнуйся с лукавыми, не завидуй творящим беззаконие. Что лучше и прекраснее, чем жить братьям вместе”. Но все наущение дьявола! Были ведь войны при умных дедах наших, при добрых и при блаженных отцах наших. Дьявол ведь ссорит нас, ибо не хочет добра роду человеческому. А написал я это тебе, потому что принудил меня сын мой, крещенный тобою, что сидит близко от тебя; прислал он ко мне мужа своего с грамотой, говоря в ней так: “Договоримся и помиримся, а братцу моему Божий суд пришел. А мы не будем за него мстителями, но положимся на Бога. А Русскую землю не погубим”. И я, видя смирение сына своего, сжалился и, Бога устрашившись, сказал: “Он по молодости своей и неразумению так смиряется, на Бога уповает; я же – человек грешен, грешнее всех людей”.

Послушал я сына своего, написал тебе грамоту: примешь ли ты ее по-доброму или с поруганием – то и другое увижу из твоей грамоты. Этими ведь словами я предупредил тебя, чего я ждал от тебя, смирением и покаянием желая от Бога отпущения прошлых своих грехов. Господь наш не человек, но Бог всей вселенной, – что захочет, в мгновение ока все сотворит, – и все же сам претерпел хулу, и оплевание, и удары и на смерть отдал себя, владея жизнью и смертью. А мы что такое, люди грешные и худые? Сегодня живы, а завтра мертвы, сегодня в славе и чести, а завтра в гробу и забыты. Другие собранное нами разделят.

Посмотри, брат, на отцов наших: что они скопили и на что им одежды? Только и есть у них, что сделали душе своей. С этими словами тебе первому, брат, надлежало послать ко мне и предупредить меня. Когда же убили дитя, мое и твое, перед тобою, следовало бы тебе, увидев кровь его и тело его, увянувшее, словно цветок, только что расцветший, словно агнец заколотый, сказать, стоя над ним, вдумавшись в помыслы души своей: “Увы, мне, что я сделал! Воспользовавшись неразумием его, ради неправды света сего суетного, нажил я грех себе, а отцу и матери его принес слезы!”

Надо было сказать тебе словами Давида: “Знаю, грех мой всегда передо мной”. Не из-за пролития крови, а свершив прелюбодеяние, помазанник Божий Давид посыпал главу свою и плакал горько, – в тот час отпустил ему согрешенья его Бог. Богу бы тебе покаяться, а ко мне написать грамоту утешительную да сноху мою послать ко мне, – ибо нет в ней ни зла, ни добра, – чтобы я, обняв ее, оплакал мужа ее и ту свадьбу их вместо песен, ибо не видел я их первой радости, ни венчания их, за грехи мои. Ради Бога, пусти ее ко мне поскорее с первым послом, чтобы, поплакав с нею, поселил у себя, и села бы она как горлица на сухом дереве, горюя, а сам бы я утешился в Боге.

Тем ведь путем шли деды и отцы наши: суд от Бога пришел ему, а не от тебя. Если бы тогда ты свою волю сотворил и Муром добыл, а Ростова не занимал и послал бы ко мне, то мы бы отсюда и уладились. Но сам рассуди: мне ли подобало к тебе посылать, или тебе ко мне? Да если бы ты велел сыну моему: “Сошлись с отцом”, – десять раз я бы послал.

Дивно ли, если муж пал на войне? Умирали так лучшие из предков наших. Но не следовало ему искать чужого и меня в позор и печаль вводить. Подучили ведь его слуги, чтобы себе что-нибудь добыть, а для него добыли зла. И если начнешь каяться Богу и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: не враг я тебе, не мститель. Не хотел ведь я видеть крови твоей у Стародуба; но не дай мне Бог видеть крови ни от руки твоей, ни от повеления твоего, ни от кого-либо из братьев. Если же я лгу, то Бог мне судья и крест честной! Если же в том состоит грех мой, что на тебя пошел к Чернигову из-за язычников, я в том каюсь, о том я не раз братии своей говорил и еще им поведал, потому что я человек.

Если тебе хорошо, то… (пропуск в летописи) если тебе плохо, то вот сидит подле тебя сын твой крестный с малым братом своим и хлеб едят дедовский, а ты сидишь на своем хлебе, об этом и рядись; если же хочешь их убить, то вот они у тебя оба. Ибо не хочу я зла, но добра хочу братии и Русской земле. А что ты хочешь добыть насилием, то мы, заботясь о тебе, давали тебе и в Стародубе отчину твою. Бог свидетель, что мы с братом твоим рядились, если он не сможет рядиться без тебя. И мы не сделали ничего дурного, не сказали: пересылайся с братом до тех пор, пока не уладимся. Если же кто из вас не хочет добра и мира людям, пусть тому от Бога мира не видать душе своей на том свете!

Не от нужды говорю я это, не от беды какой-нибудь, посланной Богом, сам поймешь, но душа своя мне дороже всего света сего.

На Страшном суде без обвинителей сам себя обличаю».

В истории человечества нет подобных примеров. Никто из правителей такого не делал. Владимир просил мира. Мономах был гораздо сильнее, но во благо Русской земли предпочел смиренно просить.

На этот раз Олег не отклонил предложение. Военные действия на Руси прекратились.

Гита с ужасом долгие месяцы ждала, когда, наконец, закончится это смертельное противостояние с Гориславичем. Разбитая горем потери сына Изяслава, Гита поспешила к вернувшемуся из военного похода старшему сыну Мстиславу в Новгород.

Мать истосковалась по своему первенцу. Каждую свободную минуту она старалась проводить рядом с Мстиславом. Но и на этот раз счастливое пребывание с сыном оказалось недолгим. Храбрый и мужественный князь Мстислав решил отметить окончание трудного военного похода большой охотой. Он собрал своих близких людей и уехал далеко в лес. Материнское сердце сжалось от тревоги. Сын только что миновал одну опасность – и уже сам себя подвергает другой. Мстислав поехал охотиться не на уток или перепелок, а на свирепых, смертельно опасных зверей: медведей, волков, кабанов. День тянулся словно год. Гита не находила себе места в палатах сына. Спустя три дня шумная толпа близких Мстиславу людей ворвалась на княжеский двор. Они привезли своего князя. На охоте огромный разъяренный медведь выскочил на него и распорол ему живот так, что у Мстислава все внутренности выпали наружу.

Когда окровавленного, побледневшего сына занесли в дом, он был еще живой. Белый свет померк для матери. Мгновенно в голове у Гиты промелькнула вся ее жизнь. Она вспомнила погибшего в бою отца, вспомнила убитую мать, вспомнила безвременно сгинувших обоих братьев. Кроме сыновей и мужа, у нее больше нет никого. Не прошло и года, как погиб сын Изяслав, и вот перед ней при смерти лежит Мстислав.

«Нет, – решила Гита, – Мстислава я не отдам костлявой. Я буду бороться за жизнь сына. Пусть человеческих сил здесь недостаточно. Я призову себе в помощь святого целителя Пантелеймона». И Гита стала молиться. Она молилась так истово, что близкие стали опасаться за ее рассудок.

Мстислав, шансов выжить у которого практически не было, выздоровел. А княгиня Гита объявила своим родным, что дала обет: если ее сын выживет и поправится, то она совершит паломничество в Святую Землю. Простившись с выздоровевшим сыном Мстиславом, Гита вернулась к семье в Переяславль и после непродолжительных сборов, как и обещала, отправилась в дальний путь.

Осенью 1097 года состоялся долгожданный съезд князей, который проходил в городе Любече. Изначально великий князь Святополк Изяславич настаивал на том, чтобы съезд проходил в Киеве. Но Мономах видел, что все другие князья не хотят ехать в Киев и под разными предлогами откладывают долгожданное событие. Сам факт необходимости собраться и решить спорные вопросы никто не отрицал. Святополк и все остальные князья хорошо понимали, насколько важно место, где именно будет проходить съезд. Великий князь, подпитываемый своим властолюбием, настаивал на Киеве, потому что хотел тем самым подчеркнуть свою главенствующую роль, старшинство и первенство во всей Русской земле. Он хотел полностью соответствовать словам завещания Ярослава Мудрого и быть «вместо отца» всем князьям на Руси. Мономах видел, что князьям такое надменно-покровительственное положение Киева не по душе. Опасаясь, что долгожданный примирительный съезд может быть сорван, Мономах предложил провести его в Любече – городе, принадлежащем черниговскому князю. Тем самым Владимир делал очередной шаг навстречу братьям Святославичам и освобождал остальных князей от назойливых притязаний на старшинство со стороны Святополка.

19 октября в городе Любече в торжественной обстановке под одним богато украшенным шатром собрались многие князья Рюрикова рода: великий князь Святополк Изяславич, переяславский князь Владимир Мономах, владимиро-волынский князь Давыд Игоревич, теребовльский князь Василько Ростиславич и братья Олег и Давыд Святославичи.

Номинально старшим на съезде считался Святополк. Но все понимали, что настоящим инициатором, устроителем, душой и сердцем этого примирительного общерусского съезда был князь Владимир Мономах.

Князья радостно приветствовали друг друга. Олег издалека искоса смотрел на Мономаха. Это была их первая встреча с того момента, как побежденный Олег уехал от Стародуба, обещая жить в мире, а вместо этого развязал очередную кровавую войну, в которой погиб сын Мономаха Изяслав. В этой же войне неугомонный Олег поднял меч и на старшего сына Мономаха – Мстислава. Сейчас Гориславич напряженно ожидал, как поведет себя Мономах при первой близкой встрече с ним. Владимир, во благо мира и спокойствия во всем Отечестве, как и обещал в своем письме, простил Олегу все принесенные им беды и обиды и, протянув двоюродному брату руку, обнял его.

После радостных приветствий князья расселись, и первое слово взял Мономах. Летописец передает нам обращение Владимира к собравшимся князьям: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой распри устраивая? А половцы землю нашу растаскивают и рады, что между нами войны. Да ныне отселе будем в одно сердце и будем блюсти Русскую землю».

События, произошедшие за сорок лет с момента смерти Ярослава, наглядно показали и доказали, что так называемый лествичный принцип правления в современных реалиях невозможен и губителен для всей Русской земли.

Лествичный принцип имел такое название от слова «лествица», или «лестница». Этот принцип подразумевал передачу киевского престола от отца к старшему сыну, а далее от брата к брату по старшинству. Все остальные князья занимали свои престолы поочередно и перемещались вслед за старшим братом. Распределять уделы мог только киевский князь. Те князья, чей отец умирал и не успевал занять киевский престол, выпадали из системы наследования и оставались без каких-либо уделов, иными словами, они становились «изгоями».

Постоянное перемещение князей с одного престола на другой и нежелание мириться со своей горькой участью князей-изгоев вызывали бесконечные кровопролитные межкняжеские войны. Князья поняли, что лествичный принцип престолонаследия является яблоком раздора в Русской земле, поэтому его решили заменить наследственным принципом, или, как тогда выражались, отчинным.

Против отчинной системы престолонаследия выступал великий князь Святополк Изяславич, не желая терять своего номинального влияния на всей Руси. Владимир Мономах, которому отчинная система была наименее выгодна, так как с ее принятием он сам и его дети никогда не смогли бы занять Киев или второй по значимости на Руси город Чернигов, во благо мира и спокойствия на всей Русской земле поддержал отчинный принцип престолонаследия.

После долгих и бурных переговоров князья приняли совместное решение: «Каждый да держит отчину свою».

На основании этого решения земли были разделены так же, как ими когда-то управляли три брата Ярославича: за Святополком и его детьми закреплялись Киевские и Туровские земли до Волыни; Мономах со своими детьми получал Переяславль, Смоленск, Ростов, Суздали и все северо-восточные земли до Белоозера; за братьями Олегом, Давыдом и Ярославом Святославичами оставались Чернигов, Новгород-Северский, Рязань, Муром и Тмутаракань; Давыд Игоревич оставался править во Владимире-Волынском; братьям Ростиславичам оставляли Червенский край; Володарь правил в Перемышле, а Василько в Теребовле. Несмотря на то что Новгород формально принадлежал великому князю, на съезде решили оставить там старшего сына Мономаха – Мстислава.

Разделив по взаимному согласию все престолы, в присутствии митрополита князья дали друг другу торжественную клятву и целовали крест: «Если отселе кто против кого будет, то пусть все мы против него будем и крест честной». Все сказали: «Да будет против него крест честной и вся земля Русская». И, целовавшись, пошли восвояси.

Собрать князей на этот съезд было тяжело, нелегко было найти компромиссы по многим острым вопросам в период проведения самого съезда, но оказалось тяжелее всего выполнять решения, принятые на этом съезде.

Князь Владимир Мономах долго шел к этому важному общерусскому событию. Много раз призывал всех князей примириться, утешить родную землю, простить друг другу взаимные обиды, прекратить нескончаемые кровопролитные войны, сплотиться против общих внешних врагов. Словами, делами, мечом и кровью выковано это тяжелое решение во благо всей Руси. Неизмеримое количество слез и крови впитала в себя Русская земля, прежде чем удалось восстановить хрупкий мир на Руси.

Этот мир оказался настолько хрупким, что не выдержал самого первого испытания. Прошло всего несколько дней, как князья распрощались добрыми друзьями и разъехались из Любеча. Уже 5 ноября среди них нашлись гнусные и вероломные изверги, которые вонзили нож во всю Русскую землю.

После съезда Святополк Изяславич вернулся к себе в Киев. Туда же приехал и владимиро-волынский князь Давыд Игоревич. Некоторые бояре Давыда стали наговаривать ему на давнего соперника – теребовльского князя Василько Ростиславича, якобы он заключил тайный союз с Мономахом, и они хотят выступить против Давыда и Святополка, Василько заберет себе город Давыда Владимир-Волынский, а Мономах выгонит Святополка и сам сядет княжить в Киеве. Давыд поверил.

Младший из братьев Ростиславичей, Василько, славился мужеством и предприимчивостью. В союзе с половцами он уже неоднократно ходил в походы на Польшу. Сейчас князь хотел организовать новый большой поход, и к нему в Теребовль уже шли союзники: берендеи, торки и половцы. Василько намеревался с крупными силами завоевать Польшу и отомстить ей за Русскую землю. Потом младший Ростиславич планировал идти на дунайских болгар, завоевать их и заставить переселиться на его земли в Червенской Руси. И уже потом, укрепившись, Василько хотел просить разрешения у Святополка и Мономаха идти в степь против половцев и там либо славу себе найти, либо сложить свою голову.

Давыд подступил к Святополку и стал убеждать его, что еще ранее от рук убийцы, подосланного теребовльским князем, погиб брат Святополка – Ярополк, сейчас же и самого великого князя жизнь в опасности. Вероломный Давыд говорил Святополку: «Если не схватим Василько, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне – во Владимире-Волынском». Святополк недолго противился коварным уговорам и согласился.

Ни о чем не подозревая, Василько возвращался из Любеча к себе в Теребовль. Он отправил свой обоз впереди себя, а сам остановился за пределами Киева и пошел помолиться в монастырь Святого Михаила. После молитвы Василько поужинал с монастырской братией в этой обители и пошел ночевать в свой полевой стан. Утром Святополк и Давыд отправили гонца, прося Василько остаться в Киеве до именин Святополка. Василько, ожидая прибытия в Теребовль союзных войск для похода против Польши, отказался от предложения, сказав, что спешит домой да и обоз свой уже отправил вперед.

Давыд снова подступил к Святополку. «Видишь? – сказал Давыд великому князю. – Он презирает тебя, находясь в твоей волости. Что ж будет, когда приедет в свою? Займет, без сомнения, Туров, Пинск и другие места, тебе принадлежащие. Вели схватить его и отдать мне, или ты вспомнишь совет мой, но поздно». Святополк послушался кровожадного Давыда и второй раз отправил гонца, чтобы заманить к себе Василько: «Если не хочешь остаться до именин, то зайди хотя бы нынче, повидаемся и посидим вместе с Давыдом». На это Василько согласился. На въезде в город молодого князя встретил один из его отроков и объявил своему князю о гнусном заговоре против него. Василько не поверил. «Мы целовали крест, – возразил он, – и клялись умереть друзьями, не хочу подозрением оскорбить моих родственников». Добродушный князь перекрестился и въехал в город.

Святополк с распростертыми объятиями встретил Василько на своем великокняжеском дворе и ввел в горницу. Там же молча сидел Давыд. Святополк снова предложил Василько остаться на его именины, но теребовльский князь, вновь сославшись на то, что ему надо спешить домой, отказался остаться в Киеве. Тогда Святополк попросил, чтобы Ростиславич хотя бы позавтракал с ним и с Давыдом. Позавтракать Василько согласился. Краснея от стыда своего вероломства, Святополк сказал, что пойдет распорядится о завтраке, и оставил наедине Василько с Давыдом. Энергичный и жизнерадостный Василько стал засыпать вопросами Давыда, но тот, перепуганный собственным злодеянием, сидел чернее тучи. Наконец Давыд не выдержал и спросил у слуг, где великий князь. Они ответили, что он стоит в сенях. Продавший душу дьяволу бледный Давыд сказал добродушному Василько: «Я пойду за ним, а ты, брат, посиди».

Как только Давыд вышел, до сих пор ничего не подозревавшего Василько схватили, заковали в двойные оковы и приставили к нему сторожей. Так прошли целые сутки. На следующий день Святополк созвал бояр и люд киевский и объявил собравшимся, что Давыд поведал ему, что Василько убил его брата, а теперь и его самого хочет убить и города себе захватить. Собравшиеся ответили Святополку: «Тебе, князь, надобно беречь свою голову: если Давыд сказал правду, то Василько должно наказать; если же сказал неправду, то пусть отвечает перед Богом». Священнослужители открыто встали на сторону плененного теребовльского князя и просили Святополка отпустить его. Слабохарактерный Святополк колебался и уже хотел отпустить Василько на свободу. Но тут к нему опять подступил кровожадный Давыд: «Если ты его отпустишь, то не будет княжения ни у тебя, ни у меня».

Жажда власти победила жалость и человеколюбие. Святополк поддался уговорам Давыда и отдал ему плененного неповинного князя. На следующую ночь несчастного Василько, закованного в тяжелые оковы, на телеге перевезли в Белгород близ Киева. Пленника ссадили с телеги и закованного ввели в маленькую избу. Дальнейшие события подробно описал летописец: «Василько увидел, что ехавший с ним торчин стал точить нож, догадался, в чем дело. И вот вошли посланные Святополком и Давыдом Сновид, конюх Святополков, и Дмитр, конюх Давыдов, и начали расстилать ковер, и, расстелив, схватили Василько и хотели повалить его; и боролся он с ними крепко, так что вдвоем не могли его повалить. И вот вошли другие и, повалив его, связали его. И, сняв доску с печи, положили на грудь ему и сели с обоих концов Сновид и Дмитр, но не смогли удержать его. И подступили еще двое, и сняли другую доску с печи, и сели на нее, и придавили плечи так, что грудь затрещала. И подступил торчин, по имени Берендей, овчарь Святополков, держа нож, и хотел ударить его в око, но промахнулся и порезал ему лицо, и есть рана та на Василько и поныне. И затем ударил его в око, и вырезал зеницу, и затем в другое око, и вырезал другую зеницу. И был он тогда словно мертвый. И, взяв его на ковре, положили его на телегу, словно мертвого, повезли во Владимир. И когда везли его, остановились с ним, пройдя Звижденский мост (город Звиждень, или Воздвижень, к западу от Киева), на торговище, и стащили с него сорочку окровавленную, и отдали попадье постирать. Попадья же, постирав, надела на него, пока те обедали. И стала попадья плакать над ним, словно над мертвым, и почувствовал он плач ее, и спросил: “Где я?” Они же сказали ему: “В городе Звиждене”. И попросил он воды. Они же дали ему, и выпил он воды, и вернулась душа в тело его, и опомнился, и ощупал сорочку, и так сказал: “Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой я смерть принял и перед Богом предстал”. Они же, отобедавши, поехали с ним быстро на телегах по грудному пути, ибо был тогда месяц грудень, то есть ноябрь. И пришли с ним во Владимир в шестой день. Пришел же и Давыд с ним, словно некий улов уловил. И посадили его во дворе Вакеевом, и приставили стеречь его тридцать мужей и двух отроков княжьих – Улана и Колчка».

Такого злодейства никогда еще не случалось на Руси. Князья гибли в битвах, погибали от рук убийц Святополка Окаянного, но ослепления на Русской земле не было. Ослепление было широко распространено в Византии. Человек, лишенный зрения, считался недееспособным и потому терял всякие права на власть. Византийские правители ослепляли своих политических противников и тем самым устраняли своих потенциальных конкурентов в борьбе за власть.

Весть об ослеплении несчастного Василько привела в ужас всю Русскую землю. Особенно она опечалила Мономаха, которого необоснованно обвинили в тайном сговоре с князем Василько. Так же как обман, пленение и ослепление молодого князя, так и дальнейшие события подробно освещены на страницах летописания:

«Владимир же, услыхав, что схвачен был Василько и ослеплен, ужаснулся и, заплакав, сказал: “Такого не бывало еще в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших – такого зла!” И тут же послал к Давыду и к Олегу Святославичам, говоря: “Идите к Городцу. Да исправим зло, которое случилось в Русской земле, и в нас, в братии, ибо всажен нож в нас. Если же не исправим этого, то еще большее зло настанет в нас, и начнет брат брата убивать, и погибнет земля Русская, и враги наши, половцы, придя, возьмут землю Русскую”. Услышав это, Давыд и Олег опечалились сильно и плакали, говоря: “Не было этого в роде нашем”. И вскоре, собрав воинов, пришли к Владимиру. Владимир же с воинами стоял в бору напротив Киева, на другой стороне Днепра. И послали Владимир и Давыд с Олегом мужей своих к Святополку, говоря:

– Зачем ты зло это учинил в Русской земле и вонзил нож в нас? Зачем ослепил брата своего? Если была на нем какая вина, обличил бы его перед нами и, доказав вину, наказал его. А теперь объяви вину его, за которую ты так поступил с ним.

И отвечал Святополк:

– Поведал-де мне Давыд Игоревич, что Василько-де брата твоего убил Ярополка и хочет тебя убить и занять волость твою – Туров, и Пинск, и Берестье, и Погорынье; и заключил-де договор с Владимиром, что сесть Владимиру в Киеве, а Василько во Владимире. А мне поневоле надо голову свою беречь. И не я его ослепил, но Давыд; он и увез его к себе.

И сказали мужи Владимировы, и Давыдовы, и Олеговы:

– Не отговаривайся, будто Давыд его ослепил. Не в Давыдовом городе схвачен, не в Давыдовом ослеплен, но в твоем городе схвачен и ослеплен!

И, сказавши так, разъехались, намереваясь на следующее утро идти через Днепр на Святополка. Святополк же хотел бежать из Киева, и не дали ему киевляне бежать, но послали к Владимиру Всеволодову вдову и митрополита Николая, так говоря: “Молимся, княже, тебе и братьям твоим: не погубите Русской земли! Ведь, если начнете воевать между собой, поганые радоваться будут и захватят землю нашу, которую стяжали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, обороняя Русскую землю и другие земли приискивая. А вы хотите погубить землю Русскую!” Вдова же Всеволодова и митрополит пришли к Владимиру, и молились ему, и поведали мольбу киевлян, чтобы заключить им мир, и блюсти землю Русскую, и воевать с погаными. Услышав это, расплакался Владимир и сказал:

– Поистине отцы наши и деды наши сохранили землю Русскую, а мы хотим погубить ее!

И склонился на мольбу княгини, почитая ее, как мать, ради отца своего. Ибо любим был отцом своим сильно; и при жизни, и по смерти не ослушивался его ни в чем, потому и послушал ее, как мать. И митрополита святительский сан также почитал, и не ослушался мольбы его. Ибо был Владимир столь исполнен любовью: любовь имел к митрополитам, и к епископам, и к игуменам; более же всего чернеческий чин любил; приходящих к нему питал и напоял, словно мать детей своих.

Княгиня же, побывав у Владимира, пришла в Киев и поведала все сказанное Святополку и киевлянам, что мир будет. И начали посылать друг к другу мужей, и примирились на том, что сказали Святополку: “Раз это Давыда обман, то ты, Святополк, иди на Давыда: либо схвати, либо прогони его”. Святополк же согласился на это, и целовали крест друг другу, заключив мир».

Коварный Давыд узнал, что братья не простили его злодейство и решили наказать его. Опасаясь, что рассчитаться с ним за невинного Василько придет сам Мономах, Давыд решил в очередной раз прибегнуть к хитрости: упросить плененного и ослепленного князя самого отправить гонца к Мономаху с вестью о том, что он примирился с Давыдом. Для этого Давыд вызвал к себе инока по имени Василий и поручил ему отправиться на переговоры к Василько. Позднее этот инок Василий сам оставил подробные описания происходившего в летописи: «Я был тогда в Владимире. Князь Давыд ночью прислал за мной. Окруженный своими боярами, он велел мне сесть и сказал: “Василько говорит, что я могу примириться с Владимиром. Иди к заключенному, советуй ему, чтобы он отправил посла к Мономаху и склонил сего князя оставить меня в покое. В знак благодарности дам Василько любой из городов червенских: Всеволож, Шеполь или Перемиль”. Я исполнил Давыдову волю. Несчастный Василько слушал меня со вниманием и с кротостью ответствовал: “Я не говорил ни слова, но сделаю угодное Давыду, чтоб не проливали из-за меня крови. Только удивляюсь, что Давыд в знак милости дает мне собственный мой город Шеполь: я и в темнице князь теребовльский. Скажи, что желаю видеть и послать ко Владимиру боярина своего, Кулмея”. Давыд не хотел того, ответствуя, что сего человека нет во Владимире. Я вторично пришел к Васильку, который выслал слугу, сел со мной и говорил так: “Слышу, что Давыд мыслит отдать меня в руки ляхам, он еще не сыт моею кровью, ему надобна остальная. Я много зла наделал ляхам и хотел еще наделать, мстить им за Отечество. Пусть выдает меня ляхам; смерти я не боюсь. Но любя истину, открою тебе всю мою душу. Бог наказал меня за гордость. Зная, что идут ко мне союзные торки, берендеи и половцы, я думал в своей надменности: “Теперь скажу брату Володарю и Давыду: дайте мне только свою младшую дружину, а сами пейте и веселитесь. Зимою выступлю, летом завоюю Польшу. Земля у нас небогата жителями: пойду на дунайских болгар и пленниками населю ее пустыни. А там буду проситься у Святополка и Владимира на общих врагов Отечества, на злодеев половцев, достигну славы или положу голову за Русскую землю”. В душе моей не было иной мысли. Клянусь Богом, что я не хотел сделать ни малейшего зла ни Святополку, ни Давыду, ни другим братьям любезным, но за мое возношение низложил меня Бог и смирил».

Хитрость Давыда удалась, и Мономах не пришел на него войной. Не спешил выполнять данное обещание братьям о наказании Давыда и Святополк. Ненасытный злодей приободрился и решился продолжать свои вероломные поступки. Мало того что он так и не отпустил несчастного Василько на волю, так еще и решил захватить его земли.

Весной, в канун Пасхи 1098 года, Давыд с войском пошел на город Василько – Теребовль. Но на границе двух княжеств путь ему преградил мужественный брат Василько – Володарь. Вероломный трус Давыд побоялся вступить в бой с Володарем и спрятал свою поганую душонку в Бужске. Володарь с войском осадил город и отправил гонца к злодею с такими словами: «Зачем наделал зла и еще не каешься? Опомнись!»

Давыд, находясь в страхе за свою ничтожную шкуру, стал отговариваться и перекладывать всю вину за совершенную гнусную подлость на Святополка: «Разве я это сотворил? В моем разве городе схвачен? Я и сам боялся, чтоб меня не схватили и не сделали со мною того же; я поневоле должен был пристать, потому что был в его руках». Володарь сейчас заботился только о том, как выручить брата из беды: «Про то ведает Бог, кто из вас виноват, а теперь отпусти мне брата, и я помирюсь с тобою».

Давыд с радостью отпустил несчастного Василько. Володарь в ужасе пошатнулся, увидев своего младшего брата. Раньше они были похожи, как близнецы. Полгода назад Василько уезжал на княжеский съезд веселым, энергичным и жизнерадостным. Сейчас перед Володарем стоял измученный полугодовым заключением в тяжелых оковах, бледный и высохший от пребывания в темной и сырой темнице человек. Могучие плечи молодого удальца ссутулились, всегда румяные щеки высохли, побелели и обвисли, во всю правую сторону лица отпечатался широкий шрам. Вместо больших, жизнерадостных голубых глаз на лице Василько темнели две огромные серо-синие впадины, золотистую кудрявую голову безвременно густо посеребрила седина. Володарь расплакался. Он хотел тут же своими руками разорвать проклятого Давыда за то, что из-за своей низости и мерзости он погубил на самом взлете такого князя. Князя, который в будущем мог своей широкой грудью защитить от невзгод свое любимое Отечество. Заливаясь горькими слезами, Володарь прижимал к груди брата. Но князь Василько Ростиславич был живой. Пусть тщедушные враги коварным обманом у него отняли зрение. Да, это тяжелая утрата и серьезное ограничение в его нескончаемых планах на будущее. Но это еще не конец. Далеко не конец. Князь Василько, как немногие настоящие князья Рюрикова рода, не такие, как гнусный подлец Давыд и ему подобные, был сильный духом и сильный волей. Волю и дух князя не сломили ни оковы, ни темница, ни отнятое зрение. Князь Василько решил, что будет жить врагам назло, а брату, Отечеству и близким людям на радость.

Сейчас обрадованные тем, что несчастного Василько удалось вырвать из мерзких лап Давыда, наслаждающиеся долгожданной встречей братья не стали вести никаких войн и спокойно вернулись домой.

Ничтожный Давыд радовался, что его миновало возмездие, и как можно скорее подобру-поздорову унесся в свой Владимир-Волынский.

Мир на западных рубежах Руси продлился недолго. Как уже давно стало известно, к совести Давыд никогда не имел никакого отношения, а вот наглостью был наделен чрезмерно. Отпустив плененного Василько, Давыд продолжал удерживать за собой некоторые вероломно захваченные земли ослепленного князя. Володарь вступился за угнетаемого брата. Ростиславичи объединили свои войска и пошли против Давыда. Город Всеволож пал жертвой междоусобной войны. Злодей в очередной раз спрятался за крепостными стенами, на этот раз своего Владимира-Волынского. Братья осадили Владимир-Волынский и послали гонцов к его жителям: «Мы пришли не на ваш город и не на вас, а пришли мы на врагов своих: на Туряка, Лазаря и Василия, которые подговорили Давыда на зло против Василько. Если хотите биться за них, то и мы готовы; а не хотите – так выдайте врагов наших». Жители Владимира-Волынского собрали вече, на котором решили выдать приближенных Давыда, которые подговорили его схватить и ослепить Василько. Давыд попытался спасти своих любимцев и тайно выслал их из города. Объявив жителям Владимира-Волынского, что всех троих, кого требуют выдать братья Ростиславичи, в городе нет: Туряк в Киеве, а Лазарь и Василий уехали в Луцк. Жители города сказали своему князю, что если он не выдаст Ростиславичам их, то они откроют ворота города. Тут же животный инстинкт самосохранения сработал у трусливого Давыда. Приближенцы – это хорошо, а своя шкура дороже. Он послал крепкий караул в Луцк, схватил своих любимцев Лазаря и Василия и выдал их Володарю и Василько. Братья Ростиславичи повесили двух сподвижников Давыда по злодейскому ремеслу у самых стен города, а затем расстреляли их из лука. Такова была месть за лишения и мучения Василько. После этого Ростиславичи сняли осаду Владимира-Волынского и вернулись в свои уделы.

В этом же 1098 году очередная беда ворвалась в дом Владимира Мономаха. Во время своего паломничества в Иерусалим скончалась его жена Гита. Ее похоронили в далекой неведомой Палестине. Часть души и часть сердца Мономаха умерли вместе с женой. Более двадцати лет они прожили в любви и согласии. Верные и любящие сердца. Они делили множество радостей и невзгод. Родили и вырастили пятерых сыновей. Испытали горечь потери одного из них, чуть было не потеряли и старшего, Мстислава. Много прожито за эти долгие годы. И для Владимира, и для Гиты это был счастливый брак. Мужественный и стойкий князь получал дома любовь, заботу, уют, ласку, верное любящее плечо помощи и поддержки. В свою очередь, сам Владимир с любовью и заботой оберегал жену, детей, их уютное семейное гнездышко. В лице мужа Гита приобрела надежного и верного друга. У нее появилась семья. Та самая любящая и любимая семья, о которой мечтала с детства Гита, теряя одного за другим своих самых близких людей: отца, мать, братьев. Она была совсем одна в этом огромном мире. Потом любимый муж и один за другим любимые сыновья наполнили ее сердце. Гита обрела долгожданную семью, друзей. И вот теперь она снова одна-одинешенька, упокоилась в неведомых краях. Там, где никто ее не знает, никто не позаботится о ее могиле. А здесь, на ее вновь обретенной родине, остались разбитые горем любящие муж и сыновья, и некуда им прийти к ней, помолчать, погрустить, пустить скупую мужскую слезу.

Мономах искал утешение в Боге, в церковных службах, в уединении, в строительстве. В этот год князь Владимир не участвовал ни в каких войнах и, на радость себе и всем жителям одновременно, начал грандиозные стройки во всех своих землях.

К этому времени Переяславль был одним из самых красивых городов на Руси и являлся важным духовным центром всей Русской земли. В городе уже были построены кафедральный собор Святого Михаила, церковь Святого Андрея у городских ворот, надвратная церковь Святого Феодора и многие другие постройки, в том числе выполненные из камня. В этом году Владимир Мономах начал строить в Переяславле каменную церковь Святой Богородицы.

На границе Черниговского и Переяславского княжеств, на левом берегу реки Десны, там, где в нее впадает река Остер, Мономах заложил в этом году Остерский городок, или Городец (нынешний Остер). Здесь же, в Городце, начал строить церковь Архангела Михаила.

Активная строительская деятельность князя в это время распространилась на все его земли. Строились, росли и преображались Смоленск, Ростов, Суздаль и сотни мелких городков, сел, деревень.

Тем не менее по нормам и обычаям того времени князю было неприлично жить без жены, поэтому Владимир женился во второй раз. Его женой стала гречанка по имени Ефимия. Молодая, высокая, стройная, скромная, красивая девушка с длинной густой русой косой, красивыми карими глазами, добрыми и приятными чертами лица. Мономаху непривычно было нахождение в доме малознакомой женщины, которая еще и была сильно моложе его. Однако жизнь брала свое, и, с желанием или без, приходилось мириться с реалиями настоящего дня.

Великий князь Святополк Изяславич только спустя год после примирения с Мономахом и братьями Святославичами взялся выполнить данное им обещание: наказать своего подельника Давыда. Лиходей Давыд обратился за военной помощью к себе подобному польскому князю Владиславу Герману. Этот князь занял польский престол, возглавив заговор против собственного старшего брата и при полной своей бесхребетности добровольно отказался от независимости польского государства в пользу Священной Римской империи, а также от титула короля и именовал себя князем Польши. Этот самый польский князь Владислав Герман в полном соответствии со своей грязной и низкой моралью взял с Давыда за помощь крупную сумму денег – 50 гривен золота – и, не моргнув и глазом, обманул владимиро-волынского князя, не предоставив ему никакой помощи. Жалкий Давыд, как обычно, побоялся вступить в открытый бой с сильным противником. Он спрятался за крепостными стенами Владимира-Волынского. Его вчерашний союзник, а сегодняшний враг, Святополк, со своими войсками осадил город. В апреле 1099 года, спустя семь недель изнурительной осады, под угрозой того, что жители города выдадут его на расправу, Давыд позорно бежал все в ту же Польшу. Святополк занял Владимир-Волынский. Казалось бы, все. Оговоренное с братьями возмездие восторжествовало: Давыд выгнан из города и где-то скитается в Польше. Можно завершать поход, возвращаться в Киев, распускать войска и жить мирно. Но у Святополка на этот счет было совершенно особое мнение. Он не устыдился незамедлительно совершить очередное вероломство. Начиная поход против Давыда, Святополк торжественно клялся в вечной дружбе братьям Ростиславичам и говорил, что идет только для того, чтобы наказать злодея. После взятия города своего коллеги-лиходея Давыда, Святополк повернул свое войско и повел против мирно княживших Володаря и Василько, чтобы захватить и их земли тоже.

Володарь во главе объединенного войска братьев выступил навстречу Святополку. На стороне Святополка было большое войско, но на стороне братьев Ростиславичей была правда. Противники встретились у места под названием Рожново поле. Обе стороны исполчились и были готовы начать бой. Вдруг впереди войска Ростиславичей вышел ослепленный князь Василько с крестом в руках и сказал: «Вот крест, который ты целовал перед тем, как отнял у меня зрение! Теперь ты хочешь отнять у меня душу. Этот честный крест рассудит нас!»

Бой был тяжелый и кровопролитный. Братья Ростиславичи победили, а разбитый Святополк бежал во Владимир-Волынский. Князья Володарь и Василько не стали преследовать поверженного врага. В летописи сохранился их гордый и благородный ответ: «С нас довольно стать на своей меже».

Святополк не желал смириться с поражением. И тогда он отправил одного из своих сыновей, Ярослава, в Венгрию за помощью к королю Коломану, обещая ему за оказанную услугу отдать часть Червенских земель Ростиславичей. Другого своего сына, Мстислава, Святополк оставил во Владимире-Волынском, а сам возвратился в Киев.

Как известно, общая беда объединяет. Выгнанный из своего удела Давыд, как побитый пес, вернулся из Польши и пошел просить прощения у братьев Ростиславичей. Володарь и Василько простили изверга и объединили с ним свои усилия, чтобы защититься от нападок ненасытного Святополка.

Давыд в знак преданности и верности оставил своих жену и детей у братьев Ростиславичей, а сам пошел в дикую степь нанимать для помощи войско половцев.

Венгерский король Коломан охотно откликнулся на призыв Святополка поживиться за счет разграбленных земель Ростиславичей, да еще и прирастить к своему государству часть Червенских земель. «А где часть, там, может быть, и весь Червенский край удастся захватить», – думал Коломан.

Большое войско венгров, или, как их тогда называли, угров, осадило Володаря Ростиславича в Перемышле. К счастью осажденного Володаря, Давыд быстро нашел в степи извечного врага Руси – кровожадного хана Боняка. Как и всегда, шелудивый Боняк был рад межкняжеским распрям. Пока князья воевали друг с другом, половецкий обоз с награбленным добром всегда был переполнен. Кочевники с радостью приняли участие в очередной кровопролитной войне. Вскоре помощь осажденному Володарю пришла из степи к стенам города. Эта война отличалась от многих других. Сейчас на территории Руси, у стен Перемышля, друг против друга стояли ослепленные жаждой легкой наживы два хищника, готовые рвать друг другу глотки за чужое добро.

Накануне битвы, в полночь, свирепый хан Боняк отъехал от основного войска в степь и в кромешной темноте стал выть по-волчьи. Из глубины степи ему отвечало множество подобных голосов. Это было половецкое гадание. Счастливый Боняк вернулся к своему войску. «Завтра мы победим угров», – объявил хан результаты своего гадания.

Предсказание Боняка сбылось самым худшим образом для венгров. Множество из них погибло в битве, еще больше утонуло при отступлении в реках Вагра и Сан. Половцы два дня преследовали и уничтожали остатки разбитого венгерского войска. Сам король Коломан едва унес ноги и чудом избежал пленения. Давыд, оказав помощь своим вчерашним врагам, а сегодняшним союзникам, после победы над венграми у стен Перемышля пошел к своему Владимиру-Волынскому и вернул город под свой контроль.

Результат этой двухлетней войны был одновременно ничтожно мал и ужасающе велик. Давыд и Святополк не получили ни пяди земли к своим владениям. Они лишь в очередной раз показали свое истинное лицо. Парадоксально просто и от этого нестерпимо больно: два гнусных нелюдя, задыхаясь от собственного эгоизма, жажды власти и алчности, после того как принародно клялись в любви и дружбе к своим братьям и закрепили эту клятву крестным целованием, устроили двухлетнюю кровопролитную войну. Безмерную горькую чашу этой войны в очередной раз пришлось расхлебывать невинным людям. Несчастный князь Василько Ростиславич и тысячи погибших, раненых, уведенных в плен и лишенных крова приняли на себя этот страшный удар. Погибли или пострадали люди, которые, может быть, никогда в глаза не видели и не увидят ни Святополка, ни Давыда. А если бы увидели их, а еще лучше, поймали за руку или сразу за горло, провели бы среди тел тысяч погибших, среди тысяч изувеченных, разули бы и провели босиком по пепелищам, там, где до их непонятных игрищ властелинов жили люди, любили друг друга, растили детей, радовались жизни. Спросили бы люди, заглянув в их бесстыжие глаза: «За что все это? Зачем вы это натворили? Почему вместо взаимного прощения и всеобщей любви друг к другу вы неустанно сеете вражду и ненависть? Зачем вы так живете?» Интересно, что тогда бы ответили эти изверги? А еще лучше, чтобы каждый князь, каждый власть имущий на Руси увидел эти душераздирающие картины. Пропустил бы их через себя. Поставил себя на место безвинно погибшего, покалеченного, плененного и босого, бредущего в далекую степь, представил, что от его дома остался один пепел, что именно в этом доме сгорели его жена и дети. И после этого ответил бы каждый из этих князей и власть имущих на все те же вопросы. Быть может, тогда больше бы стали ценить мир, дружбу, любовь, данное друг другу слово или обещание.

В очередной раз хрупкий мир восстановился на Руси. Надолго ли?

Эта война, которая полыхала два года на западных границах Руси, пожалуй, единственное военное противостояние, в котором не принимал участие князь Владимир Мономах. Пока Червенский край и Волынь под звон оружия сотрясали битвы, в Переяславле, где мирно княжил Мономах, к звону плотницких топоров и инструменту каменотесов, возводящих один за другим новые здания, добавился давно забытый в княжеских покоях детский смех и плач младенцев. В семье Владимира и его новой супруги Ефимии один за другим родились трое детей, которых назвали Юрий, Евфимия и Роман. Так в жизни князя Владимира Всеволодовича Мономаха началась новая эпоха.

7 марта 1100 года Владимир Мономах в Смоленске заложил каменную церковь Святой Богородицы. С завершением ее строительства Владимир предполагал открыть в Смоленске еще одну епископскую кафедру. В эту же церковь князь Владимир позднее передаст легендарную Смоленскую икону Божией Матери «Одигитрия», которая станет одной из самых главных православных святынь в России. По легенде, этой иконой, которую написал лично евангелист Лука, византийский император Константин Мономах благословил свою дочь Марию, когда выдавал ее замуж за русского князя Всеволода Ярославича. Мать Владимира Мономаха и привезла эту икону из Константинополя на Русь. Икона Божией Матери «Одигитрия» – «Путеводительница» – почиталась в Византии как одна из самых главных святынь Константинополя: «стена необоримая» названа в церковном песнопении, «градов и весей непобедимая христианская в бедах заступница».

К тому времени по всей Руси высилось огромное количество торжественных и величественных монастырей и церквей. Большинство из них строились из дерева, но те немногие, которые были выполнены из камня, поражали воображение людей своей красотой. Мастера того времени умели настолько искусно составлять краски для росписи икон и внутреннего убранства храмов, что эти иконы и настенные росписи на протяжении шести-семи веков выглядели как новые.

Среди соборов на Руси в то время особо выделялись три самых величественных и красивых: в Киеве, Новгороде и Чернигове.

Грандиозный, светлый и торжественный облик киевской Святой Софии свидетельствовал о силе и могуществе государства. Он представлял собой не возносившийся высоко над землей, а монументальный, раскинувшийся вширь, как и сама Русь, храм с 13 главами. Большой центральный купол с 12 высокими и узкими окнами, сквозь которые внутреннее пространство заливалось светом, располагался в центре. Этот купол был самым высоким и символизировал Христа. Четыре купола меньших размеров с небольшими изящными окнами размещались вокруг главного и олицетворяли евангелистов, восемь самых маленьких куполов символизировали остальных апостолов. Стены и купола были украшены иконами, фресками и мозаикой. Использовавшиеся при росписи внутреннего убранства собора 177 оттенков синего, зеленого, желтого, красного, золотого и серебряного цветов мозаики действовали магически и чарующе на прихожан.

Вторым по значению на Руси того времени был собор Святой Софии в Новгороде. Он разительно отличался от Киевской Софии. В его зодчестве, впитавшем суровый северный колорит, были такие же, как он сам, простые, но крепкие, коренастые стены. Строители применяли местные материалы: булыжники и волховский известняк. Булыжники бледных оттенков голубого, серого, зеленого, коричневого и желтого не подгоняли под однообразный размер и форму. Скрепленные известняком камни подтесывали только с внешней стороны, чтобы стены выглядели достаточно ровными. Так создавалось впечатление самоцветов, вставленных в грубую и естественную оправу.

Спасо-Преображенский собор в Чернигове и вовсе не похож ни на один древнерусский храм. В нем крестово-купольная схема строительства сочетается с романской базиликой.

Несмотря на то что решения, принятые на Любечском съезде князей, всего через несколько дней с треском провалились, Мономах продолжал упорно идти к своим целям: примирение русских князей; установление твердого мира по всей Русской земле; объединение сил для отпора внешним врагам, прежде всего половцам.

Владимир сумел настоять на том, что князьям необходимо вновь встретиться для решения спорных вопросов, наказать виновника двухлетней кровопролитной войны, обсудить меры, которые могут предотвратить подобные войны в будущем.

Благодаря несгибаемой воле Мономаху удалось собрать на съезд великого князя Святополка Изяславича и двух братьев: Олега и Давыда Святославичей – в Витичеве, в местечке, расположенном недалеко от Киева, на берегу Днепра. Братьев Святославичей вызвать на съезд не составило большого труда, а вот Святополк, осознавая свою вину за хищническое нападение на Володаря и Василько Ростиславичей, пытался всячески отговориться от встречи. В конце концов властный Мономах настоял на своем и, несмотря на то что Святополк официально считался великим князем всей Русской земли, он вынужден был подчиниться воле Мономаха и приехал на съезд. Прошло почти три года после Любечского съезда, и вот теперь, 10 августа 1100 года, четыре двоюродных брата снова встретились.

Август близился к своей середине. Сытые, откормленные за лето кони, похрапывая от надоевших оводов, щипали высохшую, местами пожелтевшую траву. Солнце светило ярко, но уже не обжигало знойными лучами. На небе разбросанные далеко друг от друга небольшие облака причудливых форм лениво ползли за горизонт. Непроглядное молоко утреннего тумана давно растаяло, открыв безмятежную гладь извивающегося могучего Днепра. Как организатор съезда, Мономах отдавал последние распоряжения, готовился встречать двоюродных братьев. Первыми на горизонте в сопровождении бояр и малочисленной дружины показались Давыд и Олег Святославичи. Кони князей были им под стать. Добрый тучный Давыд ехал на размеренно шагавшей пузатой рыжей кобылице. Олег, не изменяя себе, как и в молодости, восседал на поджаром ретивом черном скакуне. Подъехав ближе, братья спешились. Незлобивый Давыд, ласково улыбаясь, первым подошел к Мономаху и, как старый друг, обнял его. За Давыдом, несвойственно ему – стесняясь, приблизился Олег. Седина все больше захватывала голову и бороду буйного князя. Годы брали свое. Несмотря на примирение, Гориславич, в отличие от добродушного Давыда, смотрел на Мономаха исподлобья, отголоски буйного нрава до сих пор клокотали где-то в глубине его существа. Видя непривычную робость Олега, радушный Мономах сам приблизился к бывшему другу и по-братски заключил его в объятия. Обменявшись приветственными фразами, братья прошли в вышитый красивыми узорами по дорогому полотну княжеский шатер. В шатре Мономаха, как всегда у него, радушного и гостеприимного хозяина, для братьев был накрыт стол, переполненный всевозможными кулинарными шедеврами на разные вкусы: от простой еды смердов, которую предпочитал сам Мономах и религиозный Давыд Святославич, до заморских изысков, которые любил великий князь Святополк. Владимир постарался по максимуму создать атмосферу уюта и комфорта, чтобы снять излишнее напряжение и удачно решить все острые вопросы. Чуть погодя Мономаху сообщили, что подъезжает великий князь Святополк Изяславич. Мономах и братья Святославичи вышли из шатра встречать двоюродного брата. Князь Святополк оттягивал момент встречи до последнего, даже немного опоздал. Стыдно ему было взглянуть в глаза братьям из-за своих звериных нападок на Ростиславичей. В отличие от Мономаха и Святославичей, которые прибыли скромно, в сопровождении малого количества людей, Святополк приближался с пышной и даже напыщенной свитой. Белый, высокий, статный конь его был украшен дорогой сбруей из позолоты, серебра и драгоценных камней. Ярко-алое корзно князя символизировало его боевой настрой. Рядом со Святополком были бояре, воеводы, большой отряд дружины. Все, как и их князь, надменны, всем своим видом выпячивали себя любимых. Святополк спешился и будто тяжело ударился о землю, встретившись взглядом с Мономахом. Его наглое величие куда-то улетучилось, и он, воровато озираясь, трусливо приблизился к Владимиру. Мономах ради общего блага так же приветливо и добродушно, как и Святославичей, встретил великого князя. Владимир сделал шаг навстречу и обнял Святополка. В этих объятиях натворивший поганых дел Святополк будто бы оттаял и освоился, к нему вернулись наглость и уверенность в себе. После Мономаха он, снова окрылившись, холодно поприветствовал Олега и нагло, даже немного дерзко, скромного Давыда Святославича. Хитрый Святополк пользовался добродушием Давыда, открыто тушуясь перед волей и могуществом Мономаха.

Братья зашли в шатер. Как Святополк и ожидал, Владимир, Давыд и Олег Святославичи высказали ему свое недовольство по поводу двухлетней войны на западных рубежах Руси и хищнических нападок великого князя на Ростиславичей. Вероломный Святополк нагло врал и пытался всячески перекладывать вину то на злодея Давыда, то на поляков, венгров и половцев. Окончательно потеряв всякий стыд и совесть, он даже пытался обвинить братьев Володаря и Василько Ростиславичей, на которых сам же и нападал.

Наконец все претензии и обиды братья друг другу высказали и теперь стали думать, как в дальнейшем не допустить подобного.

Обсудив все, Мономах, Святополк, Олег и Давыд Святославичи решили вскоре собраться снова и на этот раз вызвать злодея Давыда Игоревича на общекняжеский суд.

Спустя 20 дней, 30 августа, в том же Витичеве князья встретились вновь. Как и почти три недели назад, инициатором и организатором съезда был Владимир Мономах. В этот раз, зная вероломство и непредсказуемость Давыда Игоревича, все князья прибыли в сопровождении сильных дружин.

Осень стояла на пороге. Черные тучи, почти цепляясь за верхушки пожелтевших деревьев, стремительно летели одна за другой. Сырой пронзительный ветер своими порывами покрыл высокими пенящимися волнами безмятежную днепровскую гладь.

Святополк, Мономах, Олег и Давыд Святославичи хмуро переглядывались. Братья Володарь и Василько Ростиславичи не приехали, но отправили от себя посла. Напротив четырех князей, пытаясь втянуть свою черную плешивую бесстыжую голову в толстое тело, жался и крутился, как уж на сковородке, непропорционально коротконогий, но длиннорукий Давыд Игоревич. Наконец малодушный владимиро-волынский князь собрал в кучу все свои жалкие силы и дерзко сказал: «Зачем меня призвали? Вот я! Кому на меня жалоба?»

Владимир Всеволодович Мономах ответил наглецу: «Не ты ли сам желал общего княжеского собрания, чтобы представить нам свои неудовольствия? Теперь сидишь на одном ковре с братьями. Говори, кто и чем оскорбил тебя?»

Трусливый Давыд ничего не мог ответить. Он молчал, опустив свои бесстыжие глаза.

Тогда Мономах, Святополк и братья Святославичи встали, сели на коней и отъехали каждый к своей дружине. Злодей Давыд один остался в шатре, дожидаясь общекняжеского решения его дальнейшей судьбы.

После того как каждый из четырех князей посовещался со своей дружиной, они съехались вместе вдали от шатра. Обсудив все и приняв общее решение, князья сами не поехали к Давыду, а отправили своих знатных людей.

В шатер, где трясся от каждого мощного порыва ветра Давыд, вошли княжеские бояре: от Святополка – Путята, от Владимира Мономаха – Ратибор и Орогостя, от Давыда и Олега Святославичей – Торчин.

То, что объявлять княжескую волю к Давыду пришли от Владимира Мономаха – два человека, от великого князя Святополка – один человек, а от Олега и Давыда Святославичей – один на двоих, наглядно демонстрировало расклад сил и уровень авторитета, какой в то время был у каждого из князей.

Обладающий всеобщим уважением князей, бояр и воевод Ратибор объявил Давыду принятое решение, которое попало на пергамент летописца: «Вот что говорят тебе братья: “Не хотим тебе дать стола владимирского за то, что ты вверг нож между нас, сделал то, чего еще не бывало в Русской земле; но мы тебя не берем в неволю, не делаем тебе ничего худого, сиди себе в Бужске и в Остроге; Святополк придает тебе Дубен и Чарторыйск, а Владимир дает тебе двести гривен, да еще Олег с Давыдом дают тебе двести гривен”».

Давыд послушно выполнил общую волю князей. И позже Святополк отдал ему еще один город – Дорогобуж.

Здесь же, на Витичевском съезде, князья приняли решение и о судьбе братьев Володаря и Василько Ростиславичей. Как обращение Ратибора к Давыду, так и обращение князей к братьям Ростиславичам сохранилось в летописи. Князья послали письмо к Володарю с такими словами: «Возьми брата своего Василько к себе, и будет вам одна волость – Перемышль. И если то вам любо, то сидите; если же нет, то отпусти Василько сюда – будем кормить его здесь».

Решение князей забрать у ослепленного князя Василько Ростиславича его волость объясняется тем, что по нормам того времени лишенный зрения человек считался недееспособным. Но мужественные и храбрые братья отвергли решение князей, и каждый из них оставался править в своей волости: Володарь в Перемышле, а Василько в Теребовле.

Варварски ослепленный Василько совершенно не собирался причислять себя к числу недееспособных людей. Князь, сильный духом и сильный волей, продолжал вести полноценную жизнь. У него была жена, один за другим рождались дети. К недееспособным скорее можно было отнести морального урода Давыда, чем предприимчивого Ростиславича.

После Витичевского съезда Мономах поехал в свои отдаленные земли: Ростов, Суздаль, Белоозеро. Где-то там, в дремучих лесах на берегу Волги, его нашли послы от Святополка, Олега и Давыда Святославичей. Сам Мономах напишет в своем «Поучении» так: «Встретили меня послы от братии моей на Волге и сказали: “Присоединись к нам: выгоним Ростиславичей и волости их отнимем. Если же не пойдешь с нами, то мы сами по себе будем, а ты сам по себе”. И сказал я: “Хотя и гневаетесь вы, не могу ни с вами идти, ни крестоцелование преступить. Если вам не нравится последнее, принимайте прежнее”».

Мономаха расстраивала ненасытность Святополка. Он понимал, что это дело рук именно великого князя, ибо Давыд Святославич сам и мухи никогда не обидел, а его воинственному брату нечего было делить с Ростиславичами. Святополк, несмотря на то что война прекратилась, что по итогам Витичевского съезда Владимиро-Волынские земли, принадлежавшие Давыду, прибрал к своим рукам, все еще не успокаивался. Злоба на Ростиславичей за поражение от них и позорное бегство, как червь, изнутри точила Святополка. Но Мономах ясно дал понять, что если не нравится последнее, то есть решение Витичевского съезда, то принимайте прежнее – решения Любечского съезда. И еще Владимир добавил выражение из Псалтыря: «Не соревнуйся с лукавыми, не завидуй творящим беззаконие, ибо лукавые будут истреблены, послушные же Господу будут владеть землей».

Мораль была одной из главнейших вех в мироздании Мономаха. Он в своем «Поучении» писал: «Первое, Бога для и души своей, страх имейте Божий в сердце своем». Князь Владимир старался донести до своих двоюродных братьев и всех людей на Руси важность и ответственность за данное тобой слово, обещание, исполнение клятвы или, как часто тогда бывало, крестоцелования, принятого общекняжеского решения, которое приравнивалось к закону.

Твердая примирительная позиция Мономаха остудила воинственный пыл Святополка, и тот не посмел развязать очередную войну с Ростиславичами. Перемышль и Теребовль так и остались за мужественными и стойкими князьями Володарем и Василько.

В 1101 году стало известно о смерти князя Всеслава. 57 лет князь Всеслав Брячиславич правил в Полоцке. Целая эпоха. Эпоха, наполненная самыми разнообразными, яркими, густыми красками. Много Всеслав натворил зла на Руси. Много раз совершал набеги, жег, грабил и убивал. Много и добрых дел сделал князь, прежде всего для своего небольшого Полоцкого княжества, постоянно стоявшего особняком от остальной Руси. В конце долгой, насыщенной земной и политической жизни полоцкий князь разделил 17 крупных городов и мелких городков между своими шестерыми сыновьями. У князя Всеслава была яркая внешность: длинные волосы, густые, нависающие над глазами брови, богатая косматая борода. В молодости все это было черное как смоль, потом пепельного цвета, а уже в старости белоснежно-белое. Благодаря своей внешности, буйному и непокорному нраву, а также в случае поражения в очередном сражении неуловимости, князя Всеслава называли чародеем, способным превращаться в зверя или оборотня.

Узнав о смерти своего давнего противника, Владимир Мономах расстроился и пролил слезы. Многое за эти долгие годы можно было вспомнить о Всеславе. Немало крови они пролили в упорных противостояниях и разорительных походах на земли друг друга. Много плохих воспоминаний всплыло в памяти при одной мысли о Всеславе. И все же Мономаху было его жаль. Ушел из жизни человек. Может быть, он, Мономах, видел его отрицательные качества, а добрые в суете и вечных походах не довелось рассмотреть. А ведь были у Всеслава и добрые качества. Он вырастил любящих его шестерых сыновей, боролся за расширение, укрепление и преображение своих земель, строил новые города, села, деревни. Неспроста же раз за разом за князем Всеславом шли на верную смерть десятки тысяч людей. Значит, они за что-то любили своего князя, ценили и уважали. Быть может, он к остальным землям Руси относился так враждебно, как и ко многим племенам западнее своих земель, которые он покорил, а свою Полоцкую землю любил. Да, так оно и было. Были у князя Всеслава положительные стороны. И их было немало. Если бы таковых не оказалось, а все вокруг него было злым и плохим, то вряд ли бы он смог править 57 лет, от года к году увеличивая количество жителей деревень, сел и городов, и заботиться об улучшении их жизни. Он построил в Полоцке Софийский собор, третий после Киева и Новгорода. На его небольшом по площади уделе было выстроено 17 городов и городков, которые населяли тысячи жителей, и все они любили своего князя. Пусть назовут его чародеем. Пусть думают, что он превращается в зверя. Так думают те, кто его не знает и не знал. А жители Полоцкого княжества князя Всеслава Брячиславича уважали и любили. Очень жаль, что князья Ярославичи не смогли найти общий язык с Всеславом. Его неиссякаемая энергия, направленная на благо всей Руси, могла бы принести очень много пользы Русской земле. Жалко его, как жалко каждого человека.

А тем временем стали пробиваться первые ростки зерен, которые долгим, упорным и кропотливым трудом сеял на благо мира и согласия на Русской земле князь Владимир Мономах.

У хитрых половцев повсюду на Руси были свои глаза и уши. Они хорошо знали обстановку в Русской земле. Половецкие ханы внимательно следили за взаимоотношениями князей. Они с наслаждением прихлебывали холодный кумыс, слушая новости о княжеских ссорах и войнах, потирали ладони в предвкушении очередного опустошительного набега.

Сейчас обстановка на Руси разительно изменилась. Переяславский князь Владимир Всеволодович Мономах, даже не являясь официально старейшим князем во всей Русской земле, сконцентрировал в своих твердых руках всю власть. Он объединил князей и продолжал упорно гнуть свою линию на осуществление не то что одного, а серии походов объединенным войском всех князей вглубь степи, чтобы с корнем вырвать ту заразу, которая на протяжении нескольких десятилетий мучает Русскую землю. Половецкие ханы знали о несокрушимой воле Мономаха и потому всерьез обеспокоились. Если не принять никаких мер, эти походы из сегодняшних планов и разговоров уже завтра могут стать реальностью.

Летом 1101 года князь Владимир Всеволодович Мономах находился в своем стольном городе Переяславле в окружении большой любящей и любимой семьи. Старшие сыновья от его брака с Гитой уже выросли, а вот вторая жена Ефимия родила любимому мужу еще одну дочь, которую назвали Агафья. Мономах, как и в давние годы, проводил время, свободное от хозяйственных дел, в кругу любимой семьи.

Тишину этой семейной идиллии нарушил гонец от Святополка. Он сообщал, что половецкие ханы отправили своих послов к русским князьям, выражая желание встретиться и заключить вечный мир между всеми половецкими ордами и Русской землей.

Мономах читал письмо и не верил своим глазам. Строго посмотрел на гонца. Не шутка ли это какая? Гонец с простенькой беззаботной улыбкой мялся перед князем. Мономах еще раз прочел странное письмо. «Ничего не понимаю, – думал про себя Мономах. – Вечный мир и половцы – несовместимые понятия. Да еще и ханы сами прислали послов. Что-то здесь неладное. Надо ехать» – так и закончил свои короткие размышления Владимир.

Уже совсем скоро близ Киева, на притоке Днепра, реке Золотче, собрались великий князь Святополк, Владимир Мономах и все три Святославича: Давыд, Олег и их младший брат Ярослав. Дело предстояло непривычное. Как бы это ни казалось на первый взгляд странным, но половецкие ханы действительно отправили своих послов с просьбой заключить общий вечный мир.

– Вот, вот, задергались. Засуетились, – начал говорить Мономах, – видите, братья мои любезные, стоило нам меж собой помириться, как поганый половец сам к нам на брюхе приполз. Чует змей, как жареным запахло. Это еще ничего. Вот когда мы наконец соберемся, да вместе всей Русской землей сходим разок-другой в это змеиное логово, да не оставим там камня на камне. Вот тогда будет другое дело. А сейчас, по большому счету, гнать бы их в шею да по весне, эдак на Масленицу, наведаться к ним на блины.

Князья слушали Мономаха и переглядывались между собой, то улыбаясь, то замирая от страха. Слова талантливого полководца о том, что всей силой они, бесспорно, разобьют половцев, согревали их тщеславие, но тут же мысль о необходимости идти в поход в неизведанную степь, да еще и зимой или ранней весной, окатывала князей холодным потом. Один добряк Давыд Святославич сидел, как всегда, умиленный и приветливо улыбался. Рати ему были неведомы. Войны неинтересны. «Раз опытный в военном деле двоюродный брат Владимир Мономах говорит, что все будет хорошо, значит, и подавно не о чем волноваться. Мономах знает, что говорит. И при этом он рассуждает всегда с точным знанием дела. Так тому и быть. Все будет хорошо», – опять приветливо улыбнувшись всему миру, подумал про себя Давыд Святославич.

Но не все были столь безмятежны. Святополк пребывал в страхе и смятении: «Как же так! Идти на свирепого зверя, да еще и в его логово, зимой или ранней весной. Не-е-ет. Это дело опасное. Не то что пойти на ослепленного Василько Ростиславича, и то там выдали по полной. Так, что пришлось сломя голову уносить ноги. Хотя я уже однажды, весной 1095 года, ходил с Мономахом, и мы победили. Но тот поход получился без долгих раздумий, под влиянием сердца. Сейчас обдуманно затевать новый опасный поход? Нет. Не стоит».

Князь Олег Святославич, давний друг половцев, никогда против них не выступал и сейчас выступать не собирался. Наоборот, он частенько прибегал к их помощи, приводя тех на Русскую землю. Сейчас он немного поутих. И с братьями примирился. Но кто знает, как повернется жизнь? Вдруг опять с братьями найдет коса на камень? Тогда старые друзья половцы окажутся тут как тут, всегда готовые убивать, жечь и грабить. Олег был против походов в степь. Младший брат Святославичей Ярополк и вовсе ничего не решал. Он целиком и полностью зависел от мнения своего брата Олега, а значит, тоже отказывался идти в поход.

Мономах пристально посмотрел на всех князей:

– А скажите мне, братья, вы и вправду верите поганым? Вы верите, что они искренно хотят с нами заключить мир? При одной этой мысли можно плакать и смеяться. Вы только вдумайтесь: половцы, полудикий степной народ, которые ведут кочевой образ жизни – ничего не пашут, ничего не сеют, ничего и никого не растят, кроме боевых коней. Скажите мне, братья, за счет чего им жить? У них просто другого выбора не остается: или же одуматься, взяться за плуг, растить хлеб, разводить домашних животных, охотиться, ловить рыбу и бортничать, или же совершать набеги, грабить и жить припеваючи. Так с чего же вдруг спустя сотни лет, не пролив и капли пота на пашне или при каком другом добром деле, они ни с того ни с сего обнимут нас, расцелуют и расплачутся? А потом вернутся в степь и добровольно вымрут голодной смертью? Так, что ли, получается? Кто из вас меня просветит? Объясните дураку, может, я чего-то не понимаю?

Святополк и Святославичи молчали. Давыд, как прилежный ученик, внимательно слушал Мономаха, глядя ему в глаза, остальные три князя, потупивши взгляд, рассматривали узоры дорогих ковров на полу.

– Нет! – Мономах встал. Было видно, что он возбужден. Владимир прошелся по шатру, делая неторопливые уверенные шаги. – Я, конечно же, рад миру. Как известно, лучше худой мир, чем добрая война. Вот только я половцам не верю. Я заключу с ними мир и вас призову к этому доброму делу, но коней можете не распрягать, скоро мы снова за ними погонимся по пепелищам на Руси. Они ведь как: одну руку тебе тянут мир заключать, другой же рукой в это самое время обворовывают тебя, а то и нож точат, чтобы вонзить в спину, как только ты отвернешься. Так и сейчас. Давайте заключим мир, я только за. Но это не отменяет необходимости подготовки нашего общего похода в степь. Я буду бесконечно счастлив, если ошибусь. И пусть каждый житель Руси и бескрайней степи назовет меня глупцом, если половцы не нарушат мир. Но, если они нарушат, братья мои любезные, – Мономах слегка понизил тон, тем самым выделив, что от пространных рассуждений он переходит к волевым и безоговорочным требованиям, обязательным к выполнению для каждого, – тогда этот мир будет самым последним миром с половцами в моей жизни. Я восемнадцать миров с ними заключил. Все! Хватит! Этот, девятнадцатый, будет последний. Ежели они его нарушат, дальше только война. Война не на жизнь, а на смерть. Или мы их, или они нас! Третьего не дано! А вам, братья, я неустанно повторю: готовьтесь к войне! При первом же половецком нападении мы не то чтобы должны, а обязаны, как русские князья, как мужчины, как воины, постоять за родную землю, за род свой, за наших славных предков, за отцов и матерей, за жен, за детей! Встать грудью! Все как один! Не отсиживаться за крепкими городскими стенами, а идти! Именно зимой или ранней весной, когда эти змеи наиболее уязвимы. Идти глубоко в степь, туда, докуда сил хватит! А когда силы закончатся, то собрать волю в кулак и снова идти! Когда же и воля станет ослабевать, призвать из глубины души на помощь дух свой непоколебимый и снова идти! И тогда мы победим! Мы обязательно победим! О другом даже и не надо думать! Другого просто не дано! Только победа! По-бе-да! – Мономах стукнул кулаком по массивному дубовому столу и, глубоко выдохнув, сел на скамью. – Я все сказал, братья. А вы очень внимательно обдумайте каждое мое слово.

Князья передали послам половецких ханов, что готовы заключить мир. Для этого назначили встречу в середине сентября у Сакова. С этими вестями послы умчались в безбрежную степь к своим ханам.

15 сентября 1101 года в Переяславском княжестве Владимира Мономаха, у небольшого городка Сакова, на левом берегу Днепра, было необычайно людно.

Еще за неделю до этого дня в назначенное место стали съезжаться русские князья и половецкие ханы. Все поле у города было заставлено шатрами, повсюду в напряжении теснились русские и половецкие воины.

Русь на этом съезде представляли все те же пять князей: Святополк, Владимир Мономах и три брата Святославича – Олег, Давыд и Ярослав. Из Половецкой степи приехали знатные и уважаемые ханы: Шарукан, Урусоба, Аепа, другой Аепа, Алтунопа, Арсланопа, Кчия, Китанопа, Куман, Асупа и Ченегрепа.

Как и при проведении съездов русских князей в Любече и Витичеве, всем руководил переяславский князь Владимир Всеволодович Мономах, на его же территории и проходил сам съезд.

Это был съезд правителей и повелителей Руси и половецких орд самого высшего уровня. Первый и единственный в своем роде. Все кругом было подчеркнуто торжественно и богато. Все пять русских князей пылали пурпурными, вышитыми золотыми нитями корзнами с массивными золотыми фибулами тончайшей ювелирной работы. Руки были украшены красивыми золотыми поручьями, на которых переливались драгоценные камни. Пояса князей были также увешаны резными золотыми бляхами в виде разнообразных фигур. Половецкие ханы, будто бы степные цветы, пестрели своими богатыми нарядами, изрядно обвесили себя золотом, серебром и разнообразными драгоценными камнями.

Изначально ханы и князья старались держаться обособленно. В воздухе витало напряжение. Стало казаться, что вот-вот осеннее небо озарит молния или же грянет гром. Делать нечего, не покрасоваться же друг перед другом сюда собрались. На правах хозяина города, близ которого все съехались, князь Владимир Мономах все взял в свои руки. Посреди русских и половецких станов стоял просторный шатер для переговоров. Мономах, спрятав далеко в глубину себя недоброжелательное отношение к половцам, приветливо улыбаясь, пригласил кочевников как гостей первыми пройти в шатер. Потом, по-братски слегка похлопывая каждого по плечу, поочередно приглашал каждого русского князя. Когда все уютно и комфортно расселись, первая волна напряжения поутихла, Мономах передал бразды правления этой встречи великому князю Святополку Изяславичу.

Святополк, радуясь тому, что все взгляды, будто лучи света, устремились на него, выгнул грудь колесом, пространно и нудно выговаривал половцам свои личные обиды, потом обиды всех остальных русских князей, потом говорил о необходимости жизни в мире и согласии. Ему поочередно отвечали украшенные белыми клоками волос на загоревших смуглых головах три самых старших и уважаемых хана: Урусоба, Шарукан и первый Аепа. Речи степных повелителей были такие же пространные и обобщенные, как у Святополка.

А в это время Владимир Мономах внимательно наблюдал за сидевшими напротив него заклятыми врагами. Переяславский князь сидел и думал: «Зачем сюда приехали эти ханы? И почему не приехал главный враг Руси, шелудивый Боняк? Может быть, им нечего делать и они так развлекаются? Нет. Уж слишком много разношерстной своры собралось. И стар и млад, каждой твари по паре. Может быть, пока мы с ними здесь сидим, другие ханы нападают на наши земли, а эти нас просто отвлекают? Тоже вряд ли. Уж слишком мудрено и опасно для тех ханов, которые сидят здесь. Может быть, они думают, что мы настолько наивны и глупы, что поверим их обещаниям вечного мира и от радости свое оружие утопим в Днепре? Да нет, тоже глупость. Так чего же им на самом деле нужно? Какая нечистая сила их сюда принесла? Вот этот вот тощий, длинный и седой Урусоба – он ведь хитрый лис, вон его как жизнь помотала, ему палец в рот не клади, а то оттяпает по самый локоть. А рядом с ним – вот этот откормился хорошенько, такой же седовласый Шарукан. Он, прожженный степным солнцем и обтертый зыбучими песками, не зря основал собственную дикую империю, и столицу этой империи назвал не как-нибудь, а в честь себя любимого – Шарукань. А этот молодой Алтунопа – смотри, какой богатырь, храбрый и смелый, говорят. Ишь как глазенками стреляет, как зверь лютый. И все же. Почему они сюда приехали? Неспроста они здесь. Ой, неспроста. Как бы невинными овечками ни прикидывались… Какая же нужда вас сюда привела? А-а-а… Нужда! Точно! Здесь и сейчас собрались те ханы, чьи вежи расположены рядом с нашими границами. Они прослышали, что я своих князей-домоседов в поход вглубь степи зазываю, вот и прибежали сюда. Все, оказывается, предельно просто. За шкуры свои поганые испугались. Ну ничего, ничего. Бойтесь, бойтесь. Правильно боитесь, скажу я вам. Настанет время, и я до вас доберусь. Вы ответите за каждую загубленную душу. За каждый сожженный дом. А я-то сижу гадаю. Что? Зачем? Да почему? И шелудивый Боняк не пришел, потому что он ближе к Ростиславичам да к Волыни стоит. Думает, что в безопасности. Не тужи, друг любезный, с этих начнем, тобою закончим. Всем вам воздастся по заслугам».

Долго еще Мономах сидел совершенно отрешенно от их пустого разговора. Наконец Святополк и старейшие половецкие ханы стали довольны и, улыбаясь, закивали друг другу головами. Владимир будто очнулся.

– Мир, князь, – обратился один из ханов к Мономаху.

– Мир, хан, мир, – ответил ему Владимир.

– Не лютуй, князь, – вдруг сказал один из молодых ханов переяславскому князю.

– Это я-то лютую? – мгновенно вскипел всегда спокойный Владимир. – Я заключал с вами мир уже восемнадцать раз! И всегда вы мне клялись в вечности и нерушимости мира. Сейчас я заключу с вами мир в девятнадцатый раз, но учтите, криводушные, это последний раз, что я приехал к вам мириться. Стоит вам хоть раз нарушить его, и я лично насажу любого из вас на копье при первой же встрече. Прямо всем вам это говорю. Запомните это сами и передайте тем, кого здесь нет.

Святополк вмешался, чтобы предотвратить разгоравшийся конфликт. Заключив мир, князья и ханы разъехались по своим домам. Осталось ждать, насколько прочным окажется этот очередной мир с половцами.

Князь Владимир Всеволодович Мономах очень почитал церковь и святых, а особую любовь выказывал первым русским святым мученикам-страстотерпцам Борису и Глебу. Летописец подробно описал очередное благое дело, которое свершил Мономах, при этом не афишируя своей причастности к сделанному: «Владимир же, называемый Мономахом, сын Всеволодов, в те времена владел Переяславской областью. И имел он великую любовь к святым, и приносил им многочисленные дары. И замыслил сделать вот что: оковать серебром и золотом святые раки честных и святых мучеников Христовых. И, придя ночью, промерил гробницы; расклепал доски серебряные и позолотил их, и, снова придя, также ночью, обложил досками и оковал чудодейственные достохвальные святые гробницы страстотерпцев Христовых мучеников Бориса и Глеба, и также ночью ушел. И пришедшие утром, с радостью увидев созданное князем, поклонились, хвалу воздав Богу и святым мученикам, вложившим такую мысль в сердце благоверному князю, и так многими словесами восхвалили благородство его, а вместе с тем и великий ум, и любовь к святым, кротость, и смирение, и усердие к Богу и к святым церквям, проявляемые благоверным князем Владимиром, а более всего – к сим святым».

Это же событие отображено и у другого летописца: «…Владимир украсил святые гробницы. Ибо оковал их серебряными досками, изобразив на них святых и позолотив их, ограду же оковал серебром и золотом, устроив ее с большими хрустальными подвесками, поверху же украсил в изобилии золотом; и светильники поставил позолоченные, и свечи на них всегда горящие. И так хорошо все украсил, что не могу и сказать подобающими словами обо всем этом великолепии. Так что многие приходили из Греции и из других земель и говорили: “Нигде такой красоты нет, хотя многих святых видели мы гробницы”. И устроил это на память о добрых своих делах: во-первых, от Господа, сказавшего: “Не собирайте себе сокровищ на земле, но на небе”; во-вторых, от святых, ибо так втайне почтил их».

11 августа 1102 года в семье Владимира и Ефимии родился пятый ребенок, сын Андрей. Мономах очень любил свою большую семью, и она отвечала ему взаимностью. Отец никогда не разделял детей от первого брака с Гитой и от второго с Ефимией. Все девять взрослых и еще совсем маленьких птенцов его уютного гнездышка получали одинаково отцовскую заботу и ласку. Старшие сыновья доброжелательно и приветливо приняли в свою семью вторую жену отца, Ефимию, и с удовольствием нянчились с подрастающими братьями и сестрами. Мономах был счастливым отцом и мужем. Испытывая трепетную заботу о своей семье, Владимир ни на день не забывал, что любыми усилиями надо установить не просто мало-мальский мир, а надежный и непоколебимый. Чтобы его семья и еще сотни тысяч семей по всей Русской земле жили в тишине и спокойствии, наслаждались своим семейным счастьем.

«Вечный» девятнадцатый заключенный с половцами мир продлился чуть больше года. Мономах объезжал далеко от Переяславля свои земли, когда узнал об очередном нападении степняков во главе все с тем же Боняком на Русь. Из Смоленска Владимир ринулся с дружиной к Киеву. Там он узнал, что смертоносное половецкое шествие превращает в пепел и смрад его Переяславские земли. Объединив силы со Святополком, двоюродные братья в очередной раз бросились в погоню. Степняков под Переяславлем уже не было. Сожженные села, деревни, тысячи иссеченных и обугленных трупов людей и животных указывали на их недавнее присутствие. Матерый шакал Боняк перехитрил князей. Пока они из Киева мчались на помощь Переяславским землям, хан, наоборот, повел свои полчища к Киеву. Извергая от ярости гром и молнии, князья и дружина развернули своих загнанных коней и по кровавому звериному следу помчались обратно к Киеву. Но Боняк был бы не Боняк, если бы его было так просто настигнуть. Точнее, его уже давно не было бы. За все его неисчислимые зверства любой русский воин уничтожил бы этого изверга при первой же возможности. Половцы пожгли, пограбили Киевские земли и, петляя, заметая следы, переходя многочисленные реки с одного берега на другой, в очередной раз растворились в бескрайней дикой степи.

Князья и дружина возвращались чернее тучи. В который раз их земли в руинах. Сколько опять невинных людей оказались в сырой земле, изувечены или уведены в плен.

– Все, брат, с меня довольно, – хмуро обратился Мономах к Святополку, – хватит в кошки-мышки играть с этими извергами. Хотите вы этого или нет, а надо идти в степь и поставить жирную точку на их постоянных смертоносных набегах.

Святополк молчал. Сейчас ему было нечего возразить Мономаху.

– Готовь войско. Я свое буду готовить. Надо разослать гонцов к каждому князю, чтобы к исходу этой же зимы все были готовы выступить в степь. Поход будет тяжелый. Есть время подготовиться. Но не время здесь главное, а желание. У меня оно есть. У меня столько этого желания, что могу вдоволь наделить любого, кому этого желания не хватает. Прошло время языками чесать. Пора и дела делать.

Святополк и Мономах разъехались: один в Киев, другой в Переяславль. И начали гонцы, сбиваясь с ног, скакать из одного края Руси в другой. Мономах, не полагаясь на великого князя, лично оповестил о предстоящем походе всех: двоюродных братьев, сыновей, племянников. В каждом русском городе, в каждой далекой деревушке князь, боярин и самый последний смерд знал, что князь Владимир Всеволодович Мономах повелел всей Русской земле собраться и встать как один в поход, которого не было со времен великого русского завоевателя – князя Святослава Игоревича, который водил войска на Византию, Болгарию, хазар, касогов и многих других. Долго терпел русский народ, теперь терпение его лопнуло. И страшен этот кроткий пахарь, ремесленник, бортник, воевода или князь, когда его доведут до белого каления. Тяжело довести до такого состояния терпеливых русичей, но уж если это сделано, тогда гибель ждет тех, кто этого добился.

В то время, когда все готовились совершить великое дело во благо всей Русской земли, мелочный Святополк еще до похода решил урвать собственную выгоду. Выбрав как нельзя кстати время, в очередной приезд переяславского князя в Киев, Святополк подступил к Мономаху с откровенным шантажом. В обмен на его великокняжеское согласие на поход в степь Святополк потребовал у Мономаха себе в удел Новгород. Чтобы это не выглядело откровенным грабежом, великий князь вместо Новгорода отдавал Мономаху Владимир-Волынский, который ему достался от Давыда Игоревича по итогам Витичевского съезда. В то время в Новгороде уже четырнадцать лет княжил любимый всеми новгородцами старший сын Владимира Мономаха, Мстислав. Во Владимире-Волынском княжил сын Святополка Ярослав. Владимир-Волынский, конечно, рядом не стоял с Новгородом ни в финансовом, ни в политическом значении. Еще недавно Новгород считался вторым городом во всей Руси после Киева. Сейчас стремительно возросшее влияние Чернигова и Переяславля немного потеснили его позиции, но все равно трудно было представить, в какой упадок должен прийти торговый Новгород или как стремительно должен расцвести приграничный и неспокойный Владимир-Волынский, чтобы они между собой не то чтобы совсем сравнялись, а хотя бы примерно приблизились друг к другу по своей значимости. Мономах понимал всю наглость требования Святополка, но, если бы он начал спорить с ненасытным великим князем, под угрозу срыва неминуемо попал бы выстраданный, столь необходимый и долгожданный поход против половцев. Владимир без раздумий согласился обменять Новгород на Волынь. В присутствии Святополка он отправил гонца к старшему сыну, Мстиславу, велев тому прийти в Киев к великому князю Святополку и согласиться перейти на княжение во Владимир-Волынский. На место Мстислава в Новгород с Волыни должен был переехать сын Святополка. После этого договора братья попрощались и Мономах уехал к себе в Переяславль.

Святополк торжествовал полную победу.

В самом конце этого 1102 года к Святополку на великокняжеский двор во главе с князем Мстиславом Владимировичем прибыла большая, представительная и шумная делегация от Господина Великого Новгорода, как величали сами свой город новгородцы.

При князе Мстиславе был посол от его отца, Владимира Мономаха. Посол передал письмо от Мономаха к Святополку, в котором были соблюдены формальности: «Великий князь и любезный брат мой Святополк Изяславич! Посылаю к тебе сына своего, князя Мстислава, и даю свое согласие на перевод его для княжения во Владимир-Волынский. Брат твой, князь переяславский Владимир Всеволодович Мономах».

Это письмо грело душу тщеславного Святополка. Он хотел снова и снова его перечитывать, пока не сотрется до дыр весь пергамент. «Надо же, – думал про себя Святополк, – все оказалось вот так вот просто. Мономаха в два щелчка обвел вокруг пальца. Эх! Как же здорово! А может быть, я погорячился? – тут же стала нашептывать алчность Святополка в оба уха своему хозяину. – Может быть, зря я ему отдал в обмен на Новгород свой Владимир-Волынский? Мономах сейчас так ухватился за свой поход против степняков, что и без Волыни мне бы Новгород отдал. Да, наверное, погорячился. Сейчас бы у меня и Волынь осталась, и Новгород передо мною на блюдечке с золотой каемочкой. Ну ничего. Пусть свыкнется с потерей Новгорода, а потом я и его Смоленск к рукам приберу, да и с ненавистными Ростиславичами, наконец, разделавшись, еще и Червенским краем обзаведусь. Ох, как здорово все получается! Как там говорят? Деньги к деньгам. А у меня волости к волостям да города к городам. А где волости с городами, там и денежки будут, там и золотце, дорогие ткани… Ох, как же все-таки красиво все вышло! Ай да Мономах! Ай да молодец! Почаще бы он свои походы против половцев затевал да мне такие уступки богатые делал! Молодец, Мономах! Люблю тебя, брат! Хоть и перехитрил тебя! Ну да ничего! Кому-то же надо воевать, да, братик? – Святополк улыбнулся. – А кому-то волости, города и денежки к рукам прибирать. Ты воюй себе на здоровье, а я казну свою пополню. А в поход сходим, глядишь, там и от половцев что-нибудь перепадет. Да, действительно деньги к деньгам».

От сладких мечтаний Святополка отвлек князь Мстислав.

– Когда, княже, дозволишь на Волынь мне путь держать? – почтительно обратился он к Святополку.

– Я не задерживаю тебя, любезный мой племянник, ежели не хочешь откушать вместе со мной, так можешь и выступать в свой новый удел.

Мстислав покорно поклонился Святополку.

И тут что-то пошло не по плану великого князя. Бояре, торговые, знатные и уважаемые новгородские люди, а также священнослужители, пришедшие с князем Мстиславом, оказались не просто молчаливыми наблюдателями, а людьми, наделенными властью жителями Новгорода и Новгородского епископа, или, как его еще называли, владыки.

– Погодь, княже, – встал и громогласно обратился к Мстиславу один высоченный, широкоплечий, со шрамами на лице и с густой седой бородой до пупа, одетый в дорогие одежды новгородский боярин по имени Остомысл. – Мы, княже, – обратился на этот раз Остомысл к Святополку, – не просто так сюда пришли. Все жители Новгорода и владыка Новгородский уполномочили нас объявить тебе, княже, волю новгородскую.

Святополк смутился. Было видно, что неспроста горланит этот седовласый великан.

Как повествует летописец, новгородское послание было краткое и суровое: «И сказали новгородцы Святополку: “Вот мы, княже, присланы к тебе, а сказали нам так: “Не хотим ни Святополка, ни сына его. Если две головы имеет сын твой, то посылай его. А этого нам дал Всеволод, а мы сами вскормили князя себе”».

Святополк опешил от такой дерзости новгородцев. Он стал с ними разговаривать, потом уговаривать и даже пытался припугнуть силою. Новгородцы стояли на своем.

– Много нас здесь, княже, или мало, – снова обратился Остомысл к Святополку, – а все одно. Воля новгородская на вече утверждена, а значит, она непоколебима. Мы в твоей воле. Ты можешь бросить нас в темницу или даже иссечь, только не наши это слова. Это слова Новгорода. А Новгород един, в нем нет числа. И ежели волю новгородскую добром не примешь, то добра и не жди.

Святополк смотрел на мужественного и даже дерзкого пожилого силача Остомысла, и в его памяти всплывали совсем недавние и давно прошедшие дела новгородцев, отстаивавших свою волю. Пять лет назад эти самые новгородцы выбили воинственного Олега Гориславича из Суздаля, Ростова, Мурома и Рязани и загнали его невесть куда, в леса за Рязанью, когда отстаивали своего любимого князя Мстислава. Тогда этот боярин Остомысл, возможно, водил дружину Мстислава. Много лет назад новгородцы сначала брались за оружие против Ярослава Мудрого, и тогда князь Ярослав даровал строптивым северным жителям знаменитый «Устав о мордобое», потом они же были готовы взяться за оружие и против князя Владимира, Крестителя Руси. «Нет, – подумал Святополк, – этих нахрапом не возьмешь. Если договориться миром не получилось, то лучше принять волю Новгорода, иначе себе дороже выйдет».

Уговорить новгородских послов великому князю не удалось. Величественный боярин Остомысл ушел во главе новгородской делегации домой в Новгород и увел с собой обратно своего любимого князя Мстислава Владимировича. Пораженный Святополк остался у разбитого корыта.

Мономах всеми силами готовился к походу в степь против половцев. А Святополк до последнего юлил. В конце концов, не имея мужества лично сказать Мономаху о своем отказе, Святополк пригласил Владимира на переговоры к Долобску, на одноименном Долобском озере близ Киева. Князья должны были встретиться не один на один, а с участием собственных дружин, так Святополк хотел и себя морально поддержать, и чтобы Мономаха убеждал в невозможности проведения похода не лично великий князь, а его дружина. Мономах и Святополк в сопровождении небольшого числа своих воинов встретились у Долобского озера в самом начале марта 1103 года.

Встреча проходила в великокняжеском шатре. Святополк сидел нахмуренный. Мономах видел его настроение и прекрасно понимал, что его двоюродный брат всеми силами пытается аккуратно отказаться от похода. Тем не менее волевой и целеустремленный Владимир неотступно продолжал гнуть свою линию. Как только все расселись, Мономах без лишних разговоров перешел к делу. Он сообщил, что к выступлению в степь все готово. На его призыв принять участие в походе откликнулся добродушный друг отечества черниговский князь Давыд Святославич, который будет во главе черниговского войска. Впервые за сорок три года к общерусскому походу присоединился полоцкий князь Давыд Всеславич, принявший власть от умершего отца, Всеслава Полоцкого. Давний друг половцев князь Олег Святославич отправил от себя гонца с коротким ответом: «Нездоров». Из Новгорода придет старший сын Мономаха, Мстислав, со своей дружиной. В заключение своей короткой речи Владимир сообщил, что в походе примут участие войска из всех подконтрольных ему земель: Переяславля, Смоленска, Ростова, Суздаля и Белоозера, – которые он лично возглавит вместе со своими сыновьями Ярополком и Вячеславом.

Работа, проведенная Мономахом, впечатляла. Сила собиралась великая, однако Святополк все еще не уступал. Его дружинники, как заведенные, один за другим, заранее договорившись, стали высказываться против похода. Они говорили, что весной время посевной, поэтому жалко брать коней у смердов для конницы и обоза, да и самих смердов сейчас от работы не стоит отрывать. Летописец передает нам ответ князя Владимира Мономаха на эти рассуждения: «Удивительно мне, дружина, что лошадей жалеете, на которых пашут. А о том, почему не подумаете, что вот начнет пахать смерд, и половчин, приехав, поразит его стрелой и лошадь его захватит, а в село его въехав, схватит жену его, и детей его, и все его имущество. Лошади вам жаль, а самого смерда не жаль?»

В шатре повисла тишина. Никто ничего не мог возразить Мономаху. Наконец Святополк не выдержал, встал и объявил: «Вот, я готов уже».

Мономах встал, подошел и обнял Святополка, сказав ему: «Это ты, брат, великое добро сотворишь земле Русской!»

В середине марта близ Переяславля собралось огромное объединенное войско. Единогласно князья уступили командование всем русским войском опытному полководцу князю Владимиру Всеволодовичу Мономаху. Как только закончился ледоход на Днепре, войско двинулось в нелегкий путь. Как в былые времена, когда князья – Олег Вещий, а затем и Игорь Старый – ходили на Византию покорять Царьград, Днепр усеялся сотнями ладей, в которых плыли пешие воины, рядом с ними вдоль берега за горизонт тоненькой лентой уходила бесчисленная конная русская рать.

Так добрались до острова Хортица. Здесь Мономах остановил войско, и пешцы вышли из своих ладей на берег.

Мономах ожидал нападения половцев в любую минуту, поэтому отправил далеко впереди основного войска сильную боевую сторо́жу. В этот усиленный отряд Владимир назначил свою личную переяславскую дружину, которую возглавили сын Ярополк и прославленный опытный воевода Дмитр Иворович. Задачи, которые Мономах ставил перед сыном и верным воеводой, были так же сложны, как и весь поход. Сторо́жа должна двигаться далеко впереди основных сил, на расстоянии половины или одного перехода. Идти очень осторожно и скрытно. Опытный Мономах был уверен, что половцы также выдвинут далеко впереди основного войска сторо́жу. Русская рать непременно должна обнаружить половцев первыми. Отрезать им путь к отступлению и всех перебить, чтобы никто не смог предупредить остальных степняков о приближающейся опасности. После этого Ярополк и Дмитр должны отправить гонца к Мономаху, а сами продолжить путь в поисках основного половецкого войска. При обнаружении неприятеля затаиться и немедленно сообщить Мономаху о его местонахождении.

Мономах давал последнее короткое наставление сыну и любимому воеводе:

– Сын мой, ты будешь моими глазами и ушами сейчас здесь, в степи. Я знаю, какую любовь ты испытываешь ко мне, и ты знаешь, как дорог моему сердцу. Постарайся же, сынок, сложить нашу с тобою любовь друг к другу и передать ее родной Руси-матушке. Окажи службу нашему любезному Отечеству. С честью и достоинством выполни свой долг сына, мужчины и защитника Родины. Я верю в тебя, сынок! – Мономах обнял, поцеловал и перекрестил сына. – Друже мой любезный! – обратился Владимир к Дмитру Иворовичу. – Вверяю в твои надежные руки сына своего да дружину мою. Знаю твой воинский опыт и умение, а также любовь к Отчизне нашей. Оттого и отправляю именно тебя на это опасное задание. Да поможет тебе Господь Бог!

Потом он обратился к своей переяслявской дружине:

– Други мои, не посрамите земли Русской! Если жить, то жить с честью и достоинством! Если умереть, – Мономах сделал секундную паузу, – умирать пришел черед половцев! – с улыбкой сказал князь. – С победой и славой жду всех вас обратно!

Здесь же Мономах распределил все войско на случай неожиданной битвы. Справа поставил своих сыновей Мстислава и Вячеслава с новгородской, смоленской, ростовской, суздальской и белозерской конницами. Помогать молодым князьям должны были два опытных новгородских воеводы: молодой, но талантливый не по годам Добрыня и старый, закаленный сотнями битв, тот самый Остомысл, который совсем недавно отстаивал волю всего Новгорода перед Святополком в Киеве. Слева Мономах расположил великого князя Святополка Изяславича, черниговского князя Давыда Святославича и полоцкого князя Давыда Всеславича с их конницей. Слева помогают князьям не менее опытные воеводы: Путята из Киева, Торчин из Чернигова и Боготур из Полоцка. По центру всего русского войска встал сам князь Владимир Всеволодович Мономах с пешими воинами со всех земель русских, о мощные щиты которых должна была разбиться половецкая конная лавина. К себе в помощь он привлек своих прославленных воевод Ратибора и Георгия. Рядом с Ратибором встали два его сына – Ольбег и Фома.

Оставив здесь ладьи, дальше Владимир повел все войско посуху. Дорога тяжело давалась воинам, особенно пешцам. Благодаря стараниям, распоряжениям и долгому кропотливому труду Мономаха в этот поход все воины шли подготовленные как нельзя лучше. В обозе везли только съестные припасы. Ожидая в любой момент половецкое нападение, Мономах приказал всем воинам всегда находиться при оружии, чтобы при малейшей опасности быть готовыми вступить в бой. Коннице было значительно легче передвигаться. Пешцы, имеющие при себе лук, полный колчан стрел, массивный боевой топор, длинное увесистое копье и толстый, обитый железом, надежный, но тяжелый щит, с трудом передвигались, то и дело отставая от конницы.

Мономах, которому в этом году уже должно было исполниться пятьдесят лет, почти не слазил с коня. Казалось, он ждал этого похода всю свою жизнь. Долгие годы он просил, убеждал, настаивал и приказывал дать достойный отпор половцам. Он объезжал все свои огромные земли и земли других князей, слал гонцов во все концы Руси с призывом основательно готовиться к далекому и трудному походу. И вот теперь долгожданная мечта сбывается наяву. Да, сейчас всем тяжело: и пешцам, и конной дружине, и воеводам, и самим князьям. Но надо еще немного поднапрячься. Превозмогая боль и усталость, надо сделать этот последний отчаянный рывок, прийти в логово кровожадного зверя и там с ним расправиться раз и навсегда. Еще совсем немного – и весь многолетний труд будет вознагражден сторицей. Мономах это прекрасно осознавал. Его энергия била через край. Он мчался на коне день и ночь, то к впередиидущим конным дружинам, чтобы узнать, все ли спокойно на горизонте, то в самый конец войска – подбодрить выбившихся из сил пеших ратников. Ночью, когда войско ложилось отдыхать, переяславский князь, по давно сложившейся привычке, проверял службу ночных дозоров, а едва забрезжил свет и войско начало открывать глаза, Владимир уже гарцевал на белоснежном коне, призывая всех взбодриться и продолжить путь к неминуемой победе.

Так, превозмогая усталость, холод, а иногда (из-за редких, коротких привалов) и голод, шли четыре дня. На исходе четвертого дня изнурительного пути подошли к Сутени, или реке Молочной, которая намного дальше впадает в Азовское море.

Половцы, узнав о первом большом походе объединенной русской рати в их дикую степь, пришли в замешательство. Ханы близлежащих орд срочно собрались и стали решать, что им делать и как поступить.

Летописец передает нам разногласия, которые были между половецкими ханами: «И сказал Урусоба: “Попросим мира у Руси, так как крепко они будут биться с нами, ибо много зла причинили мы Русской земле”. Младшие же сказали Урусобе: “Хоть ты и боишься Руси, но мы не боимся: этих перебив, пойдем в землю их и захватим города их. И кто защитит их от нас?”»

Половцы отправили во главе сторо́жи хана Алтунопу, который благодаря своей хитрости, сноровке и воинскому мастерству не знал поражений.

Сторожевой полк сына Мономаха Ярополка двигался осторожно и скрытно, как и предписывал Владимир. Опытный Дмитр Иворович зорким соколом осматривал степь далеко впереди себя. Укрываясь за холмами, войско быстро перемещалось по логам и ложбинам от одного укрытия к другому. На пятый день пути русские ратники заметили вражеский передовой отряд на горизонте. Храбрый Алтунопа шел впереди небольшого войска. Половцы не предполагали, что опасность могла их подстерегать так глубоко в степи. Они озирались по сторонам, но более из привычки, нежели ожидая встретить русских ратников. Князь Ярополк Владимирович и воевода Дмитр Иворович пропустили вражеское войско и неожиданно выскочили из укрытий позади кочевников, отрезав им пути к отступлению. Дикие степные воины ощетинились и бросились в ожесточенную схватку. Никто никого не щадил. Бой был лютый, кровопролитный и короткий. Как и предполагал Мономах, вся сила половецкого войска заключалась в их конях. Как бы ни силился храбрый Алтунопа, как бы ни погоняли коней его воины, но не было в них быстроты и маневренности. Переяславская дружина быстро уничтожила всех до единого в передовом половецком отряде. Сложил свою буйную голову храбрый хан Алтунопа. Никто не умчался в половецкий стан предупредить о приближающейся опасности.

С восторгом и ликованием восприняли в русском стане весть о сокрушительном разгроме половецкой сторо́жи. Мономах ускорил движение основного войска навстречу неприятелю. Вечером передовая сторо́жа Ярополка встретилась с основным русским войском. Сын сообщил Мономаху, что все половецкое войско идет им навстречу совсем близко и завтра они уже будут здесь. Мономах остановил русскую рать на отдых. Этой ночью костры не для обогрева в продуваемой всеми ветрами весенней степи, не для приготовления пищи не разжигали.

Ночь была темная, хоть глаз коли. Ранним утром 4 апреля 1103 года, едва стали мерцать первые признаки занимающейся зари, князь Владимир Мономах со всей своей неуемной заразительной позитивной энергией, хозяйственной расторопностью и отцовской заботой стал готовить русское войско к решающей битве.

Совсем скоро, как ранее определял Мономах, выстроились все полки. Кровь закипала в жилах при виде единого русского могущества. Блистая и гремя боевыми доспехами, Владимир гарцевал на своем белоснежном коне по кличке Пегас, развевая его роскошную гриву на степном ветру. Сердце князя радовалось, когда он видел, как слева от него бок о бок встали киевские, черниговские и полоцкие конные ратники, возглавляемые своими совершенно разными князьями. Великий князь Святополк Изяславич, закаленный во многих боях, надвинул боевой шлем на хмурые брови в предвкушении лютой сечи. Радушный черниговский князь, которому неведомы были бои и сражения, все с той же ласковой улыбкой наблюдал за происходящим. Молодой полоцкий князь Давыд Всеславич еще не имел богатого боевого опыта и заметно нервничал, но в нем текла кровь великого отца его – чародея Всеслава, поэтому юноша был готов храбро ринуться в битву. Рядом с князьями в золоченых доспехах на ретивых конях скакали всем известные воеводы: Путята, Торчин и Боготур. Они не раз выходили друг против друга в межкняжеских войнах, сейчас же весь свой богатый военный и жизненный опыт собрали воедино на благо Отечества. Путята проверял последнюю готовность киевской рати. Торчин фактически управлял всем черниговским войском из-за миролюбия и неопытности князя Давыда Святославича. Боготур, славный воевода чародея Всеслава, подбадривал своего юного князя, вселяя мужество и храбрость в полоцких воинов.

Справа стояли сыны Мономаха. Надежда и опора великого отца их и всего Отечества. Мстислав был постарше и поопытнее, но и Вячеслав не хотел ни в чем уступать старшему брату. Под их началом собралась вся мощь земель Мономаха. Рядом с молодыми князьями каждым своим движением излучал уверенность добрый и ласковый воевода Добрыня. Постаревший Осмомысл еще с начала похода где-то в новгородских болотах оставил добрую половину своих лет, и сейчас, как молодой, но просто седовласый витязь выписывал круги на ретивом, мощном кроваво-красном коне. Молодые воины смотрели на Осмомысла, и им становился неведом страх. Старый, прошедший сотни тяжелых сражений воевода щедро делился со всеми мужеством, храбростью и спокойствием.

В центре, где занимал позицию сам князь Владимир Мономах, под его стягом, с грозным изображением лика Спаса собралась поистине вся Русская земля. Плечом к плечу встали как один: киевские ювелиры, смоленские рыбаки, черниговские землепашцы, переяславские камнетесы, полоцкие плотники, ростовские лесорубы, суздальские бортники, белозерские охотники, новгородские торговцы и кузнецы – все они сейчас были воинами-пешцами – щитом земли Русской. Военное искусство им было неведомо. В своих землях каждый из них занимался мирным ремеслом во благо своей семьи и своего города. Пришло время и им отложить в сторону инструмент и взяться за тугой лук с калеными стрелами, острое длинное копье, смертоносный боевой топор, взвалить на себя тяжелый, окованный железом щит. Всю эту разношерстную неопытную массу настраивали и подбадривали сам Мономах и его верные прославленные воеводы Ратибор и Георгий, а также городские тысяцкие и сотские, которые возглавляли пешие войска своих городов.

В резерве Мономах оставил полк своей личной переяславской конной дружины под командованием сына Ярополка и воеводы Дмитра Иворовича, вернувшихся из разведывательной сторо́жи.

Русское воинство выстроилось и было готово вступить в решающую битву. Битву не на жизнь, а на смерть.

Князь Владимир Всеволодович Мономах выехал вперед на своем красавце Пегасе и обратился к затаившему дыхание войску:

– Братья, сыны и други мои любезные! Настал тот день, когда мы сами пришли во вражеское логово. Мы пришли не за золотом, мехами или прочим добром. Мы пришли за миром и справедливостью. Да, иногда ради восстановления справедливости приходится взяться за оружие. Не мы начали эту войну. Но мы ее закончим. Не мы раз за разом уверяли в мире и дружбе, а потом убивали, калечили и уводили в плен тысячи невинных людей, жгли города, села, деревни и веси. Русский народ миролюбивый. Но сегодня, чтобы был мир и спокойствие, нужно сокрушить этого кровожадного лютого зверя. Долго мы ждали этого дня. И вот он настал. Да, мы на их территории, но за нами правда. А правда непобедима. Враг уже разбит. Они уже в страхе и отчаянии оттого, что меч справедливого возмездия навис над их головой. Не бойтесь атак их лихой конницы. Сегодня нет тех самых быстрых сытых коней, а есть лишь худые и неповоротливые клячи. Это нам подтвердили братья наши, которые перебили всех до единого в передовом вражеском отряде. Братья, сыны и други мои! Я призываю всех вас: вспомните наши пепелища, вспомните кровь, страдания и мучения, которые бесконечно несут нам половцы. Встанем же все как один грудью на защиту нашего Отечества! – Мономах снял боевой шлем и перекрестился.

Летописец сообщает: «Русские же князья и все воины молились Богу и Матери Его: кто кутьей, кто милостыней убогим, иные же пожертвованием в монастыри».

И вот из-за горизонта показались половцы, как писал летописец: «И пошли полки половецкие, словно лес, нельзя было окинуть их взором».

Как и предполагал Мономах, для половецких ханов оказалось неожиданностью вставшее на их пути готовое к битве русское войско. Половцы остановились. Было понятно, что они в замешательстве, советуются о своих действиях. Наконец они двинули свои черные тучи вперед.

Половецкие ханы сосредоточили весь свой удар на центре русского войска, предполагая пронзить его и рассечь русскую рать на две части с последующим окружением и истреблением. Стремительно накатывающуюся половецкую лаву Мономах встречал не с пустыми руками, а градом каленых смертоносных стрел, нанося большой урон неприкрытому нападавшему противнику. Кочевники тоже не сидели сложа руки и со своей стороны отвечали ударом лучников на удар. Здесь уже Мономаху послужили добрую службу широкие и толстые щиты, обитые железом, за которыми укрывались пешцы. Противники стремительно сближались, конский храп заглушал топот копыт, который сливался в один оглушительный и нарастающий звук, будто вот-вот обрушится смертельная лавина. Поле перед русскими воинами превратилось в одно необъятное облако пыли, из которого с переднего края виднелись озлобленные половецкие всадники. Степняки во весь опор мчались на русских пешцев, а они стояли как вкопанные – ни один не смалодушничал и не дрогнул. Напряжение с каждой секундой все больше и больше зашкаливало. Вот-вот вся эта смертоносная масса должна была удариться о русские щиты. В тот момент, когда половцы были уже совсем близко и не могли ни остановиться, ни развернуться, Мономах приказал пешцам выставить вперед длинные острые копья. Русская рать ощетинилась, а половецкая, не в силах уже остановиться, мчалась на сверкавшие впереди острия копий. И вот раздался сокрушительный удар, подобный грому. Сквозь треск копий и щитов в воздух взмыло жалобное ржание тысяч половецких лошадей, вонзивших себе в грудь каленые копья. Обезумевшие от смертельных ударов копий кони либо успевали вскочить на дыбы, либо как подкошенные летели кубарем вперед. Всадники поверженных коней слетали на землю и мгновенно гибли под копытами напиравших позади очередных половецких воинов. Образовалась огромная давка.

У сыновей Мономаха, да и у всего остального русского войска, стоявшего без действий на флангах, сердце обливалось кровью, когда они видели, как в кипящем сражении, подбадривая изнемогавших пешцев, хладнокровно скачет на белоснежном Пегасе князь Владимир. У седовласых суровых ратников слезы жалости блестели на глазах, губы от ярости были искусаны в кровь. Но все стояли не шелохнувшись. Они верили в него, в защиту и опору, душу и сердце земли Русской, князя Владимира Мономаха. Он знает, что делает. Если приказал стоять, значит, надо стоять, несмотря ни на что. А там, в кровавом месиве, он постоит за их братьев-пешцев, да и люд простой земли Русской не подведет своего князя, не дрогнет.

Стрелы с визгом снова и снова поражали чудом уцелевших от первого удара половецких всадников. Среди русских ратников тоже было много убитых и раненых. Сразу же за первой волной степной конницы неслась вторая, а затем третья. В толчее из конских и человеческих трупов печально знаменитая молниеносная половецкая атака оказалась невозможна. Кочевники разворачивали коней, чтобы отойти назад и потом снова со всего хода нанести удар по русским ратникам, но здесь уже в дело вмешалось удачно выбранное Мономахом время для похода. Истощавшие за зиму в степи половецкие кони попросту выдохлись. Летописец так описал этот момент в битве: «И оцепенели они, и у коней их не стало быстроты в ногах». Все половецкое войско буквально остановилось. Мономах ждал этот момент долгие годы, и сейчас, молниеносно выхватив из гущи кипящего боя опытным полководческим взглядом сложившуюся критическую ситуацию в половецком войске, переяславский князь привел в движение русскую конницу справа и слева от себя, а пешцам дал приказ брать в руки беспощадные боевые топоры и рубить каждого степняка, попадавшегося им на пути.

И ринулись одной стеной на помощь Мономаху и пешцам справа сыны его Мстислав и Вячеслав да воеводы Добрыня и величественный седовласый Остомысл, увлекая за собою новгородцев и смолян, ростовцев, суздальцев и белозерцев.

Слева могучим лесом надвинулись на половцев великий князь Святополк Изяславич, добродушный черниговский князь Давыд Святославич и юный, но храбрый полоцкий князь Давыд Всеславич. Их храбрые воеводы Путята, Торчин и Боготур плечом к плечу с князьями и дружиною бросились на врага.

Еще не все половецкие орды высыпались из-за горизонта, но перелом в битве уже наступил. Летописец писал: «Половцы же, видя устремление русских, не дойдя, побежали перед русскими полками. Наши же погнались, рубя их».

Мономах приказал своему резерву – сыну Ярополку и воеводе Дмитру Иворовичу – вести свой полк на ставку половецких ханов и уничтожить всех, кого там застигнут.

Никогда раньше Русь не одерживала такой сокрушительной победы над половцами. Летописец подробно описывает гибель многих ханов и пленение одного из них: «И убили тут в походе двадцать князей: Урусобу, Кчия, Арсланопу, Китанопу, Кумана, Асупа, Куртка, Ченегрепу, Сурьбаря и прочих князей их, а Белдюзя схватили. После же сели братья, победив врагов своих, и привели Белдюзя к Святополку, и начал Белдюзь сулить за себя золото, и серебро, и коней, и скот. Святополк же послал его к Владимиру. И когда пришел он, начал спрашивать его Владимир: “Это, знай, клятва вас схватила! Много ведь раз, клятву давши, воевали вы Русскую землю. Почему же ты не научил сыновей своих и род свой не нарушать клятвы? Но проливали кровь людей невинных! Да будет кровь твоя на главе твоей!”» И повелел убить его.

Хан Белдюзь обладал огромными богатствами, поэтому, попав в плен, не переживал за свою судьбу. Раньше можно было всегда купить себе свободу, а потом вновь завоевать утерянные богатства. Но теперь все кардинально изменилось. Русская рать пришла не за богатствами хана Белдюзя или кого бы то ни было другого из половцев. Она хотела искоренить зло, уничтожить логово и всю военную силу врага, раз за разом опустошавшего русские земли. Это понял даже алчный Святополк и потому не рискнул торговаться с плененным ханом, а отправил его на суд Мономаха. Князь Владимир, всегда доброжелательный ко всем жителям Руси и миролюбивый к иноземным гостям, предупреждал половцев, заключая свой девятнадцатый мир с ними, что в случае его нарушения беспощадно начнет уничтожать все половецкие войска. Поэтому он не испытал ни малейшего сожаления или угрызения совести, когда приказал убить извечного клятвопреступника, воздав ему по заслугам.

В летописи также запечатлено обращение Мономаха к войску сразу после победы: «И сказал Владимир: “Сей день сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный! Ибо Господь избавил нас от врагов наших, и покорил врагов наших, и сокрушил головы змиев”».

Когда войско отдохнуло, похоронили павших ратников и отправили раненых на Русь, Мономах двинулся вперед. Вскоре перед Владимиром предстали половецкие вежи. Освободив тысячи русских пленников, уничтожив половецкие вежи, как гнезда, извергающие зло, русское войско двинулось домой. Летописец сообщает: «Ибо взяли тогда скот, и овец, и коней, и верблюдов, и вежи с добычей и с челядью; и захватили печенегов и торков с вежами. И вернулись на Русь с полоном великим, и со славою, и с победою великою».

Подойдя к границам Руси, князья стали прощаться. Мономах напомнил им, чтобы те не расслаблялись, потому что в этот раз они не добрались ни до хана Шарукана, ни до заклятого врага Русской земли Боняка, ни до многих других половецких ханов. И в будущем для более надежного закрепления мира нужно будет совершить еще не один такой поход в дикую степь.

Вернувшись в свой Переяславль, князь Владимир Всеволодович Мономах, как и всегда, не скупясь и не пряча своей казны, устроил роскошный пир для сыновей, бояр, воевод, дружины и всего простого люда, который пожелает разделить с ним радость победы. Так же, как и раньше, Мономах распорядился в нескольких местах в городе выставить богато накрытые столы, щедро одаривать всех подарками, а к тем людям, кто физически не может прийти к князю на праздник, Владимир приказал привозить прямо домой угощения и подарки.

Мономах всей душой хотел насытить людей благами мирной жизни и воздать им за перенесенные тяготы и страдания. Народ любил своего ласкового, заботливого, мудрого и справедливого защитника и благодетеля князя Владимира. Уже тогда люди сочиняли песни и сказания, а гусляры ходили по другим землям, прославляя князя Владимира. В песнях, рассказах, преданиях и легендах образ князя Владимира Всеволодовича Мономаха и его прадеда Владимира Красно Солнышко, или, как его иначе называли, Владимира Крестителя Руси, начали сливаться воедино – в образ любящего и любимого радетеля и защитника всей земли Русской.

Вернувшись из великого общерусского похода в Новгород, добрый старший сын Владимира Мономаха, Мстислав, столь же набожный и богобоязненный, в этом же году, к радости всех местных жителей и священнослужителей, заложил в своем городе церковь Благовещения, выделив крупную сумму средств из своей казны на ее постройку.

На Руси наконец наступили долгожданные мирные времена. Люди вдохнули полной грудью. Перестали с опаской озираться на дикую степь. Оставшийся 1103-й и весь следующий 1104 год никто никуда не водил рати. Люди отстраивали свои дома, возрождали из руин заброшенные и обезлюденные деревни, села и города. Сеяли хлеб, создавали семьи, рожали детей, радовались тихой жизни. Так же, как и все, в своем Переяславском княжестве наслаждался мирной жизнью и князь Владимир Мономах. К тому времени жена Ефимия подарила ему шестого ребенка, лапочку-дочку Марию. Рачительный и трудолюбивый хозяин, Мономах старался уделить внимание каждому вопросу, вникнуть в нужды каждого смерда, справиться об успехах каждого тиуна. Как и всегда, Владимир мало проводил времени дома, а постоянно находился в длительных поездках: из Переяславля в Смоленск, оттуда в Ростов, Суздаль, Белоозеро, к старшему сыну Мстиславу в Новгород и обратно, с Днепра на Оку, с Оки на Волгу, с Волги на Волхов. Так в постоянных трудах и заботах с любовью проводил время князь Владимир. Во время недолгих периодов пребывания в Переяславле, освободившись от хозяйственных дел, Мономах с радостью окунался в свой любимый и уютный домашний очаг. Он так же, как и много лет назад, любил проводить время со старшими сыновьями, а сейчас наставлял, обучал и воспитывал подрастающих младших сыновей – Юрия, Романа и Андрея. В первом браке у Мономаха было только пять сыновей, вторая же жена подарила мужу, помимо троих сыновей, еще трех очаровательных дочек. И сейчас, перешагнув за пятидесятилетний рубеж, гроза всей степи, властный и могучий повелитель обширных русских земель просто таял в ласках и любви горячо любимых детей. Теперь ясли, детский смех и плач младенцев окружали Мономаха не только в его Переяславле, но и в гостях в Новгороде у сына Мстислава, который год от года радовал Владимира внуками и внучками в своей быстро разраставшейся любящей и любимой семье.

И все же мир на Русской земле не мог продолжаться вечно. Тишину и спокойствие Руси в очередной раз нарушил Полоцк. После воинственного князя Всеслава осталось шесть сыновей, между которыми отец разделил все свое княжество на уделы еще при жизни. Первые годы братья мирно жили между собой, но к лету 1105 года взаимное недовольство одного брата, Давыда Всеславича, правившего в Полоцке, и другого брата, Глеба Всеславича, правившего в Минске, всколыхнуло тишину на Руси и грозило перерасти в большую междоусобную войну. Наученные горьким опытом Святополк Изяславич, Владимир Мономах и, как ни странно, присоединившийся к ним Олег Святославич решили совместно принудить юных братьев Всеславичей к миру.

Объединенное войско двинулось к Минску. Киевскую дружину возглавил воевода Путята, Переяславскую – Ярополк. Олег Святославич, который тогда княжил в Новгороде-Северском, лично пошел в поход во главе своих войск. Под Минском к ним присоединился и обиженный братом Давыд Всеславич Полоцкий, который еще в 1103 году ходил с князьями в поход против половцев. Нарушитель спокойствия и обидчик родного брата – князь Глеб Всеславич затворился в своем Минске. Объединенное войско осадило многострадальный город. Никто не хотел кровопролития, и князья старались принудить гордого минского князя Глеба помириться с братом Давыдом, но Глеб упорствовал. Больше месяца войска простояли под несгибаемым Минском. Наконец Глеб и Давыд Всеславичи простили друг другу старые обиды и примирились. Осаждавшие город войска спокойно разошлись по своим городам.

Однажды нарушенный мир, как магнит, стал притягивать к себе новые военные опасности. Только войска отошли от Минска, как пришла весть о том, что все тот же вечный враг Русской земли хан Боняк вновь напомнил о себе. В этот раз он провел разведку боем. Выйдя из степи недалеко от Переяславля, он прошел по землям дружественных Руси торков и берендеев и, разорив несколько небольших городков и сел Переяславского княжества, снова нырнул в безбрежную степь.

Всем стало ясно, что это была лишь проверка бдительности хитрым и коварным врагом и что в любой момент может случиться очередной смертоносный выход половецкого войска. Вновь тревожное напряжение повисло над приграничными с дикой степью землями.

На следующий год, ближе к осени, степняки снова заставили взяться за оружие русских воинов. На этот раз небольшое войско кочевников вышло из степи у небольшого городка Заречска. Великий князь Святополк Изяславич сразу же отправил против них двух своих опытных воевод – Яня и Иванко Захарьича со своей конной ратью. Киевская дружина сумела настигнуть не столь опытного половецкого предводителя, отрезала ему пути отступления в степь, перебила все нападавшее половецкое полчище, а затем освободила пленных и вернула награбленное половцами добро пострадавшим людям.

В семье Владимира Мономаха в этом году произошло значимое событие. 6 декабря 1106 года его сводная сестра Евпраксия приняла постриг в киевском Андреевском монастыре, который построил ее отец, Всеволод Ярославич. Судьба Евпраксии сложилась очень трагично. В 80‑е годы ее выдали замуж за саксонского маркграфа Генриха Штаденского, который умер в 1087 году. После смерти маркграфа, в 1089 году Евпраксия стала женой германского императора Генриха IV. Этот брак принес ей одни несчастья и страдания. Спустя несколько лет семейной жизни император Генрих по необъяснимым причинам стал ненавидеть жену и всячески издеваться над ней. Немецкий летописец сообщает, что Генрих: «Подверг ее заключению, и с его позволения многие совершали над ней насилия». Евпраксии удалось сбежать от своего лютого мужа. Позднее, в 1095 году, она свидетельствовала против Генриха на церковном соборе, который созвал римский папа Урбан II. И лишь пару лет назад Евпраксия смогла вернуться на Родину. Свое решение о постриге в монастырь сестра Мономаха приняла практически сразу после того, как узнала о смерти своего мужа, германского императора Генриха IV.

В том самом киевском Андреевском монастыре настоятельницей уже давно была другая, родная сестра Владимира Анна, или, как ее еще называли, Янка. Анна Всеволодовна была одной из самых уважаемых и значимых женщин на Руси того времени. Кроме того, что она являлась настоятельницей монастыря, Анна принимала активное участие в церковной жизни всей Руси. Именно ей доверили в 1088–1089 годах ехать в Константинополь и выбирать нового митрополита-грека для всей Русской земли.

Зиму с 1106-го на 1107 год Мономах провел в объездах своих земель. Из Переяславля он отправился в Ростов, оттуда в Суздаль, далее побывав в Белоозере, приехал к Мстиславу в Новгород. Проведя время в кругу сына, его прекрасной жены Кристины и своих любимых внуков, которые были мал мала меньше, Мономах двинулся в Смоленск, где 14 апреля 1107 года отпраздновал Пасху, а оттуда поехал в Переяславль.

Князь возвращался домой в прекрасном расположении духа. Все его обширные владения спокойно и мирно росли и преображались. Владимир с нетерпением ждал встречи с семьей в Переяславле. Но радость встречи с детьми быстро сменило огорчение от мыслей о здоровье жены. Молодая супруга Мономаха Ефимия тяжело болела и увядала на глазах. Вскоре она перестала выходить из своих покоев, а еще через несколько дней уже вовсе не смогла встать. Никакие лекари не могли помочь княгине. Стало ясно, что дни ее сочтены. Мономах находился рядом с женой до ее последнего вздоха и, заливаясь горькими слезами, закрыл глаза своей любимой Ефимии 7 мая 1107 года.

Боль утраты разрывала сердце и душу князя. В любви и гармонии они прожили почти десять лет. Ему уже исполнилось пятьдесят четыре года, а его красавица жена не дожила и до тридцати лет. Еще больше горечи и терзаний добавляли князю мысли о том, что теперь без материнской ласки и любви осталось шесть малолетних детей, старшему из которых, Юрию, еще не исполнилось и девяти лет. Владимир по себе знал, что такое потеря матери. Когда умерла княгиня Мария, Мономаху уже исполнилось четырнадцать лет, и он, будучи юным самостоятельным князем, с трудом пережил горечь потери столь родного и близкого человека. Каково же теперь будет его детям, в возрасте от четырех до девяти лет, потерявшим мать, Владимир не знал. И это еще сильнее печалило Мономаха.

В то время, пока в семье переяславского князя пытались справиться с внезапно постигшим их дом горем, шелудивый Боняк, будто обладая каким-то звериным чутьем и знающий наиболее уязвимое время и место для очередного нападения, вышел из степи. Этот вражеский выход отличался от многих предыдущих. Объектом его нападения оказались не люди, города и села – хан молниеносным прыжком захватил и угнал огромные табуны коней из-под Переяславля.

Мономах понял, что на Русскую землю надвигается буря. Он отправил гонцов в Киев к Святополку, Чернигов и Новгород-Северский к братьям Олегу и Давыду Святославичам с призывом вновь сплотиться и дать достойный отпор извечному врагу. Гонцы поскакали к сыну Мстиславу в Новгород и во все подвластные Мономаху земли, чтобы стянуть войска к Переяславлю.

К началу августа к Переяславлю привел свою дружину великий князь Святополк. На этот раз во главе объединенных черниговской и новгород-северской дружин пришел князь Олег Святославич, впервые решившись выступить против половцев. Привел свою новгородскую дружину старший сын Мономаха, Мстислав. Собрались войска из земель самого Мономаха: из Переяславля, Смоленска, Ростова, Суздаля и Белоозера. Сыновья Мономаха возглавили войска из земель отца: Ярополку Мономах поручил переяславскую рать, Святославу – смоленскую, а Вячеславу дал в управление суровых ростовцев, суздальцев и белозерцев. Как и в 1103 году, командование над всем объединенным войском князья безоговорочно уступили опытному и талантливому полководцу, душе войска и Русской земли, организатору этого похода, князю Владимиру Мономаху.

Высылаемые в степь сторóжи докладывали Мономаху, что недалеко от городка Лубен, на реке Суле, собирается большое вражеское войско. Туда уже привели свои орды могущественные половецкие ханы Боняк и Шарукан, на подходе к их стану ханы Таз – брат Боняка, Сугра и другие со своими полчищами. Боняк и Шарукан стоят лагерем и ждут объединения всей смертоносной степной мощи.

Мономах решил не дожидаться, пока половцы объединятся и пойдут на Русскую землю, а первым нанести удар по врагу. Князь повел войско навстречу опасному неприятелю. Впереди себя Мономах отправил несколько сильных сторóж, чтобы не допустить внезапного половецкого нападения. 11 августа князю доложили, что кочевники находятся там же и продолжают стягивать силы из степи. Мономах понимал, что половецкие ханы знают о начале его движения, и, чтобы усыпить их бдительность, в обед остановил войска на отдых, всем своим видом показывая, что останется на месте и будет подтягивать силы из других городов. К полуночи, когда августовская ночь усыпила всех и все, Мономах поднял русский лагерь и пошел лесными дорогами к Лубну. Совершив стремительный ночной марш, к зарождающейся заре Владимир привел русское войско к берегам Сулы. В дубраве на противоположном от половецкого лагеря береге реки князь остановился, дал отдохнуть людям и лошадям от длительного быстрого перехода. Летописец так рассказывает об этих событиях: «Пришли Боняк, и Шарукан старый, и иных ханов много и встали около Лубна. Святополк же, и Владимир, и Олег, Мстислав, Святослав, Вячеслав, Ярополк пошли против половцев к Лубну, и в шесть часов утра переправились через Сулу, и ударили с кличем по ним. Половцы же пришли в ужас, от страха не могли и стяга поставить, но побежали, хватая коней, а другие побежали пешими. Наши же начали сечь, догоняя их, а других в плен захватывали и гнали едва не до Хорола (река Хорол; расстояние от места битвы до Хорола около сорока километров). Убили же Таза, Бонякова брата, а Сугра схватили и брата его, а Шарукан едва убежал. Бросили же и обоз свой, который русские воины взяли месяца августа в 12‑й день, и возвратились домой с победой великою».

Через несколько месяцев после этой победы в Переяславль к Мономаху прибыло посольство от двух других половецких ханов с одинаковым именем Аепа. В летописях о них обычно упоминают так: «Аепа и другой Аепа». Эти два хана соблюдали мирный договор с русскими князьями и теперь хотели породниться с главными управителями всей Русской земли, предлагая в жены князьям своих дочерей.

Мономах очень радушно принял послов. Он всегда предпочитал решать дело миром и потому охотно согласился на предложение могущественных половецких ханов. От Владимира половецкие послы поехали в Чернигов, а затем в Новгород-Северский к княжившим там братьям Олегу и Давыду Святославичам. Князь Олег также принял предложение дружественных половцев и согласился женить одного из своих сыновей на ханской дочери.

Летописец так записал скрепленный союз русских князей с половецкими ханами: «Пошли Владимир, и Давыд, и Олег к Аепе и к другому Аепе, и заключили мир. И взял Владимир за Юрия Аепину дочь, Осеневу внучку, а Олег взял за сына Аепину дочь, Гиргеневу внучку, месяца января в 12‑й день».

Несмотря на малолетство женихов и невест, их отцы договорились, что ханские дочери дальше будут расти и жить в городах русских князей. До своего взросления новоиспеченные невесты, пребывающие, как и все половцы, в язычестве, примут православное крещение и будут изучать язык, обычаи и традиции своей новой Родины.

После успешного закрепления мира и завершения торжественных церемоний Мономах вместе с сыном Юрием и своей новой невесткой вернулся в Переяславль.

Земли Владимира Мономаха велики и обширны, и соседи у него самые разнообразные. Пока князь праздновал свадьбу сына Юрия, скрепляя этим браком мир с южными соседями – половцами, на его северо-восточные владения напали другие соседи – волжские булгары (болгары). Волжская Булгария, или, как ее иначе называют, Волжская Болгария, – государство, раскинувшее свои владения по Средней Волге и Каме. Летописец так повествует: «Пришли болгары войной на Суздаль, и обступили город, и много зла сотворили, воюя села и погосты и многих людей убивая».

Вернувшись из Половецкой степи и узнав о случившейся трагедии в Суздале, Мономах отправился в путь. Сперва он заехал и проверил дела в Смоленске, а уже оттуда помчался в Ростово-Суздальскую землю.

Владимир объезжал города, городки, села, деревни, пытаясь утешить местных жителей и помочь попавшим в беду людям. В эту длительную поездку по Северо-Восточной Руси князь облюбовал место на реке Клязьме и заложил там город, назвав его своим именем: «Сей князь Владимир Мономах поставил город Владимир Залесский в Суздальской земле, и возвел насыпь, и создал там первую церковь Святого Спаса».

В эту же поездку, помимо хозяйственных, административных и военных дел, Мономах уделил большое внимание распространению православия в этих суровых дремучих лесах. Он заложил в Ростове церковь, полностью совпадающую по образу и подобию с Печерской церковью Успения Пресвятой Богородицы в Киеве.

Тогда же другую деревянную церковь Мономах начал строить в Суздале. Она простояла более ста лет и через век попала на страницы летописания: «В лето 1222 года великий князь Юрий заложил каменную церковь Святой Богородицы в Суздале на прежнем месте, разрушив старое здание, так как оно начало рушиться от старости, а верх его провалился. Та же церковь создана была прадедом его Владимиром Мономахом и блаженным епископом Ефремом».

В 1108 году все по той же причине, что и после смерти первой жены Гиты, Мономах женился в третий раз, потому что князю неприлично жить без жены. Третьей женой Владимира стала дочь русского боярина.

Князь Владимир Мономах решил не давать спокойно жить половцам и, пока не перебьет их или не отгонит далеко от границ Руси, не успокаиваться. В 1108 году он задумал провести в дикой степи разведку боем в зимнее время. Это был очень опасный и трудный поход. У Владимира был опытнейший воевода Дмитр Иворович, с которым князь поделился своими соображениями. Дмитр сразу же поддержал Владимира. Войско Мономаха всегда отличалось быстротой на подъем для отражения нападения противника. За самими ратниками и их снаряжением Владимир постоянно пристально следил, не жалея на них ни сил, ни времени, ни денег. Князь и воевода уделяли большое внимание материальному обеспечению длительного зимнего похода в степь. Для пеших ратников изготавливали сани, лыжи, снегоступы. Заготавливали дрова, чтобы люди могли обогреваться и готовить пищу, потому что в степи деревьев не найти. Для всего войска готовили овчинные тулупы, меховую обувь и рукавицы, теплые шапки, утепляли полевые шатры, готовили съестные припасы. Особенно обращали внимание на готовность к походу лошадей. Для них заготовили большое количество фуража и теплые попоны, чтобы можно было позаботиться о животных в лютую степную стужу.

Мономах был всегда уверен в успехе тех дел, за которые брался. Сейчас же та скрупулезность и дотошность в каждой мелочи, с какими подходил к подготовке Дмитр Иворович, еще больше согревали душу князя и укрепляли веру в успех начатого большого дела. Так усилиями князя и воеводы к осени для похода все было готово.

В поход Мономах отправлял переяславскую и смоленскую рати. Выступать решили в середине ноября.

Перед началом движения Мономах обратился к войску:

– Други мои, вам предстоит тяжелый и опасный поход. То, что вы сделаете, а я даже не сомневаюсь, что вы это сделаете, еще никто не делал. Вы справитесь! Я верю в вас! Вас ведет навстречу победе лучший из всех нас. Вы лучше меня знаете, что Дмитру Иворовичу не впервой выполнять самые сложные задания. Там, в холодной степи, он позаботится о вас, как родные отец и мать в одном лице, а вы позаботьтесь о нем, ведь другого такого на Руси нет. Воины храбрые, воины справедливые и честные, вы идете не против невинных людей, ваш меч должен сокрушить очередную главу гидры так же, как мы с вами крушили ее в прошлом году. Вам суждено их разметать по степи, как мы с вами их разметали в 1103 году. На вашей стороне правда, а значит, сильнее вас нет никого. Пусть не страшит вас холодная степь – согревайте себя мыслями о родном доме, о родителях, о жене и детях, во имя защиты мирного будущего которых вам предстоит выполнить этот славный поход. Делая шаг за шагом по степи, вы не удаляетесь в снежную даль, а все громче и достойнее вписываете свои имена в историю Отечества. Други мои любезные, будьте мужественны, будьте честны перед своими товарищами и в первую очередь перед своей совестью. В добрый путь, други мои. А я начну готовиться к скорой встрече с вами. Великая встреча вам подобает, ибо вы вернетесь с победою столь же великою! Не посрамите наше Отечество и род свой! Да поможет вам Бог!

Три недели Дмитр Иворович, превозмогая холод и усталость, вел русское войско навстречу опасности. Половцы откочевали куда-то вглубь степи, и поэтому трудно было их найти. Наконец на исходе 1 декабря впереди, в белоснежной мгле, стали различаться силуэты вежей кочевников. Их было бесконечное множество. Дмитр остановил войско на ночной отдых. Половцы беззаботно пили кумыс, лежа на теплых дорогих коврах и шкурах животных. Они не выставляли сторóж, ведь им и в голову не могло прийти, что в такой дали, зимой кто-то потревожит их покой. Меж собой половецкие ханы не воевали – им нечего было делить, иноплеменных соседей для грабежа хватало. Ранним утром 2 декабря тихую Половецкую степь пронзил крик и звон оружия русских ратников. Боя как такового не было. Степняки не понимали, что происходит, а их уже настигало возмездие за долгие годы кровопролитий на Русской земле. Летописец отметил у себя на страницах это событие так: «Месяца декабря во 2‑й день Дмитр Иворович взял вежи половецкие у Дона: тысячу веж взяли посланные Владимиром князем».

Через месяц, как и предрекал Мономах, русское войско вернулось домой с великой победой.

Мономах был в восторге от успешного похода Дмитра Иворовича. От пленных половцев узнали, что могущественный хан Шарукан размещается значительно дальше, на берегу Дона. Владимир решил в следующем году закрепить успех своего прославленного воеводы: объединиться с двоюродными братьями и добраться до владений Шарукана.

Великий князь Святополк Изяславич, черниговский князь Давыд Святославич и новгород-северский князь Олег Святославич не соглашались идти в столь тяжелый и опасный зимний поход с Мономахом. Владимир засыпал двоюродных братьев письмами с убеждениями и призывами, но все было тщетно, они под разными предлогами отказывались. Мономах был не из тех людей, которые отступают от намеченной цели. Поэтому, как только понял, что переписка на братьев не действует, предложил им всем вместе встретиться. Но его братья были не такие уж простачки, особенно Святополк и Олег. Снова под разными предлогами они тянули время. Столь нужный и долгожданный поход оказался под угрозой срыва. Мономах не отступал и перешел к более решительным действиям. Если братья не хотят съезжаться для разговора в одном месте, то во благо мира и спокойствия на Русской земле князь Владимир Мономах сам поехал к каждому из трех братьев. В личной беседе Мономах убедил их в необходимости похода. Двоюродные братья, глядя во властные, волевые, целеустремленные глаза Мономаха, просто не смогли отказать ему, потому что это было равным объявлению войны Мономаху. А воевать с ним никто не рискнул.

Договорились встретиться у Переяславля 10 ноября и оттуда, объединившись, по проложенному Дмитром Иворовичем успешному маршруту двинуться в путь. Каждый из князей сам должен был подготовить свое войско к тяжелому походу.

И вот наступило долгожданное 10 ноября 1109 года. Мономах был готов выдвигаться, а к Переяславлю из трех двоюродных братьев пришел только добрый черниговский князь Давыд Святославич. Святополка и Олега не было, и вестей никаких они не прислали. Прождали три дня в надежде, что они в пути и вот-вот выйдут к Переяславлю. Тишина. Никого нет. Мономах отправил гонцов в Киев и Новгород-Северский. Еще через несколько дней стало известно, что Святополк в Киеве не успел подготовиться, но со дня на день выдвинется в путь. Из Новгород-Северского гонец сообщил, что князь Олег Святославич болеет, но надеется поправиться и со дня на день пойти к Переяславлю. Прошла еще неделя, а никто так и не пришел. Мономах нервничал, выгодное время стремительно уходило. Он беспокоился, что не успеет завершить поход до сильных морозов и глубокого снега. Владимир предложил Давыду идти со своими силами и не ждать Святополка и Олега, но Давыд убедил Мономаха дождаться их. Владимир не выдержал и снова отправил гонцов к Святополку и Олегу. Гонцы принесли все тот же ответ. Снова прождали неделю. Мономах не находил себе места в гневе – поход вот-вот сорвется. В третий раз переяславский князь отправил гонцов и передал с ними Святополку и Олегу, что если они тут же с гонцами не выйдут из своих городов, то он их больше не ждет, а идет в степь с Давыдом.

Лишь к 15 декабря Святополк привел киевскую рать, а Олег Святославич, так и не выздоровев, отправил свое войско на помощь братьям во главе с воеводой Торчином.

За месяц погода кардинально изменилась. Зима оказалась на редкость снежной и морозной. Войско с трудом преодолевало наметенные сугробы. Кони грудью пробивали себе путь в снежных преградах. Через пару дней пути вьюга усилилась настолько, что нельзя было разглядеть впереди едущего всадника. Целую неделю не прекращалась такая метель. Ситуацию усложняло и то, что в степи от ветра просто негде спрятаться. Людей и лошадей продувало до самых костей. Наконец, к общей радости, метель прекратилась. Войско с облегчением выдохнуло и продолжило путь. Только три дня постояла хорошая погода. На четвертые сутки ударил лютый мороз. Днем все находились в движении и еще хоть как-то согревались, но ночью, когда останавливались на привал, мороз усиливался. Не спасали ни костры, ни теплая одежда. Уже утром были люди с обмороженными руками и ногами. Семь дней стояла неимоверная стужа. Погода была настолько неистовая, что даже ратники с далеких северных Новгородских земель не припоминали такой зимы. Среди воинов было уже много обмороженных. Не выдержали кони и массово стали умирать. За три недели постоянной борьбы с небывалым ненастьем, в нечеловеческих условиях, превозмогая боль, стужу и усталость, русское войско смогло пройти около ста пятидесяти километров. Падеж лошадей и обморожение людей остановили князей. Посоветовавшись, они решили позаботиться о войске и животных и прекратить этот ледниковый поход. Недалеко от городка Воиня повернули назад. Домой вернулись с большими потерями, как после серьезного военного поражения.

Весь текущий 1110 год в Киеве и Чернигове, Переяславле и Новгород-Северском восстанавливались от этого катастрофического урона, понесенного от небывалой лютой стужи.

Половцы, которые хорошо знали обстановку в приграничных русских городах, в очередной раз воспользовались удобным моментом и совершили стремительное нашествие по приграничным со степью переяславским городкам и селам.

В эти же годы беды и тяжелые лишения не отступали от семьи Владимира Мономаха. Сперва в возрасте 36 лет умерла его сводная сестра Екатерина, а ровно через год в возрасте 38 лет умерла его вторая сводная сестра, Евпраксия.

Несмотря на неудавшийся зимний поход, Мономах не отступал от своей линии и продолжал настаивать на необходимости идти в степь и там бить половцев. Князья вновь отмалчивались. Тогда Мономах договорился встретиться со Святополком у Долобского озера, там же, где встречались перед удачно завершившимся походом 1103 года. Встреча проходила, как и в прошлый раз, в присутствии киевской и переяславской дружин.

Прошло почти восемь лет, а ничего не изменилось. Опять Мономаху пришлось уговаривать и убеждать Святополка и его дружину: что необходимо идти в степь, а не отсиживаться и не ждать, пока половцы разорят Русскую землю; что этот поход надо совершать именно в конце зимы или самом начале весны, когда враг наиболее уязвим.

И вновь киевская дружина начала говорить, что весной посевная, что не следует в это время отрывать смердов и лошадей от пашни, что лучше подождать.

– Верная дружина любезного брата моего, – обратился к киевлянам Мономах, – вы не перестаете меня удивлять. Али вы позабыли совсем? Восемь лет еще не прошло, здесь же, вот на этом самом месте, у этого прекрасного озера, мы собирались с вами. Ровно тут сидел я, и вы же сидите на своих прежних местах. Тогда слово в слово, как и сейчас, вы пели мне и про лошадей, и про пашню, я все это прекрасно помню. Жаль, что вы, видать, запамятовали. Ну ничего. Я не поленюсь и напомню. Коней, вы опять говорите, вам жаль, а что ж вы снова забываете, что говорил я вам тогда? Дадим мы сейчас смерду пахать поле, а половчин придет, этого смерда убьет стрелой на пашне, зайдет в его село, пленит жену и детей, заберет или сожжет его имущество. А-а-а?! Вижу, завертели головами своими умудренными. Пришло на ум? Али память прояснилась? Так в прошлый раз я у вас спросил и сейчас спрошу: коней вам жаль, а самого смерда и всего Отечества вам не жаль?

«Верно! Воистину так!» – ответил за всю киевскую дружину воевода Путята.

Наконец Святополк согласился идти в поход. Стали обсуждать детали. Учитывая опыт похода ранней весной 1103 года, поход воеводы Дмитра Иворовича поздней осенью, в начале зимы 1108–1109 годов, и неудачный поход в разгар зимы полгода назад, на этот раз решили не ждать, как в 1103 году, пока вскроется лед на реках, а поздней зимой, пока не сошел снег, начать поход на санях, а дальше идти на лошадях и пешком. На том и договорились. Мономах и Святополк обнялись и разошлись по своим городам.

Вновь поскакали гонцы во все концы Руси к князьям с призывом принять участие в общерусском походе в степь для защиты Отечества. На этот раз князь Владимир Мономах, стремясь придать предстоящей войне всенародный статус, обратился к Киевскому митрополиту Никифору с просьбой благословить ратников перед началом похода и выделить священнослужителей со всем необходимым имуществом, которые пойдут вместе с войском в степь. Митрополит охотно согласился выполнить просьбу Владимира Всеволодовича Мономаха. Благодаря участию в походе большого количества священнослужителей, которые впоследствии оставили подробные описания происходившего, мы имеем довольно точную картину этой самой большой в истории домонгольской Руси войны.

В феврале 1111 года к Переяславлю стали стекаться войска со всей Русской земли. Первыми на призыв отца откликнулись старшие сыновья Владимира Мономаха. Мстислав привел новгородскую рать, Святослав – смоленскую, Вячеслав пришел с суровыми ростовцами, суздальцами и белозерцами. Свою переяславскую рать Мономах вверил в управление сыну Ярополку. Великий князь Святополк Изяславич пришел со своим великокняжеским войском, он также привлек к этому походу своего сына Ярослава, возглавлявшего владимиро-волынскую рать. С Волыни впервые за долгие годы принял участие в общерусском деле князь Давыд Игоревич, который до этого времени славился только лиходейством. То ли совестью обзавелся на старости лет, то ли еще что с ним случилось, но тем не менее он пришел во главе своего войска к Переяславлю. Добрый друг отечества, черниговский князь Давыд Святославич вместе со своим сыном Ростиславом привели черниговскую рать. Вместо постоянно болеющего князя Олега Святославича во главе новгород-северского войска пришел его сын Всеволод.

Как и в прошлых военных кампаниях, еще до начала похода все князья единодушно уступили командование объединенным русским войском самому опытному и талантливому из них – князю Владимиру Мономаху.

Киевский митрополит Никифор, как и обещал, оказал помощь со своей стороны в проведении этого похода. Священнослужители с самого начала движения войска приняли в походе активное участие. Во второе воскресенье Великого поста, 26 февраля 1111 года, под звон колоколов во всех храмах Переяславля русская рать начала свое движение. Впереди войска, с крестами и иконами в руках, с церковным пением, шли церковнослужители. На выходе из города всех идущих в опасный поход для установления вечного мира на Русской земле благословлял Переяславский епископ Иона. Зрелище было необычайно трогательное. Рядом с митрополитом скопились жители Переяславля, которые наблюдали, как после поющих церковные песнопения церковнослужителей, под поднятыми высоко в небо крестами, во главе войска на спокойном, размеренно шагавшем белоснежном коне едет убеленный сединами неустанный радетель за Русскую землю пятидесятивосьмилетний князь Владимир Всеволодович Мономах. Владимир снял свой золоченый шлем, глядя на митрополита Иону, затем на воздетые в небо, движущиеся впереди него кресты, прислушиваясь к звону колоколов, и проливал слезы. Эти слезы означали радость Мономаха сплочению и единству Русской земли и одновременно горечь о неминуемых невинных жертвах этой вынужденной во благо будущего мира войны. Следом за Мономахом, получая благословение Переяславского епископа Ионы, шли сначала остальные князья, затем прославленные воеводы, дружины из многих русских городов, и замыкали шествие воинов пешцы. Щит русского войска вновь был собран из вчерашних кузнецов и землепашцев, ремесленников и торговцев, охотников, рыболовов и многих прочих совсем не военных профессий. Вновь эти люди отложили в сторону молот, плуг, борть и рыбацкий невод и взяли в свои мозолистые руки щит, копье, лук, стрелы, боевой топор. Каждый из них шел защищать Киев, Волынь, Чернигов, Переяславль, Смоленск, Новгород, Ростов, Суздаль, Белоозеро и еще тысячи мелких городков, сел, деревень, а все вместе для них это была родная Русская земля. Та земля, которую они поливают своим потом честных тружеников, на которой состарились их родители, растут их дети. Все они, от мала до велика, безусые юнцы и седовласые старцы, шли навстречу опасности, неизвестности, а возможно и смерти, чтобы эта земля больше не поливалась кровью невинных людей.

Долго, не торопясь вытягивалось вереницей русское войско. Священнослужители с крестами, иконами и песнопением шли впереди почти двенадцать километров до реки Альты, того места, где почти сто лет назад был убит один из первых русских святых, мученик-страстотерпец Борис. На Альте священнослужители со всей своей утварью и воины-пешцы сели на сани, и далее войско двинулось быстрее. В пятницу, 3 марта, рать подошла к реке Суле, оставив позади сто пятьдесят километров пути. В среднем проходили ежедневно по тридцать километров. На следующий день добрались до реки Хорол, преодолев еще тридцать километров. Теплое мартовское солнце уже растопило снега. Мономах приказал оставить здесь сани и пошел дальше, высылая далеко от себя во все стороны безбрежной степи сторóжи для неусыпного контроля за вражеской территорией. Двигаясь все воскресенье с короткими привалами, к вечеру 5 марта подошли к реке Псел, преодолев еще чуть больше сорока километров. От Псела пошли на реку Голтву, покрыв за полдня пути еще двадцать один километр. На Голтве передовые конные войска остановились, чтобы дождаться отстающих пешцев. Собрав воедино все войско и дав ему немного отдохнуть, утром 7 марта Мономах двинулся к реке Ворскле, берегов которой достиг уже к вечеру, пройдя за день тридцать девять километров. Всего же к этому моменту за десять дней пути русская рать преодолела двести восемьдесят километров тяжелой весенней непроходимой грязи и слякоти. На следующий день, 8 марта, войско отдыхало. Священнослужители провели молебен, в котором приняли участие абсолютно все. Первый под иконами и крестами, крестясь и слушая божественные песнопения, опускаясь на колени в полевую грязь, стоял Владимир Мономах. Позади него, столь же ревностно осеняя себя крестным знамением, проливая слезы, чуть заметно шевеля высушенными степным ветром губами, молилось все русское войско.

Утром 9 марта Мономах распределил русскую рать на случай неожиданного нападения половцев. Взяв за основу опыт успешного похода 1103 года, князь внес существенные изменения. Пытаясь предугадать действия противника, Владимир на этот раз не стягивал в центре всех воинов-пешцев, а распределял их равномерно, защищая надежными щитами все русское войско.

В центре князь Владимир вставал лично с тремя своими сыновьями: Мстиславом, Святославом и Вячеславом. Под их управлением были рати из Смоленска, Новгорода, Ростова, Суздаля и Белоозера. Помогали князьям воеводы самого Мономаха Георгий и Ратибор с сыновьями Ольбегом и Фомой, а также воеводы его сыновей: Добрыней из Новгорода, Любортом из Смоленска, Святогором из Ростова, Захарием из Суздаля и Остромиром из Белоозера.

Слева вставал великий князь Святополк Изяславич, его сын Ярослав и князь Давыд Игоревич. Эти три князя со своими воеводами Путятой, Янем и Колкой возглавляли киевское и волынское войска.

Справа занимали позицию черниговская и новгород-северская рати во главе с Давыдом Святославичем и его сыном Ростиславом, а также сыном князя Олега Святославича Всеволодом. Своим князьям управлять черниговской и новгород-северской ратью помогали воеводы Даниил и Торчин.

Бок о бок с князьями и всем войском вставали опытные тысяцкие из всех городов, участвовавших в походе.

Во время боя в резерве у Мономаха оставался сын Ярополк и воевода Дмитр Иворович с переяславским войском.

На время движения войска Мономах принимал самые серьезные меры предосторожности. Тыл отца и всего русского войска прикрывали князь Мстислав с воеводой Добрыней и новгородской ратью. Впереди себя, как и в счастливый поход 1103 года, Владимир отправил сына Ярополка с Дмитром Иворовичем и переяславской ратью. Кроме этого, в бесконечно опасной и дикой степи Мономах, как еж, ощетинился небольшими сторóжами, которых отправил в разные стороны далеко от войска с главной задачей – наблюдение противника.

Распределив войска и убедившись, что каждый князь, каждая дружина, каждый воевода, каждый тысяцкий, каждая отправляемая сторóжа четко уяснили свои задачи в движении и в бою, Мономах приказал надеть боевые доспехи и быть в готовности в любую минуту отразить вражеское нападение. Только после этого Владимир взял курс на далекий и неизведанный Дон, навстречу к победе, в неминуемости которой он не сомневался ни на миг и вселял эту уверенность во все войско.

Шли долго. Кони и люди выбивались из сил. Днем устраивали небольшие привалы, чтобы отставшие догоняли войско и все вместе могли хоть немного отдохнуть. На ночлег останавливались поздно вечером, а с занимающейся зарей уже были на ногах. Казалось, не устал, излучая позитивную энергию и радушно всем улыбаясь, только непреклонный пятидесятивосьмилетний полководец. Мономах был везде и с каждым. Только недавно он стоял во главе войска, приложив руку ко лбу, всматривался в горизонт, спустя короткое время уже в пыли посреди движущихся колонн людей и коней отпускал пару добрых шуток и мчался к отстающим пешцам, чтобы подбодрить их. Вечером, ближе к привалу, Мономах мог ускакать вперед и радостно встречать войска с разведенным костром, приветствуя всех и обнимая по-отцовски. Ночью, когда войско засыпало, Владимир, как и в молодые годы, выходил из шатра, подходил к греющимся у костров смердам, обмолвившись с ними несколькими ласковыми словами, переходил к другому костру, оттуда к третьему и так далее. Потом, проверив ночные сторожевые посты, Мономах, не снимая с себя оружия, постилал потник от конского седла на землю и так засыпал, прижавшись спиной к спине какого-то знакомого, а может быть, никогда раньше и не виданного смерда. Утром, едва забрезжат первые лучи света, Мономах, как отец родной, будил своих детей – все русское воинство. И так день за днем. Не иссякала в нем ни энергия, ни ласка, ни забота, ни доброта. Его подпитывала Русская земля-матушка, потому что все это он делал с искренними чувствами во благо своего горячо любимого Отечества.

Двадцатого марта, на двадцать четвертый день пути, сторóжи доложили Мономаху, что завтра он подойдет к столице степной империи могущественного половецкого хана Шарукана, городу Шаруканю.

От этой новости войско заметно приободрилось. Шарукань. Таинственный и загадочный. Что-то зловещее исходит от одного произношения этого слова. Десятки лет оттуда начинались сотни смертоносных нашествий, а после туда стекались со всех русских земель тысячи изнеможденных пленников. «Что представляет собой это исчадие ада?» – вертелся вопрос в головах жителей различных русских населенных пунктов.

Мономах остановился, чтобы дать людям и лошадям побольше отдохнуть перед завтрашней битвой у стен столицы половецкой империи хана Шарукана.

Ни самому Владимиру, ни его войску не спалось. Где-то они сейчас? Подошли вплотную к неизвестности. Завтра их глазам предстоит увидеть безбрежный Дон. Завтра они схлестнутся в смертельной схватке с половцами у стен их столицы. Могли ли они совсем недавно о таком подумать? Конечно же нет. Каждый из них жил своей жизнью и боялся с ней распрощаться: или от половецкого набега, или в очередной межкняжеской войне. И вот они лежат посреди необозримой степи, и их воображению уже мерещится шелест волн могучего Дона.

Уже завтра они смогут умыться в водах этой таинственной реки. Реки, неизведанные берега которой приютили у себя столь неспокойный народ. И завтра же они встанут лицом к лицу со своими заклятыми врагами, которые год от года убивали, насиловали, калечили, уводили в плен их родных и близких, превращали в прах и горькие воспоминания их дома.

Никто не мог уснуть этой ночью. Как тут уснешь? Позади тебя бесконечная степь, которая сотнями километров разъединяет с домом. Впереди лютый враг, который сам впервые будет защищать свой дом. Этот враг вгрызется зубами в любого, кто представляет для него опасность. А этой опасностью сейчас является русская рать. Кому-то, русскому или половецкому войску, завтра суждено умереть. Ни одни ни другие не будут щадить друг друга. У половцев преимущество. Они дома. Им могут помочь их соплеменники. Русскому войску сложнее. Никто им здесь не помощник. Никто, кроме самих себя. Только и остается сплотиться воедино и встать крепко в надежде на правду и справедливость. А это немаловажно. Пожалуй, одни из самых сильных помощников – правда и справедливость. Ведь именно ведомые желанием восстановить справедливость, а вместе с ней праведный мир, и пришли сюда, в неведомые края, русские воины. Они пришли в далекий край, превозмогая усталость и невзгоды, чтобы раз и навсегда поселить мир в русских домах. Рассеять страх перед дикой степью. Да, к великому сожалению, для достижения этой цели пришлось взяться за оружие. Но ведь половцы сами довели русский народ до такого состояния, что за оружие взялись люди, не имеющие никакого отношения к воинскому искусству. Завтра будет битва не на жизнь, а на смерть. В чужих краях, уповая на правду и справедливость. «Завтра мы их разобьем! Непременно разобьем! Так говорит наш полководец! Сотни раз за время похода я слышал это от него! А раз Мономах так сказал, значит, так и будет! Да будет так», – тысячи ратников прокрутили у себя в голове подобную мысль. И, глубоко вздохнув, с надеждой на лучшее, далеко за полночь постепенно уснуло все русское войско.

Ранним утром все ратники встали, быстро собрали свой скромный лагерь и, заметно волнуясь, двинулись вперед. Через пару часов пути от горизонта стала отделяться извилистая речная кромка. Это был Дон. Волнение и напряжение нарастали в войске по мере приближения к нему. Владимир привел войско к этой величественной полноводной реке. От весеннего половодья уровень воды значительно поднялся, течение ускорилось. Мономах остановил коня у самого русла реки. Все войско за его спиной замерло в ожидании его дальнейших действий. Мономах, совершенно не замечая своих пятидесяти восьми лет, молодцевато спрыгнул с белоснежного Пегаса, подошел к кромке шумящего Дона, снял свой золоченый шлем и зачерпнул в него студеную весеннюю воду. Затем победоносно поднял шлем с донской водой над своей головой и под одобрительный гул всего войска выпил пару глотков речной воды. Восторг и ликование объяли всю русскую рать. Мономах, зная от сторóж, что вражеского войска ни поблизости, ни вдалеке нет, сделал привал, чтобы каждый воин мог запечатлеть у себя в душе эту символическую победу над неизвестностью. Радуясь как дети, эти суровые и хмурые уставшие воины умывались донской водой, смывая с себя степную пыль и соленый пот тяжелого похода.

Вскоре войско двинулось дальше, приближаясь к половецкому городу Шаруканю. Шли медленно, напряженно ожидая половецкое войско, защищавшее свою столицу. Прошли час. Половцев не было. Прошли второй. Тишина. И вот из-за очередного степного холма показался тот самый Шарукань. К Мономаху подъехал добродушный черниговский князь Давыд Святославич.

– Я не понял, а где город-то? – спросил Давыд у Мономаха.

– Знакомься, любезный брат мой, – с улыбкой ответил Давыду Мономах, – его величество, владычество или как там его поганые величают – Шарукань собственной персоной к твоим услугам.

– Вот это и есть Шарукань? – недоверчиво переспросил Давыд.

– Невероятно, но, брат мой, это и есть Шарукань, – все так же улыбаясь, ответил Мономах.

– Да я такой Шарукань два года назад по сугробам разметал, – влез в княжеский разговор воевода Дмитр Иворович.

– Вот, друже, тот по сугробам разметал, а этот по песку разметешь, – не сдерживая смеха от удивления городом своих собеседников, продолжал отвечать Владимир.

– И все же, брат мой, кроме шуток, вот эта торговая площадь посреди степи, а точнее, даже и не площадь, а бог весть что, и есть тот самый, будь он трижды неладен, Шарукань?!

– Да. Я не шучу. Это он и есть.

– Вот поганые… Ни в чем им, окаянным, верить нельзя, – сокрушался Дмитр Иворович, – они же говорили, город… столица… И где вход в этот город? Где выход из него? Хотя бы один столбик вкопали да калитку, как в хлеву, навесили для обозначения.

– А вот откуда сейчас на нас кинутся эти самые поганые, там и замечай вход или же выход, – улыбнувшись, ответил воеводе Владимир.

– Чудны дела твои, Господи, – будто вслух размышлял сам с собой Давыд Святославич. – То, что поганые дикари, это я знал, но я думал, это они в походах так живут. А тут такое… Это что же получается, брат, вот эти самые дикари, которые даже в собственной столице вот так живут, с нас семь шкур дерут. Загоняли так, что люд русский скоро света белого бояться будет. А кто нас в угол загнал? Вот эти вот?

– Нет, брат, – серьезно ответил Давыду Мономах, – нет и еще раз нет. Во-первых, не загонят они нас никуда, свету белому мы всегда будем рады. А во-вторых, не они виноваты, что под свое дикое улюлюканье губят и жгут Русскую землю. Мы сами в этом виноваты. Да-да. Именно мы сами. Наши ссоры, обиды, вражда друг с другом, братоубийственные войны до этого и довели. А коли жили бы мы в любви и согласии друг с другом, как дед наш Ярослав Мудрый завещал жить отцам нашим, так никто и не посмел бы на Русскую землю даже позариться, а не то чтобы с войной прийти.

– Истину говоришь, брат, – вздохнув, согласился с Мономахом Давыд Святославич.

Всеобщее разочарование от увиденного прокатилось по русскому войску. Столица степной половецкой империи. Тот самый Шарукань, название которого сами половцы произносили с восхищением, затаив дыхание. И что Мономах с войском теперь увидели перед собой? Тысячи кибиток, телег, всевозможных повозок, шатров и первобытных крошечных глиняных домиков разместились на необозримом пространстве. Люди и животные, животные и люди так тесно смешались в этом Шарукане, что не сразу разберешь, где и кто из них живет. Ни крепостных стен, ни даже хоть какого-нибудь жалкого заборчика, ни ворот, ни дверей, ни рва, ни вала – ничего, что бы могло напоминать привычный русский город.

Мономаха терзали другие вопросы: где сам хан Шарукан и все его огромное войско? Будет ли бой за город, или хан бросил так называемую столицу своей империи и скрылся в неизвестном направлении? Все это было очень странно.

Скоро стало ясно, что в городе ни самого хана, ни его войска нет. Князья съехались на совет. Им предстояло решить, как быть с вражеской столицей. Мономах, наслышанный о том, что в Шарукане живет много православных христиан, которые в разные времена были захвачены на Руси, придумал необычное решение этого вопроса. Князь предложил не проливать кровь мирных жителей города и своего войска, а сначала попробовать взять город миром, отправить впереди полков облаченных в церковные одеяния священников с крестами, иконами и богослужебными песнопениями. Так и поступили.

Полки выстроились, готовые дать бой, если из Шаруканя нападет вражеское войско, или приступить к городу, если его жители откажутся сдаваться.

Такого еще никто и никогда не предпринимал. К городу, в полном облачении, с честными крестами и святыми иконами в руках, с громким церковным песнопением пошли священнослужители. Затея была рискованная. Мономах приказал сыну Ярополку и воеводе Дмитру Иворовичу при первой же опасности для священнослужителей двинуться на их защиту.

Скоро жители города начали махать, подавая какие-то знаки. Шествие остановилось. Из города, подымая высоко в синее небо степную пыль, навстречу церковнослужителям и всему русскому войску вышла большая представительная делегация.

Богатые половецкие вельможи несли на больших красивых золотых подносах рыбу и вино. Это означало, что они сдают город на милость победителя.

Сколько лет испытывала страх перед дикой степью Русская земля? Сколько бед, горестей и несчастий год за годом сеяли половцы? И вот теперь русское воинство пришло на берега Дона, и у их ног в степной пыли кланяются знатные половецкие вельможи, обещая дать любой выкуп и выполнить любые условия русских воинов. Да, эти поклоны и посулы о дорогих выкупах многое значили. Тщеславие могло бы торжествовать при виде этих земных поклонов. Алчность могла быть с лихвой утешена дорогими половецкими подарками. Но только это было не про Мономаха. Алчность и тщеславие были ему чужды. Он не за поклонами и не за подарками сюда шел. Его целью было и есть главное благо для Русской земли – вечный мир. А для этого надо найти и сокрушить коварного врага, где бы он ни был. Мономах приказал отпустить всех пленных, захваченных на Руси в разные годы, а также плененных в других странах, кто сейчас пожелает с ним уйти из Шаруканя. Для войска он все-таки взял с жителей Шаруканя дорогой выкуп, но взамен князь не прикоснулся ни к городу, ни к его жителям, чего отнюдь не делали половцы во время своих зверских набегов.

Переночевав у Шаруканя, следующим утром, 22 марта, Мономах повел войско дальше. К вечеру подошли к другому половецкому городу Сугрову. Этот город был назван в честь половецкого хана Сугры, плененного в битве с русскими дружинами у городка Лубена в 1107 году, а затем там же казненного. Русское войско обступило город. Мирные увещевания жителей здесь не помогли. Жители города выразили желание сражаться. Город Сугров постигла судьба его хана – в этот же день он был уничтожен.

Утром следующего дня сторóжи доложили Мономаху, что обнаружили место, куда стягиваются все половецкие войска со степи. Владимир не стал ждать выступления кочевников и сам спешно двинулся навстречу неприятелю. Весь день 23 марта провели на марше с короткими привалами. Остановились лишь поздней ночью, когда враг был уже совсем близко. Эту ночь снова провели без костров, чтобы не обнаружить себя раньше времени. Едва стал зарождаться рассвет, Мономах с войском уже были на ногах. После коротких сборов они двинулись вперед. К обеду на горизонте стали виднеться тучи половецкого войска. Мономах остановил русскую рать. Степь на необозримые пространства проглядывалась вокруг, поэтому Владимир не застал кочевников врасплох, но добился главного – половецким ханам не хватило времени стянуть силы со всей степи в единый кулак. В неприятельском стане было видно замешательство. Степные воины, как клубы роящихся пчел, беспорядочно перемещались по кромке горизонта.

Дав короткий отдых людям и лошадям после долгого и стремительного марша, Владимир выстроил свои войска и приготовился к самой решающей битве в своей жизни и в жизни всех, кто с верой в его полководческий дар и опыт пошел за ним в этот поход и сейчас беспрекословно выполнял распоряжения князя.

Русское войско было готово к битве. Спокойствие и уверенность запечатлелись на лице переяславского князя, а от него передавались и всем его воинам.

Мономах неторопливо выехал на середину своих полков и громким, твердым и решительным голосом обратился ко всему русскому воинству:

– Братья, сыны, племянники и други мои любезные! «Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим – должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут. Да станем же крепко!» – с этими словами великий русский полководец князь Святослав Игоревич сто сорок лет назад обращался к нашим предкам. Тогда десять тысяч русских победили стотысячное греческое войско, в очередной раз доказав, что побеждают не множеством воинов, а их стойкостью и храбростью.

Мы не знаем, сколько половцев беснуется за горизонтом. Да это и неважно! Тогда, сто сорок лет назад, князь Святослав, окруженный десятикратно превосходящим числом неприятелей, призывал русское воинство стать твердо и умереть с честью. Я же, как и мой великий предок, призываю вас стать крепко! Но умирать, умирать сегодня будут вон те, кто мечется на горизонте, будто на раскаленных углях. Они не зря мечутся и правильно делают, ибо чуют свою погибель. Чуют, что настал час справедливого возмездия за все те беды, что они десятилетиями несли на Русскую землю. А мы с вами будем жить! Сегодня и многие годы потом, и даже состарившись и закончив свой земной путь, мы все равно будем жить! Жить в душах и сердцах нашего благодарного потомства. Сегодня мы с вами добьемся вечной жизни на страницах истории нашего Отечества. Ибо самой судьбой нам уготовано свершить суд праведный над язычниками. Правда и справедливость на нашей стороне, и они нам помогут! В час тяжелый, когда пойдет на нас поганое войско, вспомните, братья, сыны, племянники и други мои, Отечество наше славное! Когда половчин будет напирать на вас, вспомните, что не вы одни сейчас стоите на пути его кровавой сабли. Если любой из вас позволит себе поддаться неприятелю и пасть под его ударом, то он подставит под удар этой же кровавой сабли и сражающегося с ним спина к спине боевого товарища, и все наше воинство праведное. Так от слабины одного можем подвергнуться опасности все мы. Подумайте только: если мы здесь поляжем, то кто встанет на пути у этой нечисти? В час отчаяния не забывайте, други мои, свой родной дом! Там вас любят и ждут. Любят, ждут и верят в вас ваши постаревшие отец и мать, ваша красавица-жена, ваши младенцы-дети. Кто защитит ваш родной дом? Никто, кроме вас самих. А посему вы не просто должны – вы обязаны выжить! А значит, победить! Выбора у нас нет! Или мы их, или они нас. Кто-то сегодня оставит здесь свои кости навеки. И это будут они! Мы разобьем их! Раз и навсегда искореним это зло! Принесем мир на нашу родную землю! Вернемся в родной дом живыми и невредимыми! Обнимем красавицу-жену, утешим постаревших родителей, без устали будем наслаждаться детским смехом, подбрасывая сыновей и дочерей в безмятежное мирное небо! Станем же крепко! Да поможет нам Бог!

Как и всегда, Мономах прослезился, снял боевой шлем, перекрестился, немного о чем-то подумал, встрепенулся и встал грудью на защиту своей любимой Родины.

Затихло, крестясь, молясь и думая каждый о своем, и все русское воинство.

Половцы продолжали поднимать клубы пыли, скача из стороны в сторону. В этот момент все в русском войске понимали, что у противника нет ни сплоченности, ни необходимых для победы сил, ни решимости начать битву.

Наконец черная туча поползла по степи навстречу русскому войску. Приблизившись, они стали разгонять коней, развивая атаку. Мономах, как опытный шахматист, прочел мысли своего противника и переиграл его еще до начала боя. В 1103 году, когда половцы потерпели сокрушительное поражение, они мощным кулаком били в центр русского войска, где тогда Владимир стянул всех пеших воинов со щитами и не дал возможности врагу прорвать свою оборону. Сейчас половцы не сосредотачивали основной удар в центре, а били одновременно по всему русскому войску слева, справа и в центре. И везде их встречали все те же хмурые и суровые кузнецы, землепашцы, охотники, рыболовы, ремесленники и прочий люд русский с широкими, толстыми дубовыми щитами, окованными для большей надежности железом.

Половцы раз ударили. Русские не уступили им ни шага занятой линии обороны. Половцы откатились назад и помчались во вторую атаку. Русское войско застыло в ожидании. Среди туч из пыли и стрел размеренно скакал белоснежный Пегас, а его всадник громогласно взывал ко всему русскому воинству:

– Молодцы, други мои! Сдюжим! Стоять! Стоять, братцы! Все как один! Стеной! Они уже выдыхаются! Вон как псы языки высунули! Один их никчемный приступ отбили! Отобьем второй! А потом сами их рубить пойдем!

Половцы разогнали действительно уставших, исхудавших за зиму коней и ударили по всему русскому фронту второй раз. Безрезультатно. Русское войско, как и призывал его Мономах, стояло единой стеной. Половцы стройными рядами стали откатываться назад для третьей атаки. Уже вечерело. Половецкое войско остановилось. Появилось томительное ожидание. Враг не нападал. А затем, сохраняя стройные ряды, стал пятиться и скрываться за горизонтом в кровавом закате. Мономах не бросился их преследовать. Половцы часто используют излюбленный прием: поспешно отступают, заманивая преследующих в коварную засаду. Сейчас они и вовсе не побежали, а организованно отступили. На сегодня бой был завершен. Владимир отправил во все стороны от войска сторóжи, чтобы те следили за действиями неприятеля.

В своем же лагере Мономах поздравил воинов с победой и велел священнослужителям этим же вечером отслужить благодарственный молебен.

Половцы растворились в безграничной степи. Весь следующий день, 25 марта, русское войско отдыхало после битвы.

Утром 26 марта сторо́жи доложили Мономаху, что обнаружили очередное место сосредоточения сил кочевников. Владимир, верный своей проверенной тактике, не стал ждать, а сам двинулся на врага, вынуждая его принять бой теми силами, которые половцы успели собрать в степи. Как и перед предыдущей битвой, Мономаху пришлось преодолеть большое расстояние, чтобы достичь неприятеля. Русское войско быстро шло весь день и до поздней ночи, останавливаясь лишь на короткие привалы.

Утром 27 марта, приготовившись к битве, Мономах вновь обратился к своим воинам:

– Любезные мои братья, сыны, племянники, други со всей земли Русской! Близится час окончания нашего великого похода. Нет сомнений, что вы своими славными делами вписали себя в историю Отечества. Вы уже победители. Вас любят, ценят и уважают. Раз за разом, не щадя собственной жизни, вы вершите честной суд над извергами. Шаг за шагом вы приближаете вечный мир для нашего Отечества. Вы стоите за правду, за родную землю! А они что такое? Вот именно – ничто. И звать их никак. А если не ничто, то и вовсе ничтожество. Без родины, без любви, без души и сердца, честь и совесть им никогда не были ведомы. Сколько раз, спрошу я вас, мы их били, бьем и будем бить? Били мы их сотни раз. Дак они, окаянные, только и могут, как шакалы, поганой сворой нападать на слабых и беззащитных. Только и способны исподтишка или в спину ударить. Сказал я вам, что у них ни любви, ни души, ни сердца, ни совести, ни чести нет и никогда не было, а ведь это и вправду так. Ибо если бы что-то у них было, они бы не бросили свою столицу беззащитной на милость победителя. Как минимум они должны были дать нам бой. Но нет же. Они трусливо бежали. И плевать им, что в Шарукане том остались их родители, жены и дети. Даже звери защищают свои дома. Этим же извергам только шкура своя дорога.

Братья, сыны, племянники и други мои! Сколько раз мы заключали мир с половцами, а они вновь и вновь вероломно нападали на нашу Родину? Все, хватит! Пришло время прекратить эти бесконечные гибельные набеги. И мы их прекратим! Раз и навсегда! Больше не превратят в пепел наши дома, больше не убьет половчин стрелой на ниве мирного землепашца, не будут они топтать копытами своих коней детей и престарелых родителей наших. Мы разобьем лютого изверга! Иного просто не может быть! Нас любят и ждут дома, в нас верят, на нас надеются! И мы не подведем наших родных! Не опозорим прах павших за Родину предков наших! Не посрамим землю Русскую! Да поможет нам Бог!

Мономах замолчал. Вновь, как и три дня назад, перед предыдущей битвой, князь снял с поседевшей головы боевой шлем, прослезился, перекрестился, о чем-то, только ему ведомом, подумал и, встрепенувшись, был готов встать на защиту любимой Родины.

Как и три дня назад, все русское воинство крестилось, тихо молилось, думало о родном доме, о семье. Потом воины, близкие или совсем незнакомые между собой, стали обниматься, будто бы прощаясь. И молвили они друг другу:

– Станем же крепко за Русь-матушку! Не посрамим наше Отечество!

Половцы в этот раз были намного смелее, чем три дня назад. Им удалось собрать со степи всю свою лютую силу. Летописец записал: «Вновь иноплеменники собрали полки свои – многое множество, и выступили, словно великий лес, и тьмами тьмы обступили полки русские».

В этот раз кочевников было в разы больше, чем русских воинов. Они решили воспользоваться численным преимуществом и не бить в центр или по флангам русское войско, а полностью окружить его.

И двинулись полки половецкие, облегая со всех сторон, словно туман, русское войско. Но не зря на Руси славили полководческий дар и опыт Владимира Мономаха. Князь быстро оценил опасность окружения и, вопреки обычной русской тактике стоять на месте, принимая удары противника, и ждать, пока он выдохнется, чтобы дать отпор, повел воинов вперед, не давая противнику возможности окружить себя. Все русское войско двинулось единой стеной вслед за своим полководцем.

Степняки пришли в замешательство. Никогда еще русские не наступали в самом начале боя. Возможность окружения была упущена, приходилось биться лоб в лоб. Противоборствующие стороны стремительно сближались. Летописец повествует: «И пошли половецкие полки и полки русские, и сразились друг с другом, и словно гром грянул от столкновения их. И была жестокая битва между ними». Кочевники ударились о русские щиты и, вопреки обычному своему маневру откатиться назад и снова нанести сокрушительный удар, ввязались в тяжелый ближний бой, то и дело то там, то здесь переходящий в лютую рукопашную схватку. Разъяренные противники с диким криком и звериным оскалом бросались друг на друга. Вот мелькнула обагренная русской кровью половецкая сабля, и пал пеший плотник, пришедший сюда из далекого лесного Ростово-Суздальского края. Половец не успел обрадоваться своей победе, как тут же суровый белозерский кузнец вонзил в него свой боевой топор, да так глубоко, что пришлось встать ногой на труп поверженного врага, чтобы извлечь из него свое оружие. Только белозерец разделался с одним половчанином, тут же боковым зрением заметил, что стоявший рядом с ним смоленский землепашец схватил окровавленными руками половецкого коня и свалил его на землю вместе с всадником. Смолянин поднял над головой свой топор и уже хотел обрушить его на врага, как к нему на спину с коня спрыгнул, как кошка, другой половчанин. И вот они борются на земле, половчанин сверху пытается заколоть смолянина. Тут белозерский кузнец, словно молот на наковальню, опускает свой топор на врага и спасает от верной гибели незнакомого ему жителя смоленской деревушки. Смолянин не успел поблагодарить своего спасителя, как на горло кузнеца падает половецкий аркан. Еще аркан не успел впиться мертвой хваткой в горло белозерца, как смолянин хватается рукой за аркан и дергает его на себя вместе с половчанином. Кочевник не успел коснуться земли, как кузнец все тем же движением, словно молот на наковальню, опустил топор на его голову.

И так кипела битва везде. Слева бились киевляне и волыняне, справа – черниговские и новгород-северские ратники, в центре – люди со всех земель Мономаховых. А половцы все напирали и напирали. Не было их бесчисленному войску конца и края. Вырвавшись из гущи битвы, Мономах мгновенно увидел, что половецкие ханы особо налегли на его левый фланг и пытаются разбить киевские и волынские войска, чтобы потом нанести удар в тыл оставшемуся русскому войску. Владимир, оценив обстановку, передал командование войсками в центре своему старшему сыну Мстиславу, а сам со своим боевым стягом, взяв резерв, в котором били копытом и рвались в бой кони его переяславской дружины и с обливающимися кровью сердцами стояли сын Ярополк и воевода Дмитр Иворович, ринулся на левый фланг спасать киевские и волынские войска, а вместе с ними и всю битву. Грозный лик Спаса, высоко развеваясь на весеннем ветру, вместе со своим пятидесятивосьмилетним князем врубился в самую гущу битвы на левом фланге. Киевские и волынские войска увидели в эпицентре битвы любимого Мономаха и, собрав в кулак все оставшиеся силы, всю волю, всю любовь к князю, а вместе с ним и к Отечеству, рванулись вслед за Владимиром на врага. Половцы не выдержали этого отчаянного натиска, дрогнули и побежали. В центре у сыновей Мономаха и справа у доброго друга отечества черниговского князя Давыда Святославича еще кипела лютая сеча. Ни один из заклятых врагов не хотел уступать. В один миг в центре и справа половцы увидели, что под натиском Мономаха слева их соплеменники стали отступать. Казалось, будто справа и в центре половцы только этого и ждали – их как подломило. Они повсеместно обратились в паническое бегство. Так летописец и записал: «И стал наступать Владимир с полками своими, и, увидев это, половцы обратились в бегство».

Русская рать бросилась за врагом, и еще многие версты были усеяны половецкими трупами. Летописец писал: «И побили их в понедельник страстной, месяца марта в 27‑й день. Избито было многое множество иноплеменников».

Отдав последние почести павшим воинам, оказав помощь раненым, отслужив молебны и воздав хвалу Господу Богу, князь Владимир Всеволодович Мономах повел свое войско домой.

Победа русского воинства над заклятым врагом была полнейшей и безоговорочной. Многие летописцы из разных городов в своих повествованиях описывали эту победу и тот эффект, который она произвела.

Один из летописцев записал на страницах своего пергамента: «Возвратились русские князья восвояси, к своим людям, со славою великою; и до всех стран дальних, то есть до греков, и венгров, и ляхов, и чехов, и даже и до Рима дошла она».

Другой летописец писал: «Пред его именем трепетали все страны, и по всем землям прошел страх о нем».

Автор «Слова о погибели Русской земли» в своем выдающемся повествовании позднее напишет: «А литва из болота на свет не показывалась, а венгры укрепляли каменные города свои железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что далеко они. Буртасы, черемисы и водь бортничали на великого князя Владимира. А кир Мануил, император Цареградский, страшился, потому и великие дары посылал к нему, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не отнял».

Этот же летописец, создавший «Слово о погибели Русской земли», продолжает свое повествование: «Именем Мономаха половцы пугали своих детей в колыбели». Половцам на самом деле было чего бояться. В своем «Поучении» сам Мономах писал, что когда он мирился с кочевниками, то: «Отпустил из оков лучших князей половецких более ста человек». А когда время заключать один за другим бесполезные миры прошло и Мономах объявил половцам войну не на жизнь, а на смерть, тогда и результаты для степняков стали куда более печальны. В этом же «Поучении» Мономах напишет: «А врозь перебил их в то время около двухсот лучших мужей». Это только лично сам князь «врозь» перебил «лучших мужей», то есть более знатных половцев. Что же до простых воинов, то, видимо, им счету не было.

Именно после этой великой победы Владимир сделался, как написано в одной из летописей, «Наипаче же страшен поганым».

На Руси и далеко за ее пределами веками помнили об этой победе. Спустя сто лет после смерти Мономаха летописец, живший в Галиче в XIII веке, писал, что знаменитый князь Роман Мстиславич, который был праправнуком Мономаха, брал пример со своего великого предка: «Сей великий князь Роман, князь галицкий, подражал предку своему Мономаху, погубившему поганых язычников, называемых половцами, изгнавшему Отрока (хана) в Обезы (Грузия), за Железные врата (город Дербент). Тогда Владимир Мономах пил золотым шеломом из Дона и занял землю их всю, а окаянных половцев прогнал». Летописец сообщает нам, что, страшась русской угрозы, большая часть уцелевших степняков вынуждена была откочевать далеко от границ Руси и от грозного Мономаха. Они ушли не на сто – двести километров, а нашли себе пристанище только в Грузии. Могущественный половецкий хан Отрок, о котором здесь говорит летописец, только после смерти Владимира Мономаха вернулся из Грузии в Половецкую степь.

Летописи сообщают, что результатов столь грандиозного похода Мономаха устрашились все окрестные правители, а византийский император прислал Мономаху богатые дары, чтобы русский князь не шел на Царьград. Через несколько столетий на Руси на основании этих рассказов появилась легенда о «Мономаховых дарах». Якобы византийский император, устрашенный военными успехами Мономаха, в обмен на вечный мир передал князю из Царьграда коронационные регалии, которые включали в себя золотой царский венец, пояс и бармы (ожерелье). В XVI веке этот золотой царский венец стали называть шапкой Мономаха, которая в наши дни находится в экспозиции Оружейной палаты Московского Кремля, является древнейшей царской регалией и символизирует русское самодержавие. Все русские цари, от Ивана Грозного и до Ивана V, который был сводным братом и соправителем малолетнего царевича Петра (будущего императора Петра Великого), начинали свое правление венчанием на царство шапкой Мономаха. Однако к князю Владимиру Всеволодовичу Мономаху этот венец не имеет никакого отношения. Круглая золотая шапка была создана через несколько веков после смерти Владимира Мономаха. Ее изготовили восточные или греческие мастера. Кто именно? На этот вопрос у историков до сих пор нет однозначного ответа. Со временем золотая основа претерпела значительные дополнения: в ее основании закрепили соболиную опушку, по периметру золотые листы украсили крупными драгоценными камнями, а в верхней части венца с тех пор появилось своеобразное навершие с крестом. Известное выражение «Тяжела ты, шапка Мономаха» имеет иносказательный смысл, а сам венец сравнительно мало весит – всего 993 грамма. Шапка Мономаха в два раза легче большой императорской короны, которая весит 1876 граммов.

Вернувшись на свою горячо любимую Родину, Мономах занялся любимыми делами: хозяйством и воспитанием подраставших детей. Но долго это безмятежное время не продлилось в доме Владимира. 7 октября этого же 1111 года в Киеве умерла любимая, ценимая и уважаемая всеми горожанами и самим Мономахом его мачеха – княгиня Анна. Грусть и тоска снова захватили сердце Владимира. Хотя Анна уже была немолода и, как говорят в народе, «пожила свое», Владимиру было искренно жаль этого доброго и отзывчивого человека. У Анны непростая сложилась судьба. В молодости она лишилась родины и из родительского стана переехала на Русь. Ей повезло с мужем, князем Всеволодом Ярославичем. Они родили четырех детей, любили друг друга и жили вместе счастливо, но, к сожалению, недолго. Далее черная полоса наступила у княгини Анны, как и во всей Руси. Не успели высохнуть слезы после похорон мужа, как через месяц утонул сын Ростислав, а недавно одна за другой умерли две ее старшие дочери. Эти потери совершенно пошатнули здоровье разбитой горем княгини Анны. Она стала болеть. И вот ее жизненный путь пресекся. Но народная память о ее добрых делах надолго переживет ее саму.

Весь 1112 год для Владимира Мономаха был крайне насыщен.

В июне пришла весть с Волыни о том, что 25 мая умер дорогобужский князь Давыд Игоревич. Человек, во многом вошедший, а точнее, вляпавшийся в историю благодаря своему паскудному поступку с ослеплением теребовльского князя Василько Ростиславича. Князь Давыд Игоревич, наверное, предчувствуя близость своей кончины, постарался на склоне лет сделать хоть что-то полезное для Родины и принял участие в походе против половцев в 1111 году. Искупило это его грехи или нет? Одному Богу известно.

Новость о смерти князя огорчила Мономаха. Владимир не испытывал к нему ни любви, ни ненависти. Ему было жаль безвременно покинувшего этот мир человека.

Грустную новость о кончине Давыда сменила череда приятных хлопот и торжеств. Одна за другой состоялись три свадьбы, к которым Мономах имел самое непосредственное отношение.

29 июня замуж за владимиро-волынского князя Ярослава, сына великого князя Святополка Изяславича, вышла внучка Мономаха, дочь его старшего сына Мстислава.

После внучки Мономах выдал замуж свою дочь Евфимию Владимировну за венгерского короля Коломана (или, как его еще называют, Кальмана).

Далее свадебные торжества вновь вернулись в Новгород, где старший сын Мономаха выдал в этом году замуж еще одну свою дочь. Мальмфрид, дочь Мстислава Владимировича, была выдана за норвежского конунга (короля) Сигурда Крестоносца.

Но завершился этот год для семьи Мономаха, как и прошлый, трагически. Летописец сообщает: «Преставилась Янка (Анна), дочь Всеволодова, сестра Владимирова, месяца ноября в 3‑й день. Положена была в церкви Святого Андрея, которую создал отец ее; тут ведь и постриглась, при церкви этой, девою».

Долго и тяжело переживал Владимир смерть своей родной сестры. Серый, промозглый ноябрь давил и угнетал. Одолеваемый горестью потери столь родного и близкого человека, Мономах сидел один, грустил, плакал, молился, размышлял: «Сперва не стало матери, потом отца, потом сводного, но ближе и дороже, чем родной брат, после умер дядька-пестун Твердислав, затем один за другим погибли два ближайших друга и соратника, ставшие родными, Ставр и Лучезар, погиб сын Изяслав, потом умерла первая жена Гита, потом умерла еще совсем молодая вторая жена Ефимия, затем одна за другой умерли две сводные сестры – Екатерина и Евпраксия, в прошлом году умерла мачеха, ставшая за долгие годы любимой и уважаемой, как родная мать, и вот теперь умерла родная сестра. Сколько еще? Сколько еще мне суждено пережить? Через полгода мне исполнится шестьдесят лет. Что еще мне отпущено в жизни? Сколько лет? Сколько побед? Сколько бед? Сколько горечи и разочарований? Сколько любви и радости? Что я еще сделаю для земли родной? Что я сделаю для семьи любимой? Не знаю. Никто не знает. Это одному Господу Богу ведомо. Как бы тяжело ни было, а уныние – это большой грех. А значит, не надо унывать. Мне еще надо жить. Надо вершить. Поднимать детей, внуков. Служить земле родной так, как могу, столько, сколько смогу. А мы еще поживем. Мы еще будем вершить и творить. Ибо если живы, значит, обязаны вершить и творить. Не просто так Господь дарует нам эту жизнь. Нельзя прозябать в безделии. Перво-наперво лень надо гнать в три шеи, а ее чтобы обгоняли старость и хворь. Мы еще поживем! Какие наши годы! Эно, шестьдесят! Юнец безусый – вот что эти шестьдесят значат! Вон воевода Янь! Так он в свои девяносто киевскую дружину водит, да так водит, что тридцати- и сорокалетние мальцы завидуют ему! Белой завистью завидуют! Вот на кого надо равняться! Ишь, и шестидесяти не исполнилось, развел слезы! А ну-ка! Подъем! На коня – и в путь! Родина ждет! Родина зовет! Вперед! Навстречу свершениям! Навстречу победам! Помоги мне, Господи!» – Мономах перекрестился, на мгновение о чем-то задумался, встал и пошел.

1113 год стал судьбоносным для шестидесятилетнего переяславского князя Владимира Всеволодовича Мономаха.

6 апреля Русь праздновала Пасху. Великий князь Святополк Изяславич, отличавшийся отменным здоровьем, проводил эти светлые праздничные дни в кругу своей семьи, бояр и прочих близких лиц. Ничего не предвещало беды. После Пасхи Святополк разболелся и 16 апреля 1113 года скоропостижно умер.

В очередной раз надо всей Русской землей повис извечный вопрос: что будет дальше? А дальше в любом случае начиналась новая эпоха, которой суждено прийти на смену эпохе двадцатилетнего правления Святополка Изяславича.

«Колумб российских древностей», как называют великого русского историка Николая Михайловича Карамзина, в своей работе «История государства Российского» так завершил повествование, посвященное эпохе правления великого князя Святополка Изяславича: «Он имел все пороки малодушных: вероломство, неблагодарность, подозрительность, надменность в счастии и робость в бедствиях. При нем унизилось достоинство великого князя, и только сильная рука Мономахова держала его 20 лет на престоле, даруя победы Отечеству».