Киевляне всегда недолюбливали своего князя Святополка. Но последние годы его затянувшегося двадцатилетнего правления стали апогеем алчности и скупости самого великого князя, его сына Мстислава, его бояр и евреев, населивших в то время в большом количестве Киев.

Летописец сообщает: «При нем много было насилия от князя людям; дома вельмож без вины искоренил, имение у многих отнял; великое было тогда нестроение и грабеж беззаконный».

Также сохранились в летописях и описания некоторых беззаконий как самого Святополка, так и его сына Мстислава: «Однажды вздорожала соль в Киеве (в то время соль являлась едва ли не самым ценным стратегическим товаром для населения), иноки Печерского монастыря помогали народу в такой нужде; Святополк, узнав об этом, пограбил соль у монахов, чтобы продать ее самому дорогою ценою; игумен Иоанн обличал ревностно его корыстолюбие и жестокость: князь заточил обличителя, но потом возвратил из опасения вооружить против себя Мономаха. Сын Святополка, Мстислав, был похож на отца: однажды разнеслась весть, что двое монахов нашли клад в пещере; Мстислав мучил без пощады этих монахов, выпытывая у них, где клад».

Бесконечные гибельные половецкие набеги и межкняжеские войны самым губительным образом сказывались на жизни населения. Даже если людям посчастливилось не погибнуть или не попасть в плен, они часто теряли свое имущество, которое либо сжигалось, либо похищалось. Лишенные нажитого тяжелым трудом своего добра, люди мгновенно оказывались в нищенском положении и были вынуждены брать средства для существования в долг под проценты – резы – или становиться наемными работниками – закупами – у богатых людей.

В православном вероисповедании запрещалось давать деньги в рост (под проценты), поэтому ростовщичеством (выдачей денег в долг под проценты) в основном занимались евреи, исповедовавшие иудаизм.

Огромные, ничем не регламентированные, фактически грабительские проценты, под которые выдавались заемные средства, в скором времени буквально добивали бедных людей.

Не в силах вернуть заемные средства ростовщику, люди подвергались «потоку». Сначала в счет погашения процентов и основного долга продавалось и без того скудное имущество должника; если вырученных средств не хватало для расчета с ростовщиком, продавали членов его семьи, а затем и самого должника. После такой продажи люди переставали считаться свободными и их уже называли холопами, то есть принадлежащими другому, более богатому человеку, который с момента заключения сделки считался хозяином этого несчастного холопа.

Закупы, или люди, работающие в найме на богатого человека, также очень часто становились холопами. В основном это случалось из-за беззакония. Богатые обвиняли закупов в порче или хищении их имущества, а бедные люди, не имея возможности доказать обратное и средств для выплаты за якобы испорченное или утерянное имущество, также теряли свою свободу и становились холопами.

Повсеместное беззаконие Святополка, его сына Мстислава и приближенных к великому князю, а также произвол ростовщиков день ото дня все больше и больше угнетали бедное население Киева и наконец накалили обстановку в городе до предела.

После смерти Святополка Изяславича сразу же поползли слухи, что киевский тысяцкий (говоря современным языком – мэр Киева), по имени Путята, хочет пригласить на освободившийся великокняжеский стол сына покойного Святополка, того самого алчного и жестокого Мстислава или новгород-северского князя Олега Святославича.

Зверства Мстислава у киевлян были буквально перед глазами, но и Олега Святославича, или, как его еще называли, Гориславича, киевляне также не хотели видеть на великокняжеском престоле по двум причинам. Во-первых, люди не забыли и не простили Гориславичу бедствий, принесенных на Русскую землю в союзе с половцами. Во-вторых, князь Олег долгое время правил в Тмутаракани, а население этого города в основном состояло из хазар, исповедовавших иудаизм и, как евреи, широко практиковавших омерзительное для киевлян ростовщичество.

Собравшись на вече, жители Киева решили призвать на великокняжеский престол переяславского князя Владимира Всеволодовича Мономаха. И отправили послов к князю в Переяславль.

Летописец сообщает: «На утро же, в 17‑й день, устроили совет киевляне, послали к Владимиру, говоря: “Пойди, княже, на стол отцовский и дедов”. Услышав это, Владимир много плакал и не пошел, жалея о брате. Киевляне же разграбили двор Путяты, тысяцкого, пошли на иудеев и разграбили их».

Согласно тогдашним правилам престолонаследия, после смерти Святополка Изяславича власть в Киеве должна была перейти к детям следующего сына Ярослава Мудрого, Святослава: Олегу или Давыду. Уважая законные права своих двоюродных братьев, Мономах отказался занимать великокняжеский престол в Киеве.

Киевский тысяцкий Путята пострадал в основном потому, что олицетворял ненавистную власть Святополка и пытался привести к власти нелюбимых киевлянами князей Мстислава Святополчича или Олега Гориславича.

Касаемо еврейских погромов в Киеве в те дни, то это явно не было связано с их национальностью или вероисповеданием. Большое количество еврейского населения, как правило, проживало компактно, стараясь селиться рядом друг с другом. Та часть Киева, которую они заселяли, называлась «Жиды», или «Жидове», а городские ворота, располагавшиеся ближе всего к этому месту, назывались Жидовскими. Само слово «жидове» в древнерусском языке обозначало иудеев, людей, вероисповеданием которых являлся иудаизм. Это слово не подразумевало никакого уничижительного оттенка. Виной их бедствий стало «ремесло», которым они широко занимались – ростовщичество. Бедное население Киева именно со вседозволенностью и беззаконием ростовщиков связывало свое нищенское существование и массовые порабощения.

Народные волнения в Киеве распространялись как пожар в сухую ветреную погоду. Бедный люд, обезумев, жег, громил и грабил все, что ему попадалось на пути. Киев был близок к тому, что собственные жители могли уничтожить город.

Испугавшись захлестнувших город пожаров, грабежей, бесчинств и беззаконий, киевляне отправили второе посольство в Переяславль к Владимиру Мономаху. На этот раз они уже не приглашали, а умоляли его занять великокняжеский престол и навести порядок как в самом Киеве, так и во всей Руси, пугая князя тем, что если он опять откажется, то город полностью уничтожат. Летописец передает нам обращение киевлян к Мономаху: «И опять послали киевляне к Владимиру, говоря: “Пойди, княже, в Киев. Если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет: не только Путятин двор, или сотских, или иудеев разграбят, но пойдут еще и на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты, княже, ответ держать, если и монастыри разграбят”».

Другое летописное повествование так передает события тех дней: «Святополк преставился, и начались среди людей сильный мятеж, и крамола, и немалое волнение; и тогда все люди, соединившись, стали умолять Владимира, чтобы он, придя, остановил крамолу в народе. И, придя, усмирил тот мятеж и ропот в людях, и принял княжение над всей Русской землей».

К тому времени к Мономаху от двоюродных братьев Святославичей пришли письма. Братья, являвшиеся сыновьями старшего из Ярославичей – Святослава – и к тому же сами будучи на несколько лет старше Владимира Мономаха, имели перед ним преимущество на занятие великокняжеского престола. Радушный и миролюбивый черниговский князь Давыд никогда не интересовался властью и не имел ни малейшего желания перебираться в Киев. Олег же, несмотря на свой прежний буйный нрав, сейчас совершенно ослаб здоровьем и, возможно, поэтому, а может быть и на самом деле, признал военное и политическое превосходства над ним Мономаха. Оба брата Святославича добровольно уступили ему свое право занять великокняжеский престол и благословили его на это тяжелое дело.

Так князь Владимир Всеволодович Мономах, соблюдая все законы, права и традиции, с чистой совестью в свои шестьдесят лет, получив вторичное приглашение-мольбу киевлян, покинул свой родной Переяславль, чтобы продолжить служение своему любимому Отечеству в Киеве.

Весть о том, что Мономах согласился занять великокняжеский престол, успокоила киевлян. Жители города, в ожидании справедливого суда и разбора всех ущемлений, угнетений и неправд, разошлись по домам.

Мономах, подойдя к Киеву, не сразу вступил в город. Он назначил новым киевским тысяцким своего давнего друга Ратибора и отправил его в город подробно узнать обо всех недовольствах горожан. Сам же Владимир пошел в загородную великокняжескую резиденцию в село Берестово. Туда вызвал к себе тысяцких, бояр и прочих умных и уважаемых в народе лиц из близлежащих городов.

В летописи сохранились лишь немногие имена людей, которые в те дни вместе с Владимиром Мономахом занимались законодательством: «Здесь были киевский тысяцкий Ратибор, переяславский тысяцкий Станислав, белгородский тысяцкий Прокопий, боярин Олега Святославича Иванко Чудинович и много прочих людей».

Из перечня тех лиц, которых привлек Мономах к написанию нового закона, видно, что присутствовали как минимум тысяцкие трех городов, знавшие насущные проблемы своего населения. Также достойно внимания то, что среди присутствующих указан и боярин князя Олега Святославича. Присутствие этого боярина подтверждает факт, что Олег признал законность занятия великокняжеского престола Владимиром Мономахом и желает решить сложившуюся проблему в столице Руси общими усилиями.

Целую неделю Мономах, тысяцкие, бояре, священнослужители из разных городов работали над составлением нового свода законов. В конце концов общими усилиями удалось создать законы, которые восстанавливали справедливость в денежных отношениях между ростовщиками и бедными людьми. Были регламентированы все финансовые операции, отменен тот самый губительный «великий рез», установлена максимально допустимая ставка по займам. Тем самым новый свод законов ограничивал произвол ростовщиков и других богатых и власть имущих людей по отношению к бедному населению. Мономах не оставил без внимания и те несправедливости, которые случались в городе ранее, и освободил из долгового рабства всех людей, попавших в него незаконно, а также отменил долги, которые ранее по завышенным процентным ставкам предъявляли ростовщики бедному населению. Новый свод законов, написанный в те неспокойные дни в Берестове, получил название «Устав Владимира Мономаха», или «Устав Владимира Всеволодовича» и позднее был включен в Русскую Правду – свод законов, принятых при Ярославе Мудром и дополненный при его детях. Русская Правда являлась основным законодательным документом на Руси до конца XV века. Бедное население Киева сразу же назвало закон Владимира Мономаха, существенно ограничивший закабаление закупов, смердов и других людей, «Смердолюбивым законом».

Закончив кропотливый законотворческий труд в Берестове, князь Владимир Всеволодович Мономах поехал в Киев. Летописец так описывает вступление Мономаха в город: «Владимир Мономах сел в Киеве в воскресенье. Встречали же его митрополит Никифор с епископами и со всеми киевлянами с честью великой. Сел на столе отца своего и дедов своих, и все люди рады были, и мятеж утих».

После переезда в Киев, Мономах перераспределил свои земли между сыновьями: Мстислав остался править в Новгороде, Святослава отец перевел из Смоленска в Переяславль, в Смоленск вместо Святослава отправился княжить Вячеслав. Ярополка, одного из младших сыновей от первого брака с Гитой, Владимир оставил при себе. Старшего сына от второго брака с Ефимией, Юрия, вместе со своим воеводой Георгием отправил княжить в далекую Ростово-Суздальскую землю. Гораздо позже летописец запишет слова сына Владимира Мономаха, Юрия, который к тому времени получит свое знаменитое прозвище «Долгорукий». Слова эти наглядно показывают уважение и любовь князя к воеводе, долгие годы служившему верой и правдой сначала Мономаху, а затем Юрию Долгорукому: «И передал я тысяцкому же своему Георгию, словно отцу, Суздальскую область».

Распределив своих сыновей по городам, Мономах осенью этого же года женил одного из младших своих сыновей от второго брака, Романа, на дочери правившего в червенском городе Перемышле князя Володаря Ростиславича. Эта свадьба кратко упомянута в летописи: «В то же лето взял Владимир за сына своего Романа Володаревну месяца сентября в 11‑й день».

В это же время старший сын Мономаха Мстислав продолжал украшать Новгород. Летописец сообщает: «В то же лето Мстислав заложил церковь каменную Святого Николая в Новгороде на княжьем дворе у Торговища».

Вскоре радостное свадебное настроение Владимира Мономаха сменилось тревогой за здоровье сына Святослава. Гонцы донесли Мономаху, что Святослав сильно болеет и практически не выходит из своих покоев. Отец собрал всех самых лучших лекарей и сам поехал к сыну в Переяславль. Когда он увидел бледного, исхудавшего молодого князя, у Мономаха сердце сжалось от боли. Святослав был совсем слаб и почти не вставал. Правление в приграничном с дикой степью Переяславле требовало постоянного контроля и готовности в любой момент принять самые решительные действия для защиты всей Переяславской земли. Отец понимал, что сейчас ослабленный тяжелой болезнью сын Святослав не сможет справиться с защитой города. Владимир вызвал из Киева другого своего сына, Ярополка, и приказал ему княжить в Переяславле, пока не выздоровеет Святослав.

Лекари были бессильны. Болезнь прогрессировала. 16 марта 1114 года молодой переяславский князь Святослав Владимирович спустя полгода изнурительной борьбы за собственную жизнь с неведомой болезнью умер. Очередное трагическое событие в семье Мономаха нашло отображение в летописи: «Преставился Святослав, сын Владимиров, месяца марта в 16‑й день, и положен был в Переяславле у церкви Святого Михаила, ибо тут дал отец ему стол, выведя его из Смоленска».

Снова у Мономаха горе, снова слезы. Стареющий князь вновь невольно задумался о жизни с преследующей его чередой страданий и тяжелых потерь. После похорон Святослава он подошел к тому самому огромному старому дубу, у которого сидел почти 18 лет назад после гибели сына Изяслава, прислонился к нему спиной, почувствовал затылком грубую, холодную, сырую кору и погрузился в тяжелые думы: «Ну, здравствуй, друже. Как ты тут без меня? Через месяц будет уже два года, как я тебя оставил здесь одного. Что ж ты, друже, такой старый и прозорливый, за сыном моим не углядел? Меня, старика, берег, а за ним, молодцем, и не усмотрел. Тридцать пять лет ему едва исполнилось, друже. – Мономах вытер грязной ладонью льющиеся ручьем слезы. – Всего тридцать пять… Слышь ли ты меня, а, друже? Понимаешь ли меня? Скажи мне, почему так? Почему тебе полтысячи лет, а ты все стоишь? И все тебе нипочем. Еще неделька-другая, и ты обрядишься в липкую пахучую молодую листву, сам преобразишься и вновь станешь как молодец. Мне уже шестьдесят два года, а я вот тут сижу с тобой. Он там, в свои тридцать пять, в сырой земле, а я в свои шестьдесят два здесь, с тобой, с пятисотлетним. Почему так? Шестьдесят два. Что меня ждет впереди? Да, наверное, уже мало что. Многого я уже добился, многого достиг. А вот ему… ему еще жить бы да жить. Вершить, достигать, служить Отечеству. Ан нет. Он уже в сырой земле. Почему так? Почему ты, старец, не уберег его? Почему не дал своих годов жизни? Почему не поделился своим богатырским здоровьем? Верно, ты не болеешь, как он болел, раз живешь и процветаешь веками. – Мономах снова вытер слезы. – Ты прости меня, друже, это я от горя так. Не обвиняю я тебя ни в чем. Да будь моя воля, друже, я бы не то что годы или здоровье – я бы не раздумывая всю жизнь свою отдал без остатка. Это ведь сын мой. Родной сын. Нет на свете отца или матери, которых бы не разбило горе потери дитя родного. А я уже второго похоронил. Почему так? Одному Богу это ведомо. Да, надеюсь, неспроста все так устроено в мире этом. Ведь если меня, грешного, Господь Бог бережет зачем-то все эти годы, то, наверное, я для чего-то да нужен. Мне так думается. Не познать нам Божьего промысла. Однако надо оправдывать свое существование на этой земле. Раз я здесь, а двоих сыновей уже нет, значит, я должен трудиться и за себя, и за них. Так пойду я, друже, трудиться. Глядишь, в делах и заботах забудусь, и все не так на душе горестно и тяжко будет. Ну, ты не грусти тут один. Да за другим моим сыном Ярополком приглядывай. Прощевай, друже, будь здоров!»

После похорон Святослава разбитый горем Мономах оставил княжить в Переяславле своего сына Ярополка, а сам вернулся в Киев.

Старший сын Владимира, который княжил в Новгороде, вот уже двадцать шесть лет продолжал расширять, укреплять и украшать свой стольный город. В этом 1114 году Мстислав затеял большое строительство в Новгороде. Летописец сообщает: «В то же лето Мстислав заложил Новгород больше прежнего. В то же лето заложена была Ладога из камня на насыпи посадником Павлом при князе Мстиславе».

1115 год на Руси ознаменован грандиозным церковным событием.

Несколько лет назад новгород-северский князь Олег Святославич, возможно, пытаясь замолить грехи свои тяжкие, а быть может, смягчившись под старость лет душой и сердцем, сделал большое доброе дело для всей Русской земли. Олег построил каменную церковь и хотел перенести туда мощи первых русских святых – мучеников-страстотерпцев Бориса и Глеба из старой деревянной церкви, которая со временем обветшала.

Завершив строительство и украшение этой церкви, князь Олег неоднократно обращался к правившему тогда великому князю Святополку Изяславичу с просьбой перенести мощи святых страстотерпцев, но Святополк постоянно отказывал.

И вот теперь, весной 1115 года, к огромной радости самого Олега Святославича и всей Русской земли, великий князь Владимир Мономах взялся организовать это великое общерусское событие. Летописец, лично присутствовавший в те дни в Киеве, позднее очень подробно описал все предшествующее этому празднику и то, что происходило в столице Руси в дни, когда непосредственно состоялось само перенесение мощей святых мучеников:

«…После того как Владимир оковал святые раки (в 1102 году), Олег, сын Святославов, замыслил воздвигнуть каменную церковь взамен обрушившейся в Вышгороде. И, приведя мастеров, повелел им возвести церковь, дав им в изобилии все, что необходимо. И когда она была завершена и расписана, много раз обращался к Святополку, прося его перенести святых мучеников в построенную церковь. Тот же втуне оставлял труд его и не желал перенесения, так как не сам построил ту церковь.

Когда же Владимир стал владеть всею властью, он замыслил перенести святых страстотерпцев в построенную церковь и возвестил о том своей братии, Давыду и Олегу, так как те постоянно обращались к нему и понуждали его перенести святых. И собрал тогда Владимир сыновей своих, также и Давыд и Олег пришли со своими сыновьями в Вышгород. И митрополит Никифор собрал всех епископов: из Чернигова Феоктиста, из Переяславля Лазаря, Мину из Полоцка, Даниила из Юрьева, Никиту из Белгорода; и игуменов всех: Прохора Печерского, Савву от Святого Преображения, Сильвестра от Святого Михаила, Петра от Святой Богородицы Влахернской, Григория от Святого Андрея, и Феофила от Святого Димитрия, и всех прочих преподобных игуменов; и весь чин святительский и иноческий, и всех клириков, и все священство. И сошлось тут многое множество людей из всей Русской земли и из иных стран, и князья, и все бояре, и все старейшины, и воеводы всей Русской земли, и все власти всей страны – попросту говоря, тут были всякое множество, и всякая область, и все: богатые и убогие, здоровые и больные, так что переполнился весь город, и даже на городских стенах не помещались.

И в первый день месяца мая, в субботу второй недели по Пасхе, освятили церковь. На следующее утро, в святое воскресенье, во второй день того же месяца, начали петь утреню в обеих церквах (то есть старой деревянной и новой каменной). Сначала везли Бориса, возложив его на сани, которые были для того специально устроены (в те времена на Руси гроб или раку с телом или мощами усопшего перевозили на санях вне зависимости от времени года). И с ним шел Владимир с великим благоговением, а с ним митрополит и священство со свечами и кадилами. И пошли, волоча за огромные веревки, вельможи и все бояре, теснясь и давя друг друга. По обеим же сторонам пути, по которому волочили честные раки, устроены были ограждения, и из-за множества людей нельзя было ни идти, ни волочить их. Тогда Владимир повелел разбрасывать людям деньги, и меха, и паволоки. И, увидев это, люди повернули туда, а другие, напротив, оставив все то, к святым ракам стали приближаться, чтобы быть достойными прикоснуться к ним. И из всего множества людей, сколько ни было их, ни один не мог сдержать слез от радости и от великого веселия. И так едва смогли дотащить их. Так же и святого Глеба потом поставили на другие сани. И Давыд с ним, и епископы, и клирики, также и черноризцы, и бояре, и бесчисленное множество людей; и все восклицали: “Господи, помилуй” – и со слезами Бога призывали. И было такое преславное чудо. Когда везли святого Бориса, прошли без помех, только от людей теснота была; а когда святого Глеба повезли, остановились сани недвижимо. И когда потянули с силою, оборвалась веревка, хотя и была она очень толстой, такой, что едва мог человек обеими руками обхватить, и вот за один раз порвалась. Люди же восклицали: “Господи, помилуй!” И было многое множество людей по всему городу, и на стенах, и на забралах городских, словно пчелы, и изо всех уст голос исходил: “Господи, помилуй!”, словно гром. И так с утрени до литургии едва смогли провезти их в церковь».

После перенесения мощей святых мучеников-страстотерпцев Олег Святославич устроил шикарный пир для всех князей, бояр, дружин и многочисленного простого люда. Три дня Олег всех кормил, поил и одаривал дорогими подарками. Это был совершенно другой человек. Последние годы князь постоянно болел и редко выходил на люди в своем Новгороде-Северском. За полгода до торжеств Мономах видел Олега. Это был одрябший, высушенный и разбитый болезнями старик, с трудом передвигающий ноги. Сейчас же Олег будто помолодел лет на тридцать. Он был весел и энергичен, как в молодые годы. Душа и тело его расцвели и наполнились силами. Было видно: князь искренно рад, что успел завершить одно из самых главных и самых добрых дел своей жизни.

К середине мая все гости разъехались из Киева. А менее чем через три месяца, 1 августа, князь Олег Святославич умер. Как говорили, «успев облегчить душу и совесть».

В очередной раз тяжелые думы окутали холодным туманом Владимира Мономаха. Не стало человека, к которому Мономах испытывал самые противоречивые чувства. Князь Олег Святославич, двоюродный брат Мономаха. В молодости они были лучшими друзьями. Олег крестил двух старших сыновей Мономаха. Владимир заступался за Олега и был его поручителем перед своим отцом Всеволодом Ярославичем, без малейших сожалений отдав в залог мира огромную сумму денег. А потом… потом все перевернулось с ног на голову. Тот самый энергичный, веселый и даже озорной Олег Святославич превратился в Олега Гориславича для Русской земли, и между двоюродными братьями на долгие годы укоренилась заклятая вражда, одним из страшнейших результатов которой стала смерть юного князя Изяслава, родного сына Владимира и крестного сына Олега.

«Как и почему это получилось? – думал, проливая слезы жалости, Мономах. – Олег не был трусом, мелочная алчность ему не была свойственна. Неуемная, ненасытная жажда власти затмила глаза и разум князю Олегу. Храбро, жадно, со звериным оскалом он рвался к этой власти, не гнушаясь никаких способов ее достижения. Не считаясь со своими или чужими потерями, мужественный и бесстрашный воин Олег сам стал своею жертвой. В погоне за властью он сам себя раз за разом загонял в угол: сначала в Тмутаракань, потом в Византию, потом в Чернигов, Стародуб, леса близ Рязани – и, наконец, встретил старость, а затем и смерть в Новгород-Северском. Сквозь всю его жизнь яркой чертой проходит погубившая его жажда власти. – Думая о своем двоюродном брате, Мономах невольно вспомнил такого же энергичного полоцкого князя Всеслава. – Если бы можно было всю энергию Олега, его храбрость и мужество направить на благо Отечества, сколько добра мог бы принести своей Родине князь Олег Святославич!.. А вместо этого он сам себя вписал в историю своими кровавыми похождениями под именем Гориславич. Хорошо хоть, на старости лет опомнился, взялся за голову и все с той же энергией успел построить церковь и перенести мощи первых русских святых. Ах, Олег, Олег… Сколько добрых дел не дождалось твоих энергичных рук! Много мы с тобой ошибок наделали, много нагрешили. Прости меня, брат и друг молодости моей. Покойся с миром. Пусть земля тебе будет пухом».

Владимир Мономах в 1115 году организовал два грандиозных события в Киеве. Первым было перенесение мощей святых мучеников-страстотерпцев. Вторым событием этого года, к радости, удовольствию и удобству всех местных жителей и многочисленных гостей, стало строительство в Киеве первого наплавного моста через Днепр.

В самом конце 1115 года на Руси, как гром среди ясного неба, прогремела новая разгорающаяся война. В который раз очагом неспокойствия была Полоцкая земля. Сыновья Всеслава Полоцкого вновь не могли найти общий язык между собой. Виновником нарушения общерусского спокойствия, как и десять лет назад, стал князь Глеб Всеславич, правивший в Минске. За десять лет с момента предыдущего своего мятежа князь Глеб Всеславич заметно преобразился внешне. Когда-то просто высокий, крепкий удалец стал выглядеть более матеро и сурово, покрылся косматой черной бородой и густой шевелюрой. Из глубины его бунтующей души яркими угольками горели звериные свирепые глаза. Глеб сжег город Луческ (Луцк) и повоевал прочие населенные пункты Полоцкой земли, принадлежавшие его родным братьям.

Мономах отправил гонца к неспокойному князю с призывом примириться с родными братьями. Зарвавшийся Глеб не просто отказал князю, а еще и пригрозил выступить против него самого. И действительно минский князь повоевал окрестности Смоленских земель, в которых княжил сын Мономаха Вячеслав. Такой дерзости Владимир не мог спустить ему с рук.

28 января 1116 года от Смоленска для усмирения буйного Глеба Всеславича пошел сам Владимир Мономах со своей великокняжеской дружиной, два его сына со своими войсками: Вячеслав, княживший в Смоленске, и Ярополк, правивший в Переяславле. Так же по приказу великого князя к походу присоединились Давыд Святославич Черниговский со своими племянниками Ольговичами, правившими в Новгороде-Северском. Объединенное войско наполнило Минскую землю. Сын Мономаха Вячеслав взял города Оршу и Копыс, а другой сын, Ярополк, совместно с черниговским князем Давыдом Святославичем взяли город Друцк. Князь Глеб Всеславич, как и в 1105 году, затворился в своем стольном Минске. Войска Мономаха обступили этот город. Глеб наблюдал за осаждающими его войсками со своих высоких крепостных стен. Он надеялся, что из-за сильных морозов осада долго не продлится. Молодой воинственный князь был сильно удивлен, а еще сильнее огорчен, когда увидел, что прямо напротив городских ворот великокняжеские дружинники стали собирать теплую избу для Мономаха. Владимир видом и действиями показал, что ни морозы, ни любые другие трудности не спасут наглеца от заслуженного наказания и что войска будут стоять у стен города, пока Глеб не сдастся на милость победителя. Недвусмысленный посыл Мономаха поняли все: и его войско, и затворившийся в многострадальном Минске князь Глеб. Долго ждать не пришлось. Уже совсем скоро к Владимиру прибыли послы от него с просьбой о заключении мира. Владимир не хотел кровопролития, но и дерзкое нападение Глебу не должно было сойти с рук. Мономах потребовал, чтобы наглый князь Глеб Всеславич вместе со всеми ему близкими людьми, которые поддержали или подтолкнули его, прилюдно попросили прощения и дали обещание впредь жить мирно. У Глеба не было выбора. На следующий день ворота Минска отворились, и к великому князю Владимиру Всеволодовичу Мономаху сквозь метель шли каяться и просить прощения вчерашний дерзкий и воинственный наглец Глеб вместе с близкими ему людьми. В присутствии всех князей, бояр и воевод Мономах выслушал запинавшегося, не смевшего поднять повинной головы Глеба. Минский князь просил прощения за начало войны с братьями, за дерзость по отношению к самому Мономаху и за нападение на Смоленские земли. Глеб клятвенно уверял, что впредь не нарушит мира на Русской земле и во всем будет слушаться великого князя.

Миролюбивый Мономах, не желая никому горя и страданий, которые неизбежно несут межкняжеские войны, простил Глеба Всеславича и, оставив его мирно княжить в Минске, увел войска из Полоцкой земли.

В это же время Новгородские земли князя Мстислава Владимировича подверглись грабительскому набегу эстов (предков современных эстонцев). Мстислав не простил этой выходки эстам, собрал войско из новгородцев и псковичей и организовал большой поход. Новгородский князь взял столицу эстов, город под названием Медвежья Голова (впоследствии крепость Оденпе, в настоящее время Отепя в Эстонии), а также, как сообщает летописец: «И погостов без числа взял, и возвратился восвояси со многим полоном».

Владимир Мономах не забывал о половецкой угрозе и, чтобы упредить набеги на Русь со стороны давних лютых врагов, организовал очередной большой поход на Дон, как пишется в летописи: «В самое сердце Половецкого поля».

В этот раз сам великий князь не пошел в дикую степь. Поход возглавляли два молодых, но опытных князя: сын Мономаха Ярополк и сын Давыда Святославича Черниговского Всеволод. Как всегда, Владимир придавал большое значение этому походу, поэтому выделил сыну и племяннику большие военные силы. В степь шли войска из многих стольных городов и окрестностей: Чернигова, Переяславля, Смоленска, Новгорода-Северского, Ростова, Суздаля, Белоозера. Также Мономах вверял сыну Ярополку свою великокняжескую дружину.

Поход для объединенного русского войска оказался очень удачным. Взяли три половецких города: Шарукань, Сугров и Балин. Помимо воинских успехов князь Ярополк Владимирович одержал победу на личном фронте. Из похода он вернулся с очень красивой дочерью ясского князя (яссы или аланы – предки нынешних осетин), на которой в скором времени женился.

Свадьба сына Ярополка в этом году была не единственным браком в великокняжеской семье. Женив Ярополка на ясской княжне, Владимир Мономах выдал замуж свою дочь Агафью за князя Всеволодко, который правил на реке Неман в городе Городне (современный Гродно в Белоруссии).

В то время, когда князь Ярополк Владимирович брал половецкие города одних ханов, другие могущественные степные правители объединились и схлестнулись в смертельной битве с не уступающим им по численности объединенным войском двух других кочевых племен: торков и печенегов.

Лютая битва шла до полного изнеможения. Летописец сообщает: «Бились половцы с торками и с печенегами у Дона, и рубились два дня и две ночи». В конце концов половцы победили. А остатки торков и печенегов подступили к границам Руси и стали просить князя Владимира Мономаха предоставить им убежище. Великий князь разрешил им расселиться на окраинах своих земель при условии их мирной жизни со всей Русской землей.

1116 год стал одним из самых важных с точки зрения культурной и духовной жизни Отечества. Событие имело колоссальное значение в прошлом, не менее важно в настоящем и нисколько не утратит своего значения в будущем. Игумен киевского Выдубицкого Михайловского монастыря Сильвестр составил одну из редакций первого сохранившегося русского летописного свода – «Повести временных лет». Запись об этом событии, сделанная самим Сильвестром, сохранилась в летописи: «Игумен Сильвестр Святого Михаила написал книги сии Летописец, надеясь от Бога милость получить, при князе Владимире, когда княжил он в Киеве, а я в то время игуменствовал у Святого Михаила. А кто читает книги сии, помяни мя в молитвах».

На Руси ученые монахи занялись летописанием еще в XI веке. В начале XII столетия Нестор – инок Киево-Печерского монастыря – собрал воедино древнейшие летописи, сам описал все события последних лет и тем самым создал самый обширный летописный свод, который сегодня известен как «Повесть временных лет» – один из главнейших источников изучения истории Древнерусского государства, династии Рюриковичей, принятия и распространения христианства на Руси.

Важность редакции, выполненной игуменом Сильвестром, заключается в том, что оригинал «Повести временных лет» вскоре был безвозвратно утерян. И во многом благодаря труду Сильвестра мы имеем возможность знать, как говорится в первых строках самого летописания: «Откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуда Русская земля стала есть».

1117 год начался для великого князя Владимира Мономаха свадебными торжествами. В первых числах января Владимир женил своего младшего сына Андрея на дочери одного из самых могущественных половецких ханов. Невеста приходилась внучкой тому самому печально знаменитому на Руси хану Тугоркану.

Завершив свадебные торжества в Киеве, Мономах поехал к старшему сыну в Новгород, где выдали замуж дочь Мстислава Владимировича, Ингибьерд, за наследника датского престола – принца Кнута Лаварда.

После свадьбы внучки великий князь Владимир Мономах принял одно из самых важных решений в своей жизни. Мономах приказал своему старшему сыну, княжившему в Новгороде без малого двадцать девять лет, переехать поближе к нему, стареющему отцу, в ближайшую к Киеву крепость – Белгород. В Новгороде оставался править старший сын Мстислава Владимировича, Всеволод. Все жители Руси правильно поняли мысли Мономаха, ведь ему уже исполнилось шестьдесят четыре года – по тем временам глубокий старец. Даже летописец, описывая переезд Мстислава, указал место, куда переезжает князь из Новгорода, а именно в Киев: «Пошел Мстислав в Киев на стол из Новгорода, марта в 17‑й день, а сына Всеволода посадил в Новгороде на столе».

После того как Владимир занял «златой киевский стол», причем именно по просьбе-мольбе самих же киевлян, он был уверен, что полностью получил на него права и теперь на законных основаниях может передать его своим детям, в первую очередь – старшему сыну Мстиславу.

Мономах сделал Мстислава своим соправителем. В этих действиях он брал пример с Византии: там старший сын еще при жизни отца провозглашался императором-соправителем. Великий князь перевел сына из далекого Новгорода в ближайшую к Киеву крепость – Белгород, чтобы избежать непредвиденных затруднений для Мстислава в занятии им великокняжеского стола в случае смерти самого Владимира.

С приближением весны Мономах решил сделать очередное доброе богоугодное дело, которое было полезным для всей Русской земли и особенно согревало душу ему самому. Великий князь очень почитал первых русских святых – мучеников-страстотерпцев Бориса и Глеба. И вот сейчас Владимир решил начать строительство церкви на реке Альте, в том самом месте, где чуть более ста лет назад принял смерть старший из святых братьев – князь Борис.

2 мая 1117 года, в день памяти святых мучеников, в присутствии великого князя Владимира Мономаха, его сыновей, черниговского князя Давыда Святославича, его сыновей и племянников, Киевского митрополита Никифора, епископов со всех русских городов, многих других священнослужителей, бояр, воевод, дружинников и простого русского люда состоялась торжественная церемония закладки строительства церкви Святых Бориса и Глеба. Великий князь, невзирая на свой возраст, сначала лично принял участие в копании траншей для будущего фундамента, а позже под одобрительный гул всех собравшихся людей, обливаясь слезами радости и умиления, положил первый камень в основание будущей церкви. После этого Мономах, как и всегда, не считая золота, серебра и прочего добра, устроил большой пир, на котором поил, кормил и одаривал дорогими подарками всех, кто хотел разделить с ним радость столь доброго и светлого события.

Летом этого же года очередная угроза нависла над Русской землей. На этот раз спокойно не жилось племяннику Мономаха, владимиро-волынскому князю Ярославу Святополчичу. Неведомо из каких соображений молодой князь решил сильно расширить свои владения и закончить начатое еще восемнадцать лет назад хищническое дело своего покойного отца Святополка Изяславича. А именно – захватить Червенские земли, в которых правили Володарь и Василько Ростиславичи. Для осуществления этого коварного плана Ярослав заключил союз с Польшей, пообещав поделиться с ними захваченными землями. Рано делил шкуру еще не убитого медведя ненасытный Ярослав. Великий князь узнал о происках своего племянника и вызвал его к себе в Киев на вразумительную беседу. Нашкодивший Ярослав, опасаясь заслуженного наказания, отказался ехать к своему дяде.

Мономах, будучи простым человеком, не имея гордости, решил сам навестить племянника, пока тот не успел натворить дел. Вместе с собой в гости на Волынь Владимир пригласил сыновей из Переяславля и Смоленска, доброго друга отечества – черниговского князя Давыда Святославича и его новгород-северских племянников Ольговичей, а также братьев Володаря и Василько Ростиславичей, которых Ярослав собрался нагло обокрасть. Свою великокняжескую дружину Мономах вверил сыну Мстиславу, а сам, в свои шестьдесят четыре года, с легкостью вскочив на коня, как в добрые былые времена, наслаждаясь теплым тихим летним днем, пошел во главе войска. Узнав о походе на Волынь объединенного войска, Ярослав отправил за помощью к своим союзникам ляхам, а сам затворился во Владимире-Волынском. Мономах, как и всегда, не хотел проливать невинную кровь, поэтому, обступив со всех сторон город, стал ждать. Ярославу же он передал, что будет стоять у города до тех пор, пока тот не одумается и не сдастся. А до этого времени в город ни одна мышь не проскочит.

В Ярославе кипела гордыня. Он ждал помощи от своих союзников из Польши. Но ляхи то ли посчитали, что Ярослав им мало заплатил, то ли просто самого же вора и обокрали в очередной раз, взяв деньги и не дав войска, то ли попросту побоялись выйти против Мономаха – не пришли. Два месяца, изнуряемый жестоким голодом, держался в осаде Владимир-Волынский. Мономах не сделал ни одного приступа, не пустил ни одной стрелы, не пролил ни капли крови. На шестидесятый день в великокняжеский шатер прибыли послы от Ярослава с просьбой заключить мир. Мономах, как и полтора года назад под Минском, не собирался спускать с рук своеволие и дерзость своему племяннику. Он приказал Ярославу, как и в свое время минскому князю Глебу, прийти лично с ближними своими боярами, дружинниками и прочими советчиками, прилюдно попросить прощения за свою дерзость и обещать впредь не посягать на чужое добро.

На следующий день от главных ворот Владимира-Волынского в сторону великокняжеского шатра выдвинулось знатное, но в эти минуты нерешительное пешее шествие. Впереди шел такой же худой и высокий, черноволосый, как и его покойный отец, имевший отторгающие неприятные черты лица, князь Ярослав Святополчич.

– Ну, здрав будь, племянник! Что ж ты такой негостеприимный? Два месяца к себе не впускаешь, сам гостей не встречаешь. Заперся, как зверь какой в норе, и сидишь. Людей невинных голодом моришь. Ты бы сам голодал сидел два месяца, а людей выпустил. За что они из-за твоей головы бестолковой страдать должны? А?! Ну-ка, поведай мне! Что ж ты молчишь? Али язык проглотил? Али съел его, поди, с голодухи-то? А?! Ну, чего молчишь? Молви что-нибудь! Гляди, сколько людей собралось. Посмотреть на тебя хорошего да послушать: как ты живешь, а главное, зачем ты так живешь? Ну-ка! Расскажи нам! Что тебе в жизни не хватало? Где у тебя зазудело? Какая звериная лапа у тебя зачесалась? Племянничек ты мой! Какая нелегкая тебя дернула, что ты на чужое добро пасть свою раскрыл? А?! Тебе чего-то не хватало? А?! Скажи нам! Молчишь! Тогда я тебе скажу. Стыда тебе не хватает и совести! Это во-первых, если они вообще есть у тебя. Во-вторых, порядочности тебе также не хватает. А с деньгами и с землями у тебя все хорошо! По крайней мере, раньше было. Еще мозгов, души и сердца у тебя не хватает! А человечность и сострадание у тебя напрочь отсутствуют! Да с памятью у тебя в твоем-то далеко не старом возрасте, я смотрю, проблемы. Видимо, ты забыл, как вы с отцом своим восемнадцать лет назад, как шакалы лихие, пытались отобрать у братьев Володаря и Василько их земли?! А?! Забыл?! А как они вас разнесли по всему полю?! Тоже забыл? А как угров ты привел на Русскую землю все на тех же измученных братьев, не помнишь совсем? Куда уж там. Скажи: не свое горе, чего уж помнить. Да?! Вот только из-за вас, паскудников, тысячи людей тогда полегли! Тысячи калеками остались! Тысячи малолетних детей сиротами, без крова в одночасье оказались! Не думал об этом? Сейчас то же самое повторить решил? Что ж ты, леший, совсем осатанел?! Ну, скажи мне, скажи! Чего тебе не хватало? Сидишь как у Христа за пазухой! Так нет, все туда же. Опять на многострадальных Ростиславичей ляхов вздумал вести?! Э-э-эх… Подлец ты! Подлец! Вот что я тебе скажу… Ну что, ничего не надумал?

– Прости меня, великий князь. Бес, видимо, меня какой попутал. Затмение на меня нашло, – чуть слышно промямлил Ярослав.

– Еще одно такое затмение, и я тебя так просвещу – век помнить будешь! – сжав кулак и понизив голос, ответил ему Мономах.

– Прости меня, великий князь, виноват, каюсь, – так же запинаясь, чуть слышно бормотал Ярослав.

– А что такое? С голоском что у тебя? Сам-то себя слышишь? А ну, лепечи громче, чтобы все люди слышали. А то потом скажешь, что ничего не говорил. Знаю я таких. Не у меня! У Русской земли и братьев Ростиславичей, на кого ты поганую свою руку хотел поднять, у них прощения проси! Клянись впредь сидеть тише воды ниже травы!

Ярослав еще раз попросил прощения у Владимира Мономаха, у братьев Володаря и Василько Ростиславичей, у всех других князей, бояр, воевод и всей Русской земли, пообещав впредь жить в мире со всеми. Также каялись, просили прощения и обещали мирно жить и все приближенные люди Ярослава.

– Ну, смотри мне! Вся земля Русская в свидетелях. Хоть что из обещанного нарушишь – пеняй на себя! Оставайся в своем городе. Всегда ко мне приходи, когда тебя позову, – прищурив глаза, грозно закончил воспитание племянника Мономах.

Ярослав покорно кивал головой.

Попрощавшись с Володарем и Василько Ростиславичами, Владимир повел остальные свои войска обратно в сторону Киева.

По прибытии в Киев Мономах обнаружил у себя гостей, точнее, послов от беловежцев. Жители Белой Вежи, или, как еще называли эту крепость на Дону, Саркел, под натиском половцев вслед за печенегами и торками попросили у Мономаха убежище в его землях. Владимир принял у себя на окраинах и этот угнетенный народ все с тем же условием, чтобы они жили со всеми в мире и согласии.

Прошел год, как властный и волевой князь Мстислав покинул Новгород. За это время своевольные новгородцы стали пользоваться юностью и слабохарактерностью своего молодого князя Всеволода Мстиславича. В Киеве прекрасно знали все, что происходит в Новгороде. Опытные правители Владимир Мономах и его сын Мстислав понимали, что дальше – больше. Если сейчас не пресечь на корню первые попытки новгородской боярской верхушки испытать власть на прочность, то не придется долго ждать и какой-либо беды из Новгорода. Владимир и Мстислав решили нанести удар на опережение. Они вызвали всю новгородскую знать в Киев. Новгородские бояре слишком хорошо за двадцать девять лет правления узнали властную руку князя Мстислава, не понаслышке они знали и Мономаха, поэтому, не посмев ослушаться их приказа, сразу же отправились в Киев.

И вот перед стареющим шестидесятипятилетним Мономахом и находившимся в расцвете сил его сорокадвухлетним сыном Мстиславом, в дорогих одеяниях стоят они, повелители дум сурового вольного города, новгородские серые кардиналы. Бояре держатся рядом, стараясь стоять единым фронтом. Они в растерянности. Не знают, как себя вести. Долгие годы правления Мстислава они не смели поднять своей дерзкой головы и вот теперь, наконец почувствовав долгожданную слабину в новгородском князе, решили урвать свое, наверстать упущенное. За год они только стали входить во вкус быть владыками и повелителями. Теперь же, не успев полноценно расправить вольные крылья, они стоят под тяжелыми взглядами двух великих правителей и мнутся, как провинившиеся юнцы. Как бы они ни прикидывались невинными овцами, блеск звериных глаз выдавал их волчью сущность. Мстислав как облупленных знал каждого из стоявших перед ним.

Шутки шутить с зарвавшимися боярами-интриганами никто не стал. Каждый из них получил по заслугам. Зачинателей, подстрекателей и провокаторов неповиновения княжеской власти сразу же бросили в киевскую темницу. Невиновных отпустили домой в Новгород. А тех, которые не были главарями, но все же занимали видное место в крикливой иерархической верхушке, заставили здесь же, при Мономахе и Мстиславе, дать клятву в верности им лично и молодому князю Всеволоду Мстиславичу, правившему сейчас в Новгороде. Затем бояре пообещали впредь не плести никаких интриг, заговоров, жить тихо и мирно, беспрекословно и точно выполнять княжескую волю. На новгородском вече эти же обещания должны были дать и все оставшиеся жители Новгорода. Чтобы новгородцам точно передали волю Мономаха и его сына Мстислава, часть боярских середняков сейчас отпустили. Другая часть осталась в Киеве до тех пор, пока Новгород не подтвердит выполнение взятых на себя обязательств мира и верности. В закрепление киевской власти в Новгороде была отменена выборность новгородского посадника, из Киева на эту ключевую должность отправили верного Мономаху и его семье опытного в управленческих делах боярина по имени Борис.

Всего на год владимиро-волынскому князю Ярославу хватило сил жить в согласии со своими призрачными намеками на совесть и порядочность. Летом 1118 года он сорвал с себя маску доброго и послушного князя и предстал перед всей Русской землей с истинным своим лицом. Ярослав, или, как в своем «Поучении» Владимир Мономах презрительно его назовет, Ярославец, не в силах противостоять ни князю Владимиру Мономаху, ни его старшему сыну Мстиславу, ни кому бы то ни было другому в честном бою, решил действовать согласно повадкам, свойственным таким же ничтожным пакостникам, как и он сам. Владимиро-волынский князь нашел способ, как отомстить Мономаху за осаду его города и обличительные обидные речи в прошлом году. Будучи женатым на дочери Мстислава, Ярослав выгнал от себя жену, пытаясь этим поступком обесчестить как ее отца, князя Мстислава Владимировича, так и всю семью Владимира Мономаха. В довесок к этому поступку Ярославец во всеуслышание заявил, что скоро придет в Киев и заберет себе великокняжеский стол. Как говорится, ни убавить ни прибавить. Ждать реакции Владимира Мономаха и Мстислава Владимировича не пришлось. В кратчайшие сроки дружины двух других сыновей – Ярополка из Переяславля и Вячеслава из Смоленска – стояли перед разгневанным за задетую честь семьи великим князем Владимиром Всеволодовичем. Как и в прошлогоднем походе, вверив свою великокняжескую дружину старшему сыну Мстиславу, Мономах с завидной легкостью вскочил в седло и повел своих старших сыновей, а вместе с ними и объединенное русское войско на Ярославца.

Владимиро-волынский князь очень скоро после своего опрометчивого поступка услышал, что возмездие за попытку опорочить честь семьи грозными, уверенными шагами приближается к нему. Здраво рассудив, что на этот раз вразумительной беседой его поганая шкура не отделается, Ярославец не стал прятаться за городскими стенами, а подобру-поздорову, пока цела бестолковая голова, сбежал к своим старым друзьям: сначала к уграм, а затем к ляхам. Ярославец бежал из Владимира-Волынского в гордом одиночестве, его покинули даже былые сподвижники.

Невинные местные жители сразу же открыли ворота Владимира-Волынского и с любовью и покорностью встретили Владимира Мономаха и его сыновей. Великий князь приказал местным жителям впредь не впускать к себе беглеца Ярославца. Оставив во Владимире-Волынском нового князя, одного из своих младших сыновей – Романа, Владимир Мономах со своими старшими сыновьями и всем войском пошел обратно к Киеву.

Видимо, этот год был какой-то мятежный, а может быть, бури какие или затмения, будь то солнечные или лунные, зашкаливали. Или же просто люди от мирной жизни стали с ума сходить или с жиру беситься. Но не успел Мономах дойти до Киева, как ему доложили об очередном нарушителе общерусского спокойствия. В очередной раз начал военные действия неспокойный минский князь Глеб Всеславич. Наверное, в нем бурлили гены и кровь его отца, чародея Всеслава. Воспользовавшись отсутствием самого Мономаха и его сына Вячеслава, княжившего в Смоленске, минский князь Глеб напал на Смоленские земли.

Мономаху все это надоело. Его терпение лопнуло. Он, не заходя в Киев, приказал сыновьям где бы то ни было поймать Глеба и привести к нему в оковах. Передав управление всем предстоящим походом Мстиславу, сам великий князь, не сомневаясь в своих сыновьях, неторопливо, по-стариковски, любуясь природой, поехал домой.

Минский князь Глеб отбегался. Он, как и в прошлом году, сначала думал отсидеться за мощными городскими стенами, а потом, узнав, что самого Мономаха с войском нет, вовсе расслабился и решил отговориться от его сыновей, в очередной раз раскаявшись и пообещав вечный мир. Но, на его беду, Глебу пришлось иметь дело с князем Мстиславом Владимировичем. За двадцать девять лет правления в Новгороде не одну сотню таких вороватых лиходеев повидал пред собою Мстислав. Пытался давить на жалость Глеб, но Мстислава, как того старого воробья, на мякине не проведешь. Старший сын Мономаха, как и велел сделать его отец, заковал Глеба в тяжелые оковы и привел в Киев на суд великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха.

Разговор Мономаха с Глебом Всеславичем был короток:

– Ну, здрав будь, Глеб Всеславич. Скажи мне, князь, что помешало тебе выполнить данную тобою же в прошлом году клятву и жить мирно со всею Русскою землей? – Мономах ждал ответа от Глеба, но минский князь молчал. – Ну, что же ты молчишь? – Владимир еще подождал ответа, но Глеб, обуреваемый гордыней и яростью, продолжал молчать. – Ну, раз тебе нечего сказать, тогда слушай. Вот тебе моя воля! Раз ты в мире и согласии с людьми жить не можешь, то и нечего тебе делать среди людей. В темнице место таким лиходеям, как ты, да и тебе самому там место. Вот тебе весь мой сказ!

Глеба Всеславича заточили в темницу, в которой он через год, 13 сентября 1119 года, умер.

В самом начале 1119 года новости с Волыни, как гром среди ясного неба, грянули в Киеве. Во Владимире-Волынском 15 января внезапно умер молодой князь Роман Владимирович. Очередной беспощадный удар, который нанесла сама жизнь Владимиру Мономаху. В свои неполные шестьдесят шесть лет ему предстояло похоронить третьего сына. Стареющий великий князь очень сильно переживал горечь внезапной утраты столь молодого сына. Беспрестанно проливая слезы, он искал утешение в Боге, постоянно читал Священное Писание. В это тяжелое для Мономаха время ему оказывали всемерную помощь его близкие люди, но больше всех, волею судьбы, с Мономахом тяжесть обрушившейся на него беды разделили старший сын и Киевский митрополит Никифор.

Мстислав, оберегая разбитого горем отца, взвалил на свои могучие плечи всю тяжесть управления Русской землей. Обширную приграничную Владимиро-Волынскую землю нельзя было оставлять без князя, тем более с учетом того, что где-то скитался беглый Ярославец. Мстислав, посоветовавшись с отцом, отправил в стратегически важный Владимир-Волынский своего самого младшего брата Андрея.

В это же время мудрый старец митрополит врачевал зияющие душевные раны Владимира. Никифор, родом грек, был старше Мономаха. Ему было около восьмидесяти лет, но об этом совершенно нельзя было сказать, глядя на него, постоянно чем-то занятого, бодро куда-то спешащего, высохшего старичка с длинной белоснежной бородой. Никифор принял постриг у себя на родине, в Византии, еще в далекой юности, затем он много времени провел в паломничествах, странствуя по святым местам. Долгие годы он жил на Афоне, познавая сущность жизни и бытия в беседах с умудренными летами старцами, многие из которых за свою праведную жизнь позднее были причислены к лику святых. С годами у Никифора открылся целительский дар, и он спас жизни многим безнадежно больным. С Мономахом они одинаково свободно могли разговаривать как на русском, так и на греческом языках. Слыша греческую речь, родной язык своей матери, Владимир будто бы переносился в далекое, счастливое и безмятежное детство. В эти минуты великий князь, отрешаясь от бед, тягот и невзгод, бесконечных дел и забот, отдыхал душой и телом. Проводя время с полюбившимся его душе митрополитом, Мономах набирался физических, а главное, духовных и моральных сил.

Постепенно Владимир оправился от тяжелой потери сына Романа и понемногу стал возвращаться к общегосударственным делам. Но теперь, видя, что Русь находится в надежных руках Мстислава, Мономах не стал взваливать снова на себя весь груз управления государством, не концентрировал все многочисленные нити этого правления в своих руках, а принял роль мудрого наставника при правящем старшем сыне.

На Руси Никифор пребывал в сане митрополита Киевского уже четырнадцать лет. За это время он успел хорошо постичь своим острым, проницательным умом и всю нашу необъятную страну, и людей, ее населяющих, и сущность великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха.

До нашего времени сохранилось несколько посланий самого иерарха-грека. Одно из этих посланий «О посте» дает нам уникальную возможность увидеть великого князя глазами его просвещенного современника: «Что следует говорить такому князю, который больше на голой земле спит, и высоты дома избегает, и светлые одежды отвергает, и, по лесам ходя, нищенскую носит одежду и обувь, на лыжах бегая; и лишь по необходимости, в город входя, ради властительских дел в княжеские одежды облачаешься?! Ведомо нам, что для других ты обеды светлые готовишь, сам служишь и работаешь руками своими, и, когда другие объедаются и упиваются, ты сидишь и смотришь, как другие едят и упиваются, и, обходясь малой пищей и малым количеством воды, делаешь вид, что и ты с ними ешь и пьешь. Знаю, что с тех пор, как ты родился и утвердился в тебе ум, с того возраста, когда можно творить добро, руки твои, по благодати Божией, ко всем простираются. И никогда ты не прятал сокровищ, не считал золота или серебра, но все раздавал, черпая обеими руками, даже и до сих пор. Но сокровищница твоя, по Божьей благодати, неоскудима, раздаваема, но неисчерпаема».

В 1120 году великий князь Владимир Мономах при помощи своих сыновей решил нанести удар по окружавшим Русь враждебным соседям сразу в трех направлениях. В дикую степь против половцев он отправил сына Ярополка, княжившего в Переяславле. Летописец коротко упоминает об этом походе: «Ярополк ходил на половцев за Дон и, не найдя их, возвратился обратно». Половцы, устрашенные сокрушительными русскими ударами, настолько далеко откочевали, что в этом походе переяславскому князю, даже переправившись через Дон, не удалось их найти.

Другого своего сына, Юрия, правившего в «залесской» земле, Мономах отправил против волжских булгар (болгар). Поход у Юрия сложился успешно: он нанес ощутимый удар по нападавшим несколько лет назад на Русь восточным соседям. В летописи читаем: «Георгий (Юрий) Владимирович ходил на болгар (булгар) по Волге, и взял полон большой, и полки их победил, и, повоевав, пришел в здравии с честью и славой».

Далее эта же летопись упоминает о третьем походе сына Мономаха в этом году: «Тогда же послал Владимир Андрея с погаными на ляхов, и повоевали их». Самый младший сын великого князя Андрей княжил в приграничной Западной Руси. Бежавший из Владимира-Волынского Ярославец не прекращал плести интриги и пытался вернуть себе город с помощью иноземных войск.

Когда Мономаху стало известно, что Ярославец двинулся на Волынь во главе желающих поживиться за счет Русской земли ляхов, Владимир Всеволодович решил нанести упреждающий удар. Он отправил гонцов к «своим поганым», братьям Тугоркановичам, один из которых выдал свою дочь за младшего сына Мономаха, Андрея, с просьбой ударить объединенными силами тестя и зятя по ляхам. Тугорканович охотно согласился помочь Руси. Так русско-половецкое войско в польском приграничье разбило ляхов и сокрушило планы триумфального возвращения на Русь в очередной раз бежавшего Ярославца.

Утишив свое Отечество и наведя порядок в буйном приграничье, Мономах наслаждался миром, тишиной, безграничной любовью. Любовью, которую он испытывал ко всем и всему его окружающему и получал такую же искреннюю любовь от всей Русской земли. Старого доброго князя любили не только люди, но и животные, которые его знали. Вот и сегодня, ранним тихим теплым утром, едва стала растворяться ночная мгла, а великого князя уже нараспев, горланя во все горло, приветствовал сказочно расписной петух. Громко хлопая крыльями, этот домашний соловей взлетел на высокий забор. В первых мерцающих лучах света высвечивался его силуэт: высокий гребень в виде лепестка слегка наклонился, длинные, массивные, закругленные шпоры выдавали его зрелый возраст, несколько длинных перьев хвоста ветками плакучей ивы свисали, и, если бы он стоял на земле, они касались бы ее поверхности.

– Ну, ну, тише ты, озорник, разбудишь всех, – ласково обратился к птице Владимир. – На вот тебе, лучше зернышек поклюй, – добавил князь, взяв из деревянного черпачка и посыпав на землю горсть зерна. – А где тут мои красавицы? – ласково говоря сам с собой, Владимир пошел на конюшню. – Вот ты где, голуба моя. – Князь, улыбаясь, подошел к своей любимой лошади, которую он называл Ласточка. – Ну, доброе утро, счастье мое. Как у вас тут дела? Как спалось? Что вам приснилось? А? Расскажи старику, порадуй меня. – Мономах гладил лошадь, а она, отвечая любящему сердцу взаимностью, прильнула к князю головой.

– Здрав будь, княже. – С пучком травы в волосах подскочил к Мономаху заспанный, молодой, лет двадцати пяти, коренастый, с реденькой бородкой конюх Никита.

– Спасибо, Никитушка, и я тебе здоровья желаю. Ну да ты иди отдыхай, мы сами тут как-нибудь справимся. Да? – Мономах обратился к лошади и снова любя легонько погладил ее по шее.

В паре метров справа, в глубине конюшни, послышались робкие шаги. Из-за матери вышел совсем маленький, на высоких хрупких ножках, кудрявый жеребенок.

– А вот и Солнышко к нам пожаловал. А ну, иди ко мне, обними деда! – улыбнувшись, Мономах подошел к жеребенку, который, видимо, привык к этому человеку и, ничуть не испугавшись, стал хлопать губами по руке князя. – А-а-а… Вот ты о чем, – радостно обратился Мономах к жеребенку, – а я, старый дурак, и забыл совсем. Принес, конечно же, принес. Разве я могу прийти к вам без гостинцев, любушки вы мои. – Мономах вытащил из-за пазухи горбушку хлеба и по кусочку дал Ласточке и ее жеребенку Солнышку. – Ну что, подкрепились? Пора нам и прогуляться. Пойдемте Захара попроведаем. Я вам там еще хлебушка дам, а сам парного молочка испью. Ну, пойдем, что ли.

Владимир надел простенькую уздечку и такое же простенькое старое потертое седло на лошадь и, с легкостью вскочив на нее, неторопливым размеренным шагом двинулся навстречу зарождавшемуся рассвету.

Выехав за город и пройдя через небольшую редкую дубраву, наполненную благоуханием множества летних цветов и трав, великий князь оказался в милом его сердцу месте. Звенящую тишину изредка нарушал крик какой-нибудь проснувшейся дикой птицы. Справа и слева острыми клиньями чуть вперед убегали причудливые силуэты вековых дубов, закругляясь внутрь леса и уступая место расписному полевому ковру. Владимир сейчас был на одном холме, а впереди, минуя глубокую, залитую молоком утреннего тумана ложбинку, на другом высоком холме виднелся неказистый, но в то же время прекрасный своей простотой дом кузнеца. Мономах слегка тронул бока Ласточки, и они стали медленно погружаться в молочную ложбинку. Вскоре Ласточка, не видя растворившегося в этом холодном молоке своего жеребенка, нервно фыркнула, призывая его поближе к себе. Игривый сорванец вынырнул слева от Ласточки и, не рассчитав расстояние и свою скорость, слегка врезался матери в бок прямо рядом с ногой Владимира.

– Куда ж ты так разогнался, чудо ты мое кудрявое, – любя обратился князь к жеребенку.

Еще через несколько минут путешествия в непроглядной белизне Ласточка достигла низшей точки ложбинки и стала подниматься на холм кузнеца. Из туманного густого облака сначала вынырнула седая княжеская голова, потом показалась Ласточка, а следом за ней выпрыгнул игривый кудрявый малыш Солнышко.

Владимир увидел, что от дома кузнеца отдаляются, вставшие чуть поодаль друг от друга, семь косарей. Их расположение радовало глаз князя, который сам был многодетным отцом. Вдалеке из тумана виднелась лишь кудрявая копна золотых волос старшего из сыновей, за ним, погрузившись в молоко по плечи, шел второй сын, а после него виднелась широкая грудь и такая же золотистая копна волос третьего. Позади него по пояс успел скрыться в холодном тумане четвертый сын. Сохраняя дружный шаг братьев, по колено спрятал ноги в молоке пятый сын. Рядом с широкоплечим богатырем-кузнецом стрыкал травку его меньшой, четырехлетний сынишка.

– Бог в помощь, Захарушка! – ласково обратился великий князь к кузнецу. – Здоровья тебе и сынкам твоим, добрым помощникам! – остановив Ласточку, добавил Мономах.

– Здрав будь, княже! Спасибо тебе за слова добрые! – ответил светловолосый, круглолицый, ласково улыбающийся, высокий, здоровенный кузнец лет сорока.

– Вот с сынками решили на зиму сенца заготовить Муравушке, нашей кормилице, да Сивке-труженику, ну уж и озорника Буяна голодом не обидим.

– Молодцы! Доброе дело вы затеяли. Как говорится, коси, коса, пока роса. А ну-ка, Захарушка, дай-ка старику ручечку-другую пройтись да подсобить вам в этом благом деле.

Захар не отговаривал великого князя, ведь они давно друг друга знали, и потому кузнец относился к Владимиру не как к великому князю, а как к заботливому трудолюбивому отцу. Мономах был частым гостем дружной семьи Захара, поэтому здесь все относились друг к другу по-простому, можно даже сказать, по-родному. Захар с улыбкой подал свою косу Владимиру.

– Отбил лезвие-то, Захарушка? – по-хозяйски, со знанием дела спросил Мономах у кузнеца.

– Обижаешь, княже, как можно не отбить перед сенокосом-то, – просиял кузнец.

– А ну-ка, давай сейчас мы проверим, – с ласковой, все той же хозяйской улыбкой сказал князь.

Мономах снял свои простенькие потертые сапоги, взял косу у кузнеца, плюнул сперва в одну ладонь, потом в другую, потер ими и широкими размашистыми движениями, мастерски орудуя косой, стал уходить в густое туманное молоко.

Через час на сенокос к кузнецу пришла его жена с маленькой дочкой. Они принесли незатейливый, но очень вкусный завтрак.

– О-о-о, Ласточка! Так ты у нас в гостях. А хозяин твой где? – обратилась к спокойно щипавшей сырую траву крупной рыжей, с белесой залысиной лошади великого князя жена кузнеца Любава, высокая, статная молодая женщина с толстой золотой косой и ямочками на розовых щеках.

Любава с трехлетней пухленькой дочерью Аленушкой, одетые в простенькие, но милые, с вышитыми лютиками и колокольчиками, обрамленные расписными лентами сарафаны, прятали свои густые золотистые волосы под белыми домоткаными косынками. Наряд Любавы и ее дочери Аленушки, а также чистенькие белые холщовые рубахи и сшитые из серого грубого сукна штаны, в которые были одеты ухоженные муж и сыновья, парное молоко и еще горячий, особенно любимый всеми хлеб, выдавали в этой женщине добрую труженицу, заботливую, любящую и любимую жену и мать.

– Здрав будь, княже! – крикнула Любава Мономаху, который уже поднимался на пригорок. – Брось ты эту косу, отец родной! Али, окромя тебя, косить больше некому? Сами справимся с Божьей помощью, – с искренней заботой продолжала свою речь Любава, глядя на залитого потом Мономаха.

– Взялся за гуж, не говори, что не дюж, – улыбаясь, ответил Владимир.

Еще через пару минут великий князь закончил начатый рядок, остановился, наклонившись, взял клок зеленой пахучей травы, поднял косу лезвием вверх и протер металл, чтобы он не ржавел.

– Ох! Хорошо! Благодать-то какая! – с наслаждением любуясь по сторонам, бодро сказал князь.

– Хватит, княже, хватит! – продолжала заботливо Любава. – Совсем умаялся, родненький! Иди позавтракай с нами, чем Бог послал, окажи милость.

– Да разве ж это труд? Это одно наслаждение, – улыбаясь, отвечал, подходя ближе, Мономах, – мне, старому, полезно кости размять, да и на душе приятно, что вам хоть чуть-чуть помог, доброе дело сделал, и о Муравушке-кормилице свою заботу проявил. Молоко-то у нее, что ты, дивное дело, слаще меда, – проведя ладонью по усам и бороде, все с той же улыбкой сказал Мономах.

– Вот и присаживайся с нами, – Любава здесь же постелила небольшую скатерть, на которую поставила три трехлитровые крынки молока и узелок с горячим серым хлебом, – я как раз от Муравушки парного молочка и принесла да хлебушек только из печи вынула.

– Ой, Любавушка, голубушка, знаешь ты, чем старика обезоружить, – смеясь, ответил Мономах, – парное молочко от Муравушки да тобою испеченный хлебушек лучше любых яств!

Кузнец Захар, его жена Любава, шестеро соколиков-сыновей и лапочка-дочка Аленушка вместе с великим князем позавтракали, сидя на душистой траве.

Утро занималось. Постепенно туман отступал, открывая взору девственную красоту природы. Кое-где стала проглядываться днепровская гладь. Выводок окрепших диких утят то и дело выныривал из тумана и сразу же приземлялся обратно на извилистое безмятежное зеркало Днепра, вызывая в этом месте легкую водную рябь. Утята становились на крыло, оттачивали свое летное мастерство.

– Что за красота у тебя здесь, Захарушка, – с наслаждением сказал Мономах, – любо-дорого смотреть.

– Да, княже, природа в этих местах на славу постаралась. Сколько лет здесь живу, а глаз и душа не устают радоваться.

– Птицей и зверем ты здесь тоже не обделен, вон утята учатся летать, а в ложбинке, когда косил, сперва здоровый серый заяц выпрыгнул прямо из-под косы, а пройдя чуть дальше, выводок куропаток поднял. Да богатый выводок-то, двенадцать цыплят насчитал.

– Это верно, княже, птицы у меня много, – улыбнувшись, согласился Захар, – по осени меньшого сынка буду учить силки ставить, пусть ловкость и сноровку с мальства начинает развивать.

– Это правильно, это всегда в жизни пригодится, – согласился с кузнецом Мономах. – Ладно, Захарушка, поеду я, а то только от работы тебя отвлекаю. Спасибо тебе и жене твоей за угощения, потешили старика доброй компанией.

– Тебе, княже, спасибо, что заезжаешь к нам. Сам знаешь, мы тебе, как отцу родному, всегда рады.

– Спасибо, Захарушка, за добрые слова твои. Дай Бог тебе и семье твоей здоровья и добра. – Мономах обнял кузнеца на прощанье и пошел к своей лошади. – Ну что, Ласточка, пойдем, что ли, Ратибора попроведуем. Чем он там занимается?

Князь вскочил на свою спокойную лошадь и мерным шагом, любуясь местными красотами, поехал к Ратибору. На въезде в дубраву Мономах увидел большую паутину, на нитях которой было, точно жемчуг, нанизано множество мельчайших капелек росы. В центре это совместное произведение природы и паука было увенчано массивной кристально чистой каплей, отражающей в себе сотни разнообразных оттенков щедрого солнечного света.

Мономах остановил Ласточку и внимательно вгляделся в паутину в целом, стараясь разглядеть каждую жемчужину-капельку в отдельности. Великий князь задумался: «Казалось бы, какой пустяк, ну подумаешь, паутина, ну мелкие и даже ничтожно мелкие капли. Что тут такого? Махни рукой – паутина порвется, а капли развеются по воздуху и даже не долетят до земли из-за своих крохотных размеров. А ведь это целый мир. Огромный, сложный мир.

Каких трудов стоило пауку сплести эту ловушку? Как природа устроила, что эти букашки создают свои смертельные ловушки таких замысловатых форм? Ведь эта паутина сплетена не абы как. Здесь каждая ниточка имеет свое, возможно, ключевое значение. А эти мельчайшие капли… Как и почему они здесь оказались? Они несут большой смысл и играют важную роль в планах охотника-паука. Кто-то из его жертв может привлечься переливающимся на солнце блеском. Кто-то может попытаться утолить жажду знойным летним днем. Массивная капля в центре является самым убийственно манящим фактором. Кто-то, глядя на нее, увидит истину, ту самую кристально чистую каплю воды. Многих она обманет, преломившись в солнечном свете. Одних она потянет к себе, как быка красная материя. Другим она будет светить золотом или серебром и согревать душу, представляясь легкодоступным, никому не принадлежащим богатством. Опасности нигде нет, ничего не предвещает беды. Поддастся искушению. Сядет. И все. Пропал. Прилип к этим красивым, но смертельно опасным паучьим узорам. И тут, откуда-то из укрытия, показывается тайный кукловод, организатор этой красоты и своеобразного водопоя для своих жертв. Потирая лапами в предвкушении добычи, он безжалостно уничтожает выбившуюся из сил несчастную букашку. А затем снова терпеливо и старательно плетет свои красивые, но смертельно опасные узоры. Так и у людей. Есть пауки, а есть их жертвы. Слава Богу, есть те, кто способен разглядеть под манящим блеском красоты коварно спланированную и тщательно организованную опасность».

Мономах уклонился от этой паутины и продолжил свой путь к Ратибору. Дорога через дубраву радовала великого князя. Благоухающая природа пела на все лады. Птицы устроили перекличку: одни щебетали, другие чирикали, третьи насвистывали различные мелодии, из травы им вторили кузнечики и сверчки. Вдруг в эту симфонию грубо вмешался дятел, колотя своим толстым клювом засохший сук многовекового дуба-исполина. Жеребенок по кличке Солнышко, будто играя с теплыми лучами, которые пробивались сквозь густую крону деревьев, резвясь и задорно скача, бегал вокруг плавно и размеренно шагавшей своей матери. Мономах наслаждался каждым вдохом, каждым мгновением, каждым одуванчиком и колокольчиком.

Великий князь задумался: «Как же хорошо, когда на земле царят мир, спокойствие и любовь! Хорошо всем. Всем, кто имеет доброе сердце и чистую душу. Люди создают семьи, растят любимых и любящих детей. Радуются друг другу в тишине, гармонии и уюте. Они дышат полной грудью. На их добрых, светлых лицах живет счастливая улыбка. Мир хорош и любим для всех, даже для этого кудрявого и несмышленого озорника. Слава тебе, Господи, за то, что дал мир всей Русской земле! Не зря, совершенно не зря, всю жизнь я куда-то мчался, с кем-то бился, преследуя главные цели своей жизни: защитить, помирить, объединить и сплотить всю Русскую землю. Спасибо тебе, Господи, за то, что дал мне насладиться плодами кропотливых трудов, мирной жизнью. За то, что дал возможность мне лично и всему многострадальному русскому люду изгнать из душ и сердец злобу и гордыню, а вместо них с распростертыми объятиями принять прощение, сострадание и любовь друг к другу».

В этих мыслях Мономах не заметил, как подъехал ко двору Ратибора.

– Комель подавайте. Не этот. Вон тот. Самый толстый. Красным который отдает. Да не этот. Василь, ты не проснулся, что ли? О который пилу загубили. Который искрил, когда его распиливали. Василь, я хлыст сейчас возьму! Разве это комель? Ты комель от макушки отличать перестал?

С раскопанной погребицы ловко соскочил крепкий старик с широкой окладистой белоснежной бородой. Одетый, как и все остальные смерды, в грубую белую рубаху, подпоясанную тесьмой, серые из рубища штаны, обутый в онучи, он схватил комель в пол-обхвата двухметрового мореного дуба и отбросил его в сторону.

– Вот этот, Василь, комель нужен там! А ты мне что суешь? Аль и вправду не проснулся? Дак я разбужу! Так, что еще пару ночей спать не будешь!

Старик вместе с четырьмя широкоплечими здоровыми смердами перестраивал погреб. Два молодых дюжих помощника с трудом перенесли тот дуб, который с легкостью отбросил в сторону старик. Было видно, что годы только сделали его волосы и бороду седыми, в остальном же они бессильны перед этим богатырем.

– Бог в помощь, Ратиборушка! – подойдя поближе к работникам, сказал Мономах. – Ты погреб строишь или помощников своих? – улыбаясь, добавил великий князь.

– Здрав будь, княже, – ответил Мономаху крепкий старик, – так одно другому не мешает.

– И то верно, – согласился Мономах. – Не справляются без тебя работники? Или решил своими руками погреб перебрать?

– Справиться, может, и справились бы. Дак я с тебя, княже, пример беру, – улыбнувшись, ответил Ратибор. – Оно ведь, сам знаешь, в хозяйстве за всем пригляд нужен, так и дело лучше делается, и на душе спокойнее.

– Истину глаголешь, друже. – Мономах присел на лавочку в густой тени высокой пышной березы. – Времени еще всего ничего, а уже вон как печет.

– Так, может, кваску холодненького из погреба, а, княже? – предложил Ратибор.

– Можно и кваску, – согласился Мономах.

– Это мы мигом. Тебе, княже, какого? Хлебный есть, есть на меду, из березового или кленового сока.

– Березовый и кленовый с весны настоялись и дюже резкие, от медового можно и захмелеть, – улыбаясь, рассуждал Мономах, – хлебный я у тебя давеча пил. Он мягонький и освежает хорошо. Вот он, поди, в самый раз будет.

– Василь! – крикнул Ратибор. – А ну, мигом в погреб нырни да кваску хлебного великому князю принеси! А ты, княже, откуда путь держишь с утра пораньше? – спросил Мономаха Ратибор. – Да еще и босой! – смеясь, добавил старый друг.

Ратибор лет на десять был постарше Мономаха, и за те полвека, которые они с князем душа в душу живут, уже стали совершенно родными людьми.

– Мать честная! – удивленно взглянул на свои ноги Мономах. – Так я ж сапоги и вправду у кузнеца Захара позабыл, когда косить разувался.

– Так ты, княже, уже на сенокосе успел побывать? – спросил Ратибор.

– Да какой там сенокос! Так, пару ручек прошел, кости размять да кровь в жилах разогнать.

– Это надо, княже. Нам двигаться побольше молодых надо. Как говорится, движение – жизнь.

– Верно говоришь, друже. Вот я с утречка и прогулялся до кузнеца. Уж какие у него там места красивые, – с восхищением молвил князь, – что ты, друже. Любо-дорого смотреть. Да и Захар сам молодец. И семья у него порядочная.

– Кто ж Захара не знает, – согласился Ратибор, – он, поди, половину Русской земли подковал, в доспехи одел да вооружил.

– Да, – сказал Мономах, – руки у Захара и впрямь золотые. Он давеча такую чудесную маленькую булаву внучку моему, сынку Мстиславову, сделал. Что ты, прелесть. Пусть, говорит, мальчуган упражняется. Оно и то верно.

Василь принес кувшин с квасом, налил две кружки и подал одну Мономаху, другую Ратибору.

– Спасибо тебе, Василь, – принимая кружку с квасом, сказал Мономах. – Ну, друже, – обратился князь к Ратибору, – здрав будь!

Мономах неторопливо за один заход выпил кружку холодного хлебного кваса и, бодро крякнув, сказал:

– Ох! Хорош квасок! Дай Бог здоровья тебе, друже, и тебе, Василь, что уважили старика.

– Тебе спасибо, княже, что оказал милость, двор мой посетил.

К Мономаху подошел жеребенок Солнышко и похлопал губами по руке князя.

– Ишь ты, хитрец! Смотри, друже, цыганит. Знаю, знаю, что ты просишь. Губа у тебя не дура. – Князь, посмеиваясь, трепал маленькую кудрявую гриву рыженького жеребенка.

Мономах вытащил из кармана кусочек хлеба и дал обрадовавшемуся жеребенку. Ратибор рассмеялся.

– Княже, босой, в смердьих рубахе и штанах, с кусочком хлеба в кармане. Так тебя, не ровен час, какой купец из далекого города не узнает да милостыню подаст.

Мономах тоже рассмеялся.

– А сам разве не в смердьей рубахе, штанах да онучах?

– Я-то ладно. У себя на дворе. Да кто я такой? И кто ты?

– Ну ладно уж тебе. Не прибедняйся. Кто ты? Ты мой первейший и давнишний друг. А это, наверное, чего-нибудь да значит.

– Спасибо тебе, княже, за слова добрые.

– А касаемо кусочка хлеба, – обратился великий князь к своему другу, – так я вот что тебе скажу. Жена кузнеца, Любава, такой распрекраснейший хлеб печет! Это просто диво какое-то. Я другой раз, соскучившись по этому хлебу, специально к ней отправляю. Да и не я один. Митрополит наш, Никифор, хоть родом и грек, а тоже обожает хлеб Любавушки. Сегодня вот я позавтракал с этой доброй семьей еще горячим хлебушком да молочком парным от их же коровки, Муравушкой которую зовут. Нравится мне у них. Дом Захар себе построил просто в сказочном месте. Любо-дорого смотреть. Хоть сам туда переезжай. Я частенько на заре или же, наоборот, на закате езжу туда, глаза и душу порадовать, полюбоваться и с кузнецом время приятно провести. Много хороших вещей он каждый день в кузне своей делает. А как руки и спина затекут у Захарушки-то, знаешь, друже, как он разминается? – Мономах легонько улыбнулся. – Бык у него есть пестрый, Буяном кличут. Так там не то чтобы бык, а бычара целый. Пудов сто весит точно. Да рядом с быком этим моя Ласточка, хоть и крупная кобыла, а как к Буяну подойдет, так точно сейчас вот Солнышко возле матери, – такая же маленькая кажется. Так вот, у Захара с Буяном особые отношения. – Мономах продолжал улыбаться. – У Буяна рога длинные и острые, как пики. Захар что сделал. Он выковал на эти смертельно опасные рога колпачки особые, да так их красиво сделал, точно женское украшение, еще и колокольчики прикрепил, и Буяну на рога одел. Может, с тех пор Буян и обиделся на хозяина своего за то, что нарядил его, точно девицу красную. А может, мощь свою безразмерную некуда девать. Да только он мирно травку пощипывает, я даже подхожу его огромную кудрявую голову почесать, и детишки кузнеца с ним забавляются. Бык, как щенок, добрый. Мирно и беззаботно так хвостом мотает. А стоит ему Захара увидеть, тогда все, беги прочь. Глаза у бычары кровью наливаются, и кидается он на кузнеца, чтобы сбить с ног да в лепешку превратить. А при его силище несусветной ему это не составит никакого труда. А кузнец только этому и рад. Он только и приходит к Буяну, чтобы, как сам говорит, затекшие и замлевшие руки да спину от молота размять. Хватает Захар этого стопудового разъяренного бычару за рога да тут же наземь со смехом и валит. Думается мне, что он Буяну когда-нибудь так ненароком и вовсе голову оторвет. Ошеломленный бык встает и бежит прочь, а взбодрившийся кузнец возвращается к молоту и наковальне. И раза по три, по четыре на дню у них такие схватки происходят.

Ратибор рассмеялся.

– Да уж, верно, здоровье в Захаре живет немалое!

– Лошади их, Сивке, повезло больше, – все с той же улыбкой продолжал Мономах. – Я раз по осени после дождя к ним приехал, а ты сам знаешь, Захар на высоком холме живет. Смотрю – вроде нет никого. А потом пригляделся так поодаль, а под холмом, в ложбинке, из грязевой лужи Захар Сивку своего выручает. – Мономах с усмешкой покивал головой. – Кузнец вез целый воз доспехов к себе на починку. Тяжелый воз загрузил, да так между двух холмов, в ложбинке той, его конь Сивка вместе с возом и утоп. Что делать? Захар, недолго думая, выпряг свою незадачливою животину из воза, взялся руками за оглобли и вытащил телегу из грязи. Причем не выгружая из нее тех самых доспехов, встащил воз на свой холм и подкатил к кузне. Мне кажется, если у лошадей есть совесть, то в тот момент Сивке должно было стать стыдно, – смеясь, закончил свой рассказ Мономах.

– Ай да Захар! Ай да молодец! – смеялся Ратибор. – А по поводу совести, княже, я тебе свою историю расскажу. Да какой там, пойдем, княже, даже и покажу, – так же смеясь, начал рассказывать свою историю Ратибор.

Старый друг провел Мономаха за постройками на своем дворе в сторону большого сада. Там стояли вольеры, в которых красовались соколы. Ратибор любил соколиную охоту, и поэтому многие, стараясь сделать приятное, как сам великий князь выразился, «первейшему его другу», дарили Ратибору соколов.

– Вот смотри, княже, – подойдя к просторному вольеру, где на ветке дерева сидела грациозная крупная птица, знакомил со своей любимицей великого князя Ратибор, – я ее Победой кличу. Смотри, какая она красавица. Смотри, какая лапочка, – с наслаждением говорил Ратибор.

Держа в сильных лапах с длинными острыми когтями толстую ветку, из вольера за великим князем и Ратибором наблюдала крупная, с широкой грудью и мощными крыльями, с загнутым, острым, как лезвие, клювом, Победа. Пестрые, блестящие перья ее переливались на солнце. Птица, будто поняв, что хозяин хвалит ее перед великим князем, медленно качнулась в знак своего почтения, поприветствовав Мономаха и Ратибора.

– Ах! Какова! – все с тем же наслаждением продолжал Ратибор. – Все берет: зайца, утку, тетерева. Без шансов! Просто на раз! Умничка! А вот этот вот, – Ратибор провел Мономаха к следующему вольеру, где сидела с виду абсолютно таких же размеров птица, – сам не знаю. Кто это? Или что это? Подлец! Ты, княже, говорил про совесть у коня кузнеца Сивки. Насчет того коня не знаю. А вот у этого подлеца ни стыда ни совести точно нет. Я вот думаю, как его лучше назвать: Половчин или Лях?

Мономах рассмеялся.

– А что не так, друже, с этой птицей? С виду такая же, как Победа. И вдруг такое унижение, получить кличку Половчин или Лях. Чем провинился этот пернатый?

– Так в этом-то и дело, княже, – с досадой сказал Ратибор. – Все у него есть: масса, мощь, сила! Бери да работай! Никаких преград! А он что?

– Что же он? – с любопытством спросил великий князь.

– Он весь свой род соколиный опозорил! – Ратибор с презрением пнул вольер. – Если бы ели их, приказал бы суп из него сварить!

Мономах залился смехом.

– Что такого должен был натворить этот бедолага, чтобы тебя так огорчить?

– Ты представляешь, княже, ему по клюву кролик надавал!

Мономах вопросительно смотрел на своего друга.

– Ей-богу! Его крол чуть не забил! – Ратибор снова презрительно пнул вольер ногой.

– Как так? Не могу взять в толк, – смеясь, спросил Мономах.

– Дак вот и я, княже, в толк не могу взять, как так вышло. Мне его подарили. Я хотел сразу на охоту его взять, а тут мне один из моих сокольников посоветовал сперва в саду на кролике его работу проверить: какие, мол, у него повадки. Ну, думаю, дело говорит. Прежде чем далеко в поле его на того же зайца пускать, дай, думаю, посмотрю, как он на кролике работает. Мы часто молодых птиц именно на кролике учим работать. Неопытным птицам намного проще справиться с кроликом где-нибудь в саду, чем сразу в поле взять зайца. Ну так то же молодые, неопытные. А этот, глянь, какой громило. Такой хоть на теленка должен идти. Так вот, пускают кролика. Я пускаю это ничтожество. И что ты думаешь, княже? Он возле кролика спикировал. Не на кролика, а рядом с ним. Кролик сперва от страха чуть не умер, вжался в траву, а потом отдышался, видать, понял, что перед ним трус, и пошел на него в атаку. Да так лапами этому горе-хищнику намолотил, чуть до смерти не забил. Я в жизни такого не видел. Не ясно, кто из них на кого охотился. Перья летели в разные стороны, будто подушку драли. А на самом деле это вот этого Ляха или Половчина кролик драл.

Мономах залился слезами от смеха.

– Ой, не могу! Хватит, друже! Хватит! Уже живот болит!

– Вот-вот, княже, сын мой, Фома, когда это услышал, тоже чуть по земле от смеха не катался. Говорит: «Скажи мне, отец, кто тебе этого охотника подарил? Я того самого в поле отправлю зайцев ловить».

Мономах чуть-чуть успокоился от смеха.

– Да, твой Фома может. Этот удалец и за зайцами кого хочешь отправит, и, если надо, сам в поле воробья загоняет. Молодец сын у тебя, друже.

– Спасибо тебе, княже, за слова добрые.

– Тебе спасибо за такого сына.

– А знаешь, княже, я тут еще одного зверя бессовестного вспомнил, – с улыбкой сказал Ратибор.

– Это какого же? Напомни мне.

– Помнишь, с охоты возвращались, по вепрю мы тогда с тобой взяли? А из густого леса вдруг откуда ни возьмись лось громадный выскочил и тебя вместе с конем сбил да бодать на земле стал.

– А-а-а! Помню, помню! Где уж такое забудешь! Он меня вместе с конем на землю повалил, я только успел заметить его не то что рога, а рожищи. Упали мы на землю, конь сам по себе, а я сам по себе. Никто еще ничего не успел сообразить. Лось-то не дурак. Чего ему с конем бодаться? Он решил меня по земле расплющить. Я сам не знаю, как сориентировался. Да только успел за рога его схватить и сам мгновенно на ноги вскочил. Думаю, сейчас за рога крутану, там к нему подскочу и, даст Бог, собью его с ног. Тогда-то во мне силенки какие-никакие, да были.

– Ну да, – перебил Ратибор, – скажешь тоже, какие-никакие. Как у этого кузнеца Захара в тебе силенок было, княже!

– Ну так вот. Думаю, повалю его, а там изловчусь, нож выну, да и разделаюсь с нападающим. Только я это смекнул… Рога круть! А не тут-то было! У ящериц хвосты отпадают, а я этому рога оторвал. Только не сразу это понял. Я – к лосю, валить его на землю, рога-то в руках крепко держу, еще не поняв, что только рога, а не всего зверя. А лось быстрей меня смекнул – и на хода. Только его и видали.

– Во-во! – смеясь, добавил Ратибор. – Вот именно, что стояли опешив, глядя, как он убегает, мелькая белой частью своего туловища.

– А я с рожищами этими в руках стою, – смеялся Мономах, – вот смеху-то было, всю дружину порадовал.

– Да уж, княже, было и такое дело.

Мономах с Ратибором вернулись обратно в тенек той березы, где пили квас.

– Ну ладно, друже, давай трудись, не буду тебя отвлекать. Правильно ты говоришь: движение – жизнь! Помнишь воеводу Яня? Что у Святополка был. Так он до девяноста лет пока дружину водил, не знал никаких хворей. А как Святополк у него дружину отобрал, так воевода и зачах в скором времени. Да и преставился. А будь человек при деле, глядишь, и по сей день был бы в здравии. Так что, друже, нам надо трудиться. Я вот тебе еще что покажу. Ласточка, – обратился великий князь к своей лошади, мирно щипавшей траву неподалеку, – иди ко мне, душа моя. – Лошадь покорно подошла к своему хозяину. – А ну, Ласточка, ляг. – Лошадь легла. – Вот видишь, друже, – смеясь, обратился Мономах к Ратибору, – конюх мой Никитка научил ее чему. Это он для меня старался, мол, в моем возрасте так удобнее в седло садиться. Встань, Ласточка. – Лошадь плавно встала. – Ишь ты, как верблюда приучил. Это на верблюдов несподручно с земли садиться. А на коня, ответил я своему заботливому конюху, что еще ловчее него самого вскочить могу. А вот как стареть начну, ну допустим, как Янь, эдак годков до девяноста доживу, тогда, может, и тяжелей будет в седло вскочить. А пока все такие медвежьи услуги они пусть для себя приберегут и сами хоть со стула, хоть с лестницы в седло садятся.

– Верно молвишь, княже. Рано они нас еще списывают. Мы им еще фору дать можем.

– Вот-вот! Я видел, как ты комель тот метнул! А работнички твои, хотя им лет по тридцать, вдвоем его с трудом перенесли. Так держать, друже! Дай Бог тебе здоровья на долгие годы!

– Спасибо, княже, и тебе я того же желаю. Мы еще послужим Отечеству нашему.

– Верно, говоришь, Ратиборушка. Ты же знаешь, завтра Мстислав мой и Фома твой с дружиной будут думать. Так и ты приезжай, я тоже там буду, глядишь, что-нибудь дельное молодежи подскажем.

– Спасибо, княже. Обязательно приеду.

– И вот еще что. Вопрос у меня к тебе, друже. Фома, сын твой, больно ловко за тебя тысяцким киевским справляется. Любо-дорого смотреть. Рассудительный, упертый, справедливый. А как в походе, так ему и вовсе равных нет. Что ты скажешь, если я предложу нам с тобой еще поскрипеть да здесь, в Киеве, Отечеству нашему послужить, а сына твоего отправить на запад? Чтобы он за младшим сынком моим, Андреем, присмотрел да подмогнул ему, коли где придется. А то ведь Ярославец все еще по ляхам да по уграм ошивается. А если, не дай бог, рать иноземную приведет, пока мы с тобой здесь с силами собираться будем, Фома твой его, там глядишь, и отвадит.

– Я, княже, думаю, что сыну моему, как и мне самому, на благо земли Русской хоть где встать. Коли ты предлагаешь на запад, так там ему, значит, и место.

– Спасибо, друже, за понимание и поддержку. Ну, тогда до завтра! Там с сыновьями и с дружиной все и обтолкуем. Будь здоров, друже!

– До завтра, княже! Будь здоров!

Великий князь обнял Ратибора, потом подошел к Ласточке и с легкостью вскочил в седло.

– Ну, пойдем, Ласточка, митрополита нашего Никифора попроведуем. Посмотрим, чем он там занимается. Может, Бог даст, житие какого святого расскажет – он много чего хорошего да интересного знает.

Мономах легонько тронул босыми ногами бока своей лошади, и та мерно двинулась в путь. За спиной послышались хозяйские распоряжения Ратибора:

– Василь, вы клинья берите да остальные бревна пополам раскалывайте.

На следующий день в великокняжеской гриднице заседали Владимир Всеволодович Мономах, его сын Мстислав, киевский тысяцкий Ратибор, его сын Фома Ратиборич и великокняжеская дружина. Обсудив все проблемные вопросы, здесь же решили послать опытного, высокого и статного красавца Фому Ратиборича во главе крепкой дружины великокняжеским наместником в западные земли, а стольным городом наместника Фомы Ратиборича в тех краях выбрали приграничный город Червен.

Жизненный опыт не подвел Мономаха. На следующий год Ярославец во главе небольшого польского войска попытался вторгнуться на Русь. Летописец коротко сообщает нам о тех событиях: «Ярославец с помосчию поляков пришел к Червеню, где был (посадник) наместник Фома Ратиборич, который, вышед из града, победил поляк и прогнал их за границы».

Бежавший обратно в Польшу бывший правитель Владимира-Волынского не смирился со своим поражением и в этом же 1121 году, выбрав удобный момент, вновь двинулся с поляками на Русь. О втором нападении Ярославца нам очень подробно рассказывает летописец: «Владимир, князь великий, был с детьми своими в Смоленске. Тогда Ярославец Святополчич, усмотря себе время удобное, хотя первую неудачу у Червеня отмстить, взяв от поляк войска 6000, и со оными мнил Владимир (Владимир-Волынский), нечаянно нападши, взять. Но слыша, что Андрей Владимирович имеет войско в готовности и будет ему сильно противиться, пошел к Червеню, где был воевода Владимиров тот же Фома Ратиборич, который, как мог скоро, войска собрал до 1000 и во граде укрепился. Поляки, пришед, оступя град Червень, жестоко стали приступать, маня из града на вылоску. Но Фома не токмо за город никого не пустил, но со града биться накрепко запретил, чтоб поляки, думая, что в городе оборонять некому, тем отчаяннее приступ учинили или бы в действе и осторожности ослабели. Носчию же в предградии поставил вина и меда множество, а людей во град ввел. Поутру поляки пошли предградие зажечь, но, видя вина и меда готоваго множество, все оное к себе забрали и слободы зажгли. На другую ночь послал Фома к Ярославцу Василя Бора, якобы ушел из града. И той, пришед, объявил Ярославцу, что в городе народ в смятении, негодуют на Фому, что города не отдает, видя, что оборонять и за отбытием Владимира помочи учинить некому, для того все хотят отдаться ему, никто биться не хочет. При том советовал: “Если ты малое время град будешь держать взаперти, а междо тем можешь людей несколько послать по селам для забрания скота и некоторые ближние села для большего гражданом страха зажечь, что увидя, граждане вскоре без боя отдадутся, а затем и Владимиря Андрей не удержит, чему и другие грады последуют”. Ярославец, как сам легкомыслен был, так поляки для грабления сел льстяся, Василю легко поверили и, поутру до половины войска по селам распустя, сами, имея время свободно и пития со избытком, весь день до полуночи пили и веселились. И как большая часть упилася, так забыли и стражи поставить. Василь же, видя все то, тотчас сам во град возратясь, Фоме объявил. И он, имея уже людей в готовности, вскоре собрався, из града выступил с пятию сты и зашел тайно сзади к обозу польскому, от поля нечаянно напал. В то же время и от града вылоска сильная учинена. Ярославец, видя сие, мнил Андрея, пришедшаго от Владимиря. Поляки побежали с великим смятением прочь, кто как мог уйти, покинув обоз, оружие и коней. А Фома, догоняя поляк, рубил и пленил, сколько удобно было, где поляк более 3000 пропало, и весь их обоз достался в добычь червленцам. О сей хитрости Фоминой Владимир, пришед в Киев, уведав, вельми его похвалил и, учиня его тысецким во Владимире, гривну и цепь златую ему послал».

В этом же году ранее получившие убежище на Русской земле торки, берендеи и печенеги, не совладав со своими собственными вольными страстями, взялись грабить соседствующие с ними русские городки и села. Мономах, недолго думая, как с легкостью приютил, так с такой же легкостью и выгнал всех этих кочевников за пределы Руси.

Начало 1122 года ознаменовалось для семьи Владимира Мономаха, да и для всей Руси, очень значимым событием: в Византию была выдана замуж дочь Мстислава Владимировича, высокая, статная, златовласая красавица, которую звали Добродея. Сам по себе факт замужества русской княжны за одним из сыновей византийского императора не был уникальным, такое во взаимоотношениях двух государств случалось и ранее. Сейчас же Мономах выдал замуж свою внучку не просто за одного из многочисленных сыновей императора, а именно за старшего сына правящего императора Иоанна Комнина – Алексея, который носил титул цесаря и был соправителем отца. Такой брак в истории русско-византийских отношений заключался впервые. Этот брак тесно связан с духовной жизнью православного населения нашего государства.

В связи с предстоящим бракосочетанием во время обмена многочисленными посольствами между странами византийский император передал на Русь одну из самых почитаемых христианских святынь – перст святого Иоанна Крестителя (Иоанна Предтечи) – тот самый перст, который когда-то касался главы Иисуса Христа.

Чудесным образом святыня не пострадала во время фактического разрушения Киева в 1240 году. Со временем она была перенесена на территорию Северо-Восточной Руси и хранилась в Успенском соборе Московского Кремля. В настоящее время церковная реликвия находится в Музее Московского Кремля в выполненном в форме креста серебряном позолоченном мощевике, изготовленном в XIX веке.

Другое важное военно-политическое событие произошло на самой западной окраине Руси, но отозвалось громким эхом во всей Русской земле.

Летописец сообщает: «И Володаря, Василькова брата, схватили ляхи обманом». Перемышльский князь Володарь Ростиславич был грозой и ужасом для Польши. Не проходило и года, чтобы он своими воинственными действиями не заставлял трепетать поляков. Ляхи, не в силах в открытом бою победить Володаря, решили действовать излюбленными своими методами: хитростью и коварством.

Незадолго до 1122 года на службу к перемышльскому князю Володарю Ростиславичу перешел один из знатных польских вельмож, некий «комит» Петр. Этот вельможа был женат на русской княжне Марии – дочери покойного князя Святополка Изяславича. Западные источники единодушно свидетельствуют, что «комит» перешел на службу к русскому князю не по доброй воле и не с чистым сердцем, а чтобы втереться в доверие к Володарю Ростиславичу и, захватив его в плен, передать полякам. К сожалению, гнусному «комиту» это удалось. Перемышльский князь стал доверять мнимому польскому перебежчику и его людям настолько, что даже сделал «комита» Петра восприемником от купели своего младшего сына. Вскоре лях жестоко наказал Володаря за такую доверчивость.

Польско-германский епископ, живший в то время, рассказал в своем жизнеописании о случившемся несчастье с перемышльским князем: «Когда однажды мнимый перебежчик и его товарищи отправились с королем (князем Володарем Ростиславичем) в лес на охоту, ничего дурного не подозревавший король, гонясь за зверем, отъехал от стен далее обычного. Другие отстали, а Петр со своими людьми остался с ним. Воспользовавшись этой удачной возможностью, он схватил короля и доставил своему князю (Болеславу Польскому), как и обещал, бескровную победу над Русью».

Чтобы освободить отца из плена, его сыну Владимиру пришлось выплатить ляхам небывалый по размерам выкуп, который состоял из золота, серебра, драгоценных сосудов, дорогих одежд и прочего имущества. По словам современника, все это богатство вывозили в Польшу на возах и верблюдах: «Так что вся Русь зачахла от непривычной скудости». Золото, серебро и прочие драгоценности для освобождения Володаря дал и его ослепленный брат, теребовльский князь Василько Ростиславич. Польские историки называют астрономические суммы, которые требовали за освобождение Володаря. Изначально поляки запросили совершенно немыслимые восемьдесят тысяч марок серебра, что равнялось шестнадцати тоннам серебра. Позже похитители согласились на двадцать тысяч марок, то есть сумму, сопостовимую с четырьмя тоннами серебра. При этом сразу нужно было выплатить двенадцать тысяч, а в залог оставшегося выкупа ляхи взяли себе в заложники одного из младших сыновей Володаря Ростиславича.

Есть известный закон жизни: «Подлость и обман рано или поздно влекут за собой неизбежную расплату». Так и главному организатору подлости и обмана против перемышльского князя, «комиту» Петру, судьба отплатила его же монетой. Подлый польский вельможа старался в своем коварстве перед польским князем Болеславом III и был у него в почете. Однако со временем жизнь все расставила на свои места. После Болеслава III к власти в Польше пришел его сын Владислав II. «Комит» Петр пошутил в адрес Владислава, и тот приказал схватить распустившегося вельможу, выколоть ему глаза, отрезать язык, отнять все имущество и в таком жалком состоянии выгнать вместе с женой и сыном за пределы Польши.

Вчера возомнивший себя «пупом земли», а сегодня ограбленный и изувеченный «комит» Петр не придумал ничего лучшего, как пойти на Русь искать убежище своему ничтожному существу. Это событие нашло себе место на страницах летописи: «Той же зимой Владислав, князь польский, схватил мужа своего Петрока и ослепил, а язык ему урезал и дом его разграбил, и только с женой и сыном выгнал из земли своей, и пошел тот на Русь. Как гласит евангельское слово: “Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить”. Тот ведь обманом схватил русского князя Володаря, и умучил его, и имение его похитил все».

Однако бумеранг польских событий в этой истории имел еще одно продолжение. Вскоре после совершенного над «комитом» зверского беззакония братья князя Владислава изгнали его из страны, и он вошел в историю Польши под незатейливым прозвищем Изгнанник.

Бывший владимиро-волынский князь Ярослав Святополчич не смирился с потерей своей волости, но и заключать мир с великим князем Владимиром Мономахом, чтобы мирно себе вернуть волость на Руси, он не собирался. После того как два года назад его дважды у Червеня разбил Фома Ратиборич, Ярославец затих и копил силы. Ему было к кому обратиться за военной помощью. Первым браком Ярославец был женат на дочери венгерского короля Ласло I, второй женой князя была дочь польского князя Владислава I, а родная сестра Ярослава была замужем за правившим сейчас в Польше князем Болеславом III. Ярославец был «своим» и в Венгрии, и в Польше. Из Венгрии он приводил войска еще в 1099 году, когда его отец пытался хищнически захватить земли Володаря и Василько Ростиславичей, а Польша подпитывала военные силы Ярославца последние несколько лет.

Теперь князь Ярослав Святополчич за два года неустанных трудов, собрав сильное войско, состоящее из венгров, поляков и даже чехов, 15 мая 1123 года пошел войной на Русь. Целью князя был некогда ему принадлежащий Владимир-Волынский. Сил у Ярославца на этот раз было немерено. Под стенами Владимира-Волынского в те дни собралась огромная иноземная рать из трех стран, а во главе венгерского войска был сам король Венгрии Стефан (Иштван) II.

Вражеская армия, как туман, обступила Владимир-Волынский. Силы русских войск, находящихся в городе, были несопоставимо малы по сравнению с силами неприятеля. Правивший на Волыни младший сын Мономаха, князь Андрей, вместе с тысяцким Фомой Ратиборичем, отправив гонца за помощью в Киев, затворились в городе.

Узнав о смертельной опасности, нависшей над младшим сыном Андреем, Мономах немедленно отправил выручать его из беды своего старшего сына. Не имея времени на сбор большого войска, Мстислав помчался, как в свое время мчался сам Мономах, имея в своем распоряжении только великокняжескую конную дружину. Сил у Мстислава было явно недостаточно. Но он все равно бросился на помощь младшему брату. На их стороне была правда. Тем более что Мстислав был тестем Ярославца и хотел хорошенько спросить со своего незадачливого зятя за опороченную честь своей дочери.

Сам же великий князь Владимир Мономах, невзирая на то, что уже отметил семидесятилетний юбилей, отправил гонцов к сыновьям в Переяславль и Смоленск, в Чернигов к князю Давыду Святославичу и в Новгород-Северский к сыновьям покойного Олега Святославича с требованием немедленно вести войска к Киеву. Мономах готовился возглавить свой очередной поход. Как и всегда, ему нужно было спешить на помощь. На этот раз в смертельной опасности находились его младший сын, запертый в городе, и старший сын, который с великокняжеской дружиной, точно капля в море, был против объединенного войска из трех стран.

Ярославец, обступив со всех сторон бывший свой город, тщеславно пугал местных жителей бряцанием оружия. Он требовал сдачи города, угрожая стереть его с лица земли. При той силе, которую он собрал, эта угроза не выглядела пустым звуком. Ярославец был доволен собой. Мономах с русским войском далеко, а долгожданный Владимир-Волынский почти у его ног. Осталось лишь руку протянуть, и город будет взят. Не сегодня так завтра победа будет в его руках. Гордый князь гарцевал у городских стен, выбирая место для штурма. Упоенный ощущением несметной военной мощи за своей спиной, князь был уверен, что он все продумал, все учел и просчитал. Казалось бы, все расклады сил в его пользу. Но Ярославец не учел один нюанс. Во Владимире-Волынском тысяцким был Фома Ратиборич. Тот самый Фома, который его уже дважды разбивал в пух и прах. Первый раз силой. Второй раз начал хитростью, а добил все той же силой.

Так вот, этот Фома был сыном не абы кого, а легендарного Ратибора. И не зря он имел доверие и уважение Мономаха. Пусть силы оказались очень неравны и нельзя было сразиться на поле брани, Фома не собирался раньше времени хоронить себя, свою дружину и молодого князя Андрея. Он решил действовать хитростью.

Фома Ратиборич скрытно отправил из города двух воинов, наставляя их воспользоваться тщеславием и беспечностью Ярославца. Развязки всего дела ждать не пришлось. Эти два воина залегли в траве в узком месте у перевоза. Когда в очередной раз гарцующий у стен города князь Ярослав, пригрозив жителям завтрашним штурмом и их неминуемой гибелью, возвращался обратно, его путь пролегал как раз в том самом узком месте у перевоза. Судьба Ярославца была предрешена. В тот момент, когда он, ничего не подозревая, поравнялся с перевозом, спрятавшиеся ранее воины внезапно выскочили и пронзили князя двумя копьями. Ярославец пал замертво.

Оставшейся несметной иноземной армии не за что было больше биться. Венгерский король пришел в бешенство и хотел пойти на штурм города, но воеводы покинули своего короля, не захотев бесцельно проливать кровь. Так бесславно закончился этот, казалось бы, беспроигрышный поход Ярославца. Желавшие поживиться за счет разорения Русской земли ляхи, угры и чехи несолоно хлебавши ушли восвояси. Мстислав еще не прискакал к Владимиру-Волынскому, Мономах еще не выступил из Киева, а опасность уже благополучно миновала благодаря хитрой смекалке тысяцкого Фомы Ратиборича.

Как часто бывало в жизни Мономаха, радость победы сменилась чередой горьких потерь. Один за другим стали уходить из жизни близкие и дорогие ему люди. Сначала митрополит Никифор, затем добрый друг отечества, черниговский князь Давыд Святославич. Потом с разницей в несколько месяцев покинули этот мир Василько и Володарь Ростиславичи. Смерти Ратибора и Дмитра Иворовича окончательно добили великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха. Ему уже исполнился семьдесят один год, по тем временам князь считался глубоким старцем. А он, с сильно пошатнувшимся здоровьем, находясь в здравом уме, все вершил, старался творить добро. Нет. Он уже не занимался общегосударственными делами так, как раньше. Он нес добро простым людям, помогал всем нуждающимся. Как писал современник Мономаха: «Не щадил имущества своего, раздавая нуждающимся и церкви созидая и украшая». Сам же искал помощь в Боге, в молитве.

Семьдесят лет прошло с того момента, как христианская церковь разделилась на православие и католицизм. Церковнослужители знали подробности, по поводу которых католики спорят с православными, но простые люди и даже князья жили в относительном мире по этому поводу друг с другом.

Слава о добром и богобоязненном великом князе давно была известна за пределами Руси. И вот во время постройки ирландского бенедиктинского монастыря в Регенсбурге, когда деньги на строительство закончились, а было выполнено еще меньше половины дела, местные власти отказали в помощи, и тогда один из основателей храма решил обратиться к живущему далеко, но безмерно прославленному любовью к ближним и нуждающимся Владимиру Мономаху. Это событие описано в житии святого Мариана Ирландца: «Один из братий этой обители, муж деятельный и весьма смышленый в практических делах, по имени Маврикий, в сопровождении только мальчика, по бездорожью мира ведомый милосердием Святого Духа, прибыл к королю Руси, получил от этого короля и от вельмож богатейшего города Киева на сто марок драгоценных мехов (сумма примерно равна двадцати килограммам серебра) и, погрузив их на повозки, благополучно добрался с купцами до Регенсбурга. На деньги от продажи этих мехов были закончены постройки монастыря и сделана крыша собора».

Летом 1124 года случилась трагедия, после которой Владимир Мономах надолго слег с тяжелыми болезнями души и сердца. Летописец так отметил эту беду на своих страницах пергамента: «Пожар был великий в городе Киеве, так что едва не весь выгорел в два дня по Подолу (нижняя, ремесленная и торговая часть города) и по Горе (верхняя часть Киева, в которой проживало наиболее богатое население); одних церквей сгорело около шестисот. Было это же в месяце июне в 23‑й и 24‑й дни».

Весна 1125 года была ранняя и теплая. Самочувствие великого князя значительно улучшилось. Он приказал всем своим сыновьям прибыть в Киев ко 2 мая на празднования, посвященные памяти горячо им любимых и почитаемых первых русских святых – мучеников-страстотерпцев Бориса и Глеба. В этом году исполнялось 110 лет с момента их трагической гибели.

Как и приказал отец, сыновья приехали к нему в Киев. В этот раз Мономаха торжества интересовали менее всего. Он хотел увидеть своих сыновей и что-то им сказать.

Великий князь сидел у себя в покоях в домашней простенькой одежде. По его приглашению в просторные палаты, залитые теплым солнечным светом, вошли пятеро его сыновей.

Первым вошел и встал по центру высокий, мощный, сорокадевятилетний, уверенный в себе наследник великокняжеского престола Мстислав. Густые темные волосы и такая же густая и темная, короткая борода были изрядно разбавлены сединой. Объемные, тяжелые брови нависали над твердым властным взглядом. Справа от старшего брата встал еще не достигший сорока трех лет талантливый полководец Ярополк. Он был больше всех из братьев внешне похож на отца. Такие же рыжеватые, чуть вьющиеся волосы, такая же широкая борода на добром лице с любящими большими глазами. Невысокое, коренастое, крепко сбитое тело его кипело силой и энергией. Справа от Мстислава рядом с Ярополком, а скорее даже немного спрятавшись за широкую спину Ярополка, скромно встал сорокадвухлетний, светловолосый, с жиденькой бородкой, наивными, почти детскими глазами на безмятежном лице, низкий и худощавый Вячеслав. Слева от Мстислава плотно друг к другу встали два самых младших брата. Чуть вперед и ближе к Мстиславу выдвинулся напряженный, скрытный, с затаенной дерзостью и диковато-звериным прищуром, немного тучный, с длинными темными волосами и длинной реденькой бородкой двадцатишестилетний Юрий. Рядом с Юрием, будто полная его противоположность, стоял высокий, стройный, широкоплечий, с радушной улыбкой на добром лице, с большими голубыми глазами, с короткими темными волосами и еще пушистой бородкой двадцатидвухлетний Андрей.

– Я рад вас всех видеть в добром здравии, сыны мои любезные! – бодрым голосом обратился к сыновьям Мономах. – Давно мы с вами все вместе не собирались. Видать, пришло время, чтобы вы ко мне съехались.

Юрий кинул влево и вправо на братьев быстрые рысьи взгляды.

– А что, сыны, пойдемте все вместе помолимся у мощей первых русских святых – мучеников-страстотерпцев благоверных братьев Бориса и Глеба, покровителей всей земли Русской. А оттуда навестим могилы предков наших великих и друзей славных, поклонимся им и дань уважения выкажем.

Сыновья согласно кивнули головами.

– Ну вот и славно, что все вы уважение к святыням и предкам нашим питаете. Мстислав, сын мой, а ты прикажи, чтобы меч мой с нами взяли.

Юрий, нервно озираясь по сторонам, посмотрел на старших братьев, Мстислава и Ярополка.

Великий князь Владимир Мономах еще до начала официальных торжеств, посвященных памяти святых Бориса и Глеба, в сопровождении пятерых сыновей прибыл в ту самую каменную церковь, которую построил покойный князь Олег Святославич и в которую десять лет назад были торжественно перенесены мощи святых. Сыновья обратили внимание, что отец в этот раз как-то по-особому пребывает в храме на службе: он, как и всегда, непрерывно проливает слезы, но раньше на его лице отображались многие тяжелые думы и заботы, сейчас же он совершенно спокоен, и будто бы на губах у него присутствует легкая блаженная улыбка.

Помолившись у мощей святых Бориса и Глеба, далее отец с сыновьями поехали в Печерский монастырь. Здесь сначала молились у гроба Антония Печерского, а затем у гроба Феодосия Печерского.

– А теперь, сыны, пойдемте попроведаем моих лучших друзей и поклонимся их могилам.

Сыновья Мономаха, все киевляне, да и многие жители других городов, знали, где упокоились великие богатыри, честь и слава земли Русской. Еще не доходя до могил своих друзей, Мономах согрел побледневшие одрябшие щеки и намочил белоснежную седую бороду горячими слезами, беззвучно плача. Его захлестнули воспоминания славных былых лет. Вся его жизнь была самым тесным образом связана с людьми, здесь упокоившимися.

Слева были три старые, но ухоженные могилы. Здесь лежали Твердислав, Ставр и Лучезар. Чуть правее две новые – в них покоились недавно умершие Ратибор и Дмитр Иворович.

Великий князь подходил к каждой могиле, крестился и, несмотря на свой возраст, отдавал каждому своему боевому другу земной поклон, прикасаясь к сырой земле их могил. Поздоровавшись таким образом, князь присел на стоящую рядом простенькую лавочку. Он грустил, молчал, о чем-то думал, что-то вспоминал. Сыновья оставили отца наедине с его воспоминаниями и отошли в сторону. Было видно, что Мономах с каждым из своих друзей разговаривает, как с живым, что-то им рассказывает, потом прислушивается к их ответам. Долго так сидел князь. Потом встал, так же крестясь, поклонился до земли каждой могиле, снова прикоснувшись к их сырой земле, и ушел, думая о чем-то своем.

– Ну что, сыны, пора к предкам – деду и отцу моему, да и к брату Ростиславу.

Мономах с сыновьями поехал в киевский собор Святой Софии. В соборе старый князь уже не плакал, только, крестясь, молился и как-то загадочно озирался по сторонам. В трех метрах от него, слева в полумраке, освещаемые свечами и лампадами близко друг к другу, в один ряд стояли три мраморные раки. В них были похоронены: дед Мономаха – Ярослав Мудрый; рядом с Ярославом, как он и завещал, нашел свое последнее пристанище его младший и самый любимый сын Всеволод Ярославич – отец Мономаха; в правой раке упокоился утонувший в бешеной Стугне младший брат Мономаха – Ростислав.

Подойдя к проходу в Михайловском пределе собора, что на западной стороне, Мономах приблизился к стене и бережно протер ее ладонью.

– Смотрите, сыны, я с этой мольбой обратился, когда был еще совсем юношей. И Он внял моим молитвам. Всю свою долгую жизнь я ощущал Его помощь.

Сыновья Мономаха прочли на стене красивую и аккуратную надпись, сделанную их отцом:

Господи, помози

рабу своему

Василеви

грешнику.

Помози ему,

Господи.

Прежде чем выйти из собора, Владимир еще раз подошел к холодным мраморным ракам. Сначала он приблизился к той, где покоился его брат Ростислав. Мономах положил свою бледную теплую ладонь на такой же бледный, но холодный мрамор. Из глаз его ручьем побежали слезы. Князь вспомнил безвременную гибель молодого брата. Дрожащей рукой Владимир вытер слезы и, перекрестившись, сделал шаг к месту упокоения своего отца. Прикоснувшись к раке, скрывающей прах горячо любимого отца, Мономах снова ощутил капельки слез, согревающих его бледные, стянутые морщинами щеки. О чем-то немного подумав, Владимир вновь перекрестился и приблизился к раке с мощами деда – Ярослава Мудрого. Прикоснувшись к ней, Мономах прекратил плакать, его лицо приняло серьезное выражение. Со стороны казалось, будто внук встретился с дедом и дает ему отчет о своей жизни, своих делах. Потом серьезные складки на лице Мономаха разгладились, и старый князь стоял как-то застенчиво и будто бы блаженно, слегка улыбаясь. Видимо, Ярослав Мудрый похвалил внука за его добрую и праведную жизнь.

Мономах еще раз медленно окинул взглядом весь собор, его иконы, лампады, вгляделся в огонек свечи, мерцающий слева от раки деда, и с легкой улыбкой обратился к сыновьям:

– А вот здесь, сыны мои любезные, мое место. Ишь, горит, – легонько кивнул головой в сторону той свечи Мономах, – подсвечивает, – с улыбкой добавил он. – Ну ничего, ничего… А вот здесь, сынок, – отец указал движением головы на место левее той свечи, обратившись к старшему сыну, Мстиславу, – если к старости своей будешь ощущать любовь ко мне такую же крепкую, как я сейчас к тебе ощущаю, то, когда придет время, ложись и ты. Как сейчас ты моя правая рука, так и потом будешь. – Мономах, улыбнувшись, похлопал Мстислава по плечу.

Выйдя из храма, Владимир и его сыновья перекрестились и поклонились до земли.

– Где мой меч? – спросил Мономах.

Один из дружинников подал великому князю его меч.

– Ну вот, сыны мои любезные. Этот меч принадлежал святому благоверному князю Борису. Борис, зная наверняка, что посланные к нему убийцы от его брата Святополка Окаянного уже совсем рядом, не воспользовался своим оружием и принял мученическую смерть во благо мира на Русской земле. Всю свою жизнь с тех пор, как прославленный Твердислав, отходя на покой, передал его мне, я не расставался с этим мечом и применял его только во благо Отечества нашего. Добрую службу он послужил мне, ибо еще святой князь Борис назвал его Справедливым.

Так вот, сыны мои, я передаю этот меч старшему брату вашему Мстиславу. А вместе с мечом я передаю ему всю свою власть и над землей Русской, и над вами самими. Слушайтесь его, как меня слушались. А ты, Мстислав, береги их и заботься о них, как я это делал. Как мой дед, Ярослав Мудрый, семьдесят один год назад завещал сыновьям своим, так и я вам завещаю жить в любви, мире и согласии друг с другом. Вместе вы несокрушимая сила Русской земли. В ссорах, обидах и распрях, в опасности лично вы и вся Родина наша. Берегите, сыны, Русь-матушку. Сами ее не обижайте и не позволяйте обидеть ее никому, кто бы он ни был: наш или иноземец.

Храни Господь землю Русскую и вас, сыны мои любезные. Я вот грамотку вам написал, о Родине нашей и о жизни своей грешной. Не поленитесь, сыны, прочтите ее да себе перепишите. Добра желая вам и Отечеству нашему, писал я.

Сейчас я поеду домой, а вы устройте людям праздник в память о святых наших Борисе и Глебе. Я еще вот о чем попрошу вас, окажите старику милость. Через недельку поедемте вместе попроведуем Переяславль, город, где я вырос и прожил долгие годы в радостях и невзгодах с вами вместе. Да и сына моего, брата вашего Святослава, попроведуем. Оттуда заедем помолимся на Альту, в церковь, милую сердцу моему, именем святых Бориса и Глеба, где праведный и благоверный князь Борис смерть мученическую принял. И все, сыны, больше я вас задерживать не буду.

Одиннадцатого мая, как ранее и договорились, великий князь Владимир Всеволодович Мономах в сопровождении пятерых сыновей медленно, с частыми остановками в дорогих и памятных старому князю местах, поехал из Киева в Переяславль. Они не торопились. Торопиться было некуда. Мономах понимал, что в эту поездку всегда можно успеть.

По дороге его старший сын, Мстислав, читал написанную отцом грамотку: «…Прежде всего, Бога ради и души своей, страх имейте Божий в сердце своем и милостыню подавайте нескудную, это ведь начало всякого добра…» – увидел в первых строках Мстислав.

Погода стояла ясная и солнечная, князь обдумал прочитанное и обратился дальше к отцовскому наставлению: «…Молод был и состарился, и не видел праведника покинутым, ни потомков его просящими хлеба. Всякий день милостыню творит праведник и взаймы дает, и племя его благословенно будет…» Мстислав задумался о правдивости слов отца, сам не раз замечая, что человек безвозмездно, от чистой души творящий добро и не ожидающий за это доброе дело никакого вознаграждения, тем не менее сторицей вознаграждается откуда-то свыше.

«…Паче же всего гордости не имейте в сердце и в уме, но скажем: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу; все это, что Ты нам дал, не наше, но Твое, поручил нам это на малое время…» – такими словами продолжал мысль своей грамотки Мономах.

«…На заутрене воздавши Богу хвалу, потом, на восходе солнца и увидев солнце, надо с радостью прославить Бога и сказать: “Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне свет твой прекрасный”. И еще: “Господи, прибавь мне год к году, чтобы впредь, в остальных грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою”; так я хвалю Бога и тогда, когда сажусь думать с дружиною, или собираюсь творить суд людям, или ехать на охоту или на сбор дани, или лечь спать: спанье в полдень назначено Богом; по этому установлению почивают ведь и зверь, и птица, и люди…» Долго Мстислав думал над этими словами отца своего. В то время все люди были набожны, но Мономах даже среди них отличался своей религиозностью. «Возможно, – думал его старший сын, – именно поэтому отцу удалось столь многого достичь в жизни».

«…Не осуждайте меня, дети мои или другой, кто прочтет: не хвалю ведь я ни себя, не смелости своей, но хвалю Бога и прославляю милость Его за то, что Он меня, грешного и худого, столько лет оберегал от тех смертных опасностей и не ленивым меня, дурного, создал, на всякие дела человеческие годным…» Такими словами начал свою завершающую мысль Мономах, в очередной раз погрузив в долгие раздумья старшего сына.

Так медленно, но верно 15 мая, в теплый и безмятежный весенний день великий князь приехал в город своего детства. Город, в котором потом Владимир правил девятнадцать лет. Все было за эти девятнадцать лет: и радости побед, и горечи утрат. Навестив могилы матери, второй жены Ефимии и сына Святослава сразу по приезде, весь этот день и два следующих Мономах гулял по Переяславлю. Ему все было здесь знакомо: каждая улочка, каждый дом, каждая церковь, каждое дерево.

Вечером 17 мая, накануне своего отъезда из Переяславля, Мономах пришел к своему давнишнему другу – величественному дубу. Великий князь присел рядом со старым деревом на лавочке. Они молчали: старый князь и старый дуб.

– Ну, здрав будь, друже! – обратился Мономах к дереву. – Как ты тут? Жив? Здоров? – Мономах помолчал. – А я вот, друже, сынка своего Святослава приехал навестить, могилам матери и жены второй поклонился да дом родительский попроведал. – Мономах снова надолго замолчал. – Оставляю я тебя одного, друже. Но ты ничего, крепись. Ты ведь, как вся Русь, стоял, стоишь и стоять будешь. В тебе, как и в ней, теперь мир, тишина и гармония. У тебя новые листики распускаются, а у нее новый великий князь, сын мой старший, Мстиславушка. Он вдохнет новую жизнь в землю Русскую. Да ты, друже, приглядывай за сыновьями моими и за Русью-матушкой. Держитесь вместе. Живите дружно. Помогайте друг другу.

Мономах снова помолчал. Прислушался к звенящей тишине позднего вечера. Поднял голову в небо, украшенное первыми шестью звездочками: одна – самая большая, а остальные – значительно меньше ее и чуть-чуть меньше друг друга. Взгляд великого князя неведомым магнитом приковала к себе самая большая, будто до боли знакомая звезда. Мономаху показалось, что их взгляды встретились, и звезда подмигнула ему, передав какой-то знак. Старый князь улыбнулся ей в ответ. В этот момент звезда сорвалась с места и стремительно обрушилась в темную неизвестность.

– Ну что ж, друже, пора мне. Пришло мое время. А ты и Русь-матушка, живите, здравствуйте и процветайте во веки вечные. Прощевай, друже! – Мономах обнял пахнущее сырой землей дерево, прильнул к нему как к родному, любя тихонько похлопал по старой загрубевшей коре, всхлипнул и, так немного постояв, вытер слезы дрожащей бледной рукой и ушел.

На следующий день после обеда великий князь со своими сыновьями поехал на реку Альту, к милой сердцу Мономаха церкви Бориса и Глеба. Владимир был в приподнятом настроении и даже слегка возбужден, будто чего-то ожидал.

«Вот я и на месте… Давно уже многие любимые и близкие мне люди прибыли сюда. Только я все откладывал. Пришел и мой черед», – думал старый князь.

– Мы ненадолго здесь, сыны. На пару дней всего. Вы располагайтесь, а я один пойду помолюсь.

Мономах был в своей любимой церкви до позднего вечера. Он вышел из нее совершенно спокойным и безмятежным. Его душевную радость выдавала чуть заметная блаженная улыбка.

На следующий день сыновей великого князя вызвали к отцу. Физические силы окончательно покидали некогда могучего витязя. Но Владимира это нисколько не страшило. Он лежал переполненный духовными и моральными силами. Владимир Мономах был доволен своей жизнью и теперь покидал этот мир с чистой совестью и спокойной душой. Мономах любил всех и был всеми любим. За свою долгую, бурную и чрезвычайно насыщенную жизнь он добился своих самых главных, высоких целей радетеля за свое Отечество. Своим сыновьям Мономах оставлял сильную, сплоченную державу. Благодаря его полководческому таланту, необычайным политическим и дипломатическим способностям, искренней, чистой душевной и сердечной доброте вся его огромная Родина теперь сплотилась в единое целое. Мономах остановил начинавшийся распад Древнерусского государства и, объединив его, вернул на вершину военного и политического могущества времен Ярослава Мудрого. Скрепляющими ценностями государства были единые для всего древнерусского общества духовные и моральные ценности, долгими годами, кропотливым трудом прививаемые князем Владимиром Мономахом. Неспроста слово «Мономах» в переводе с греческого означает «Единоборец». Всю свою жизнь он боролся. Он боролся с половцами и ляхами, уграми и чехами, с заратившимися русскими князьями и с прочими лихими людьми; боролся в спорах, преодолевая противоречия, боролся с непогодой, боролся с непредвиденными обстоятельствами, боролся, боролся и еще раз боролся. Сам Владимир Мономах писал в своем «Поучении»: «А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших». Все свои усилия он направлял на благо Отечества, стараясь установить мир, любовь, прощение, сострадание, гармонию, взаимопонимание и взаимоуважение. Всю свою жизнь без остатка Владимир Всеволодович Мономах положил во имя достижения этих высоких целей, и у него это получилось. Великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин написал: «Тяжела ты, шапка Мономаха», – подчеркивая этим выражением многотрудность забот и высокую ответственность правителя за судьбы миллионов своих граждан.

Теперь со спокойной душой, с чувством выполненного долга перед любимым Отечеством великий князь Владимир Всеволодович Мономах покидал этот мир.

За окном бушевала непогода. День превратился в ночь. Землю сотрясал раскатистый гром. Небо освещалось кровавым заревом гигантских паутин молний, вспыхивающих одна за другой. Свист ветра, барабанная дробь града размером с куриное яйцо, побившего на корню всю зелень, заглушали все вокруг. В природе творилось что-то невообразимое. Казалось, весь мир вот-вот перевернется с ног на голову.

И только Владимир Мономах был совершенно спокоен и подбадривал горюющих сыновей. Он в очередной раз наставлял их, прежде всего, жить в мире друг с другом и беречь родную землю. Отец просил сыновей иметь страх Божий, не подпускать к себе гордыню, алчность и тщеславие. Наполнить себя любовью, прощением и состраданием. Сыновья обещали жить по заветам отца.

Семьдесят один год назад, когда Мономах был совсем младенцем, на руках у своего любимого сына Всеволода умер Ярослав Мудрый. Через тридцать девять лет уже Всеволод Ярославич испустил дух на руках у своего сына Владимира Мономаха. И вот теперь, на семьдесят третьем году жизни, на реке Альте, около милой его сердцу церкви Святых Бориса и Глеба, в окружении пятерых любящих и любимых сыновей, в полном сознании, со спокойной душой, исповедавшись и причастившись Святых Даров, великий князь Владимир Всеволодович Мономах, положив свою седую, обрамленную редкими волосами голову на руки старшему сыну Мстиславу, закончил свой великий земной путь.

В это же время погода прекратила свои неистовства. Последней жирной точкой этой бури был сокрушительный удар молнии. Так же, как многое в нашей жизни можно списать на случайное стечение обстоятельств или же просто невозможно понять, произошел и этот удар. Смертельный разряд пришелся не куда-нибудь, а в того самого переяславского друга Владимира Мономаха. Молния попала в левую часть дуба и сразу же испепелила четыре пятых этого многовекового дерева. Но старый «друже» Мономаха держался и боролся до последнего, как и завещал ему великий князь. Правая часть основания и один мощный сук, точно правая рука, уцелели. Зеленая, богатая, радующая глаз всех прохожих листва благоухала на нем еще ровно семь лет. Многовековой дуб полностью засох именно в тот год, когда умер старший сын Владимира Мономаха Мстислав, вошедший в историю Отечества под именем Мстислав Великий. Старый друг Мономаха погиб, но из желудей, которые дуб щедро разбрасывал в прошлом году, по весне пробилось множество молоденьких дубочков. Кто знает, может быть, среди них найдется тот, кто займет место своего великого предка и будет стоять в веках так же крепко и несокрушимо, как стоит и будет стоять Русская земля. Так, как завещал выдающийся полководец, опытный политик, непревзойденный дипломат, талантливый писатель, человек, наделенный безмерно любящим сердцем и получавший такую же любовь в ответ, вечный труженик во благо земли Русской, великий князь Владимир Всеволодович Мономах, завещавший нам «прежде всего иметь страх Божий».

В Ипатьевской летописи эти трагические для Русской земли события описаны следующим образом: «Преставился благоверный и благородный князь христолюбивый великий князь всея Руси Владимир Мономах, просветивший Русскую землю, подобно солнцу, лучи испускающему. Слух же о нем прошел по всем странам; более же всего был страшен поганым, братолюбец, и нищелюбец, и добрый страдалец за Русскую землю. Преставился мая в 19‑й день, и, обрядив тело его, положили его в Святой Софии, рядом с отцом Всеволодом, пропев над ним полагающиеся песнопения. Святители же, печалясь, плакали по святому и доброму князю, и весь народ, все люди по нему плакали, словно дети по отцу или по матери. Плакали по нему все люди и сыновья его: Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Георгий (Юрий Долгорукий), Андрей, и внуки его; и так разошлись все люди с жалостью великой. Также и сыновья его разошлись с плачем великим».

Другой автор позднее сделал такую запись: «Маиа 19 дня преставися благоверный великий князь Владимир, нареченный Мономах, украшенный добродетельным нравом, прославленный в победах, котораго слава всюду разпространилась. Был страшен и любим у всех окрестных и подвластных его. Он не был горд, ниже возносился во своих благополочиах, но паче славу и честь за вся победы воздавал Богу, на него единаго надеялся, и за то ему Бог престол мимо старейших даровал и многих противных покорил. Он весьма ко всем был милостив и счедр даянием, в правосудии законы хранил, и хотя винных наказывал, но более со уменьшением и просчением. Лицом был красен (красив), очи велики, власы рыжеваты и кудрявы, чело высоко, борода широкая, ростом не вельми велик, но крепкий телом и силен вельми. В воинстве вельми храбр и хитр ко устроению войск. Многих врагов своих победил и покорил, сам же единою у Триполя побежден был, о чем никогда упоминать не мог, частию от жалости по утопшем тогда брате Ростиславе, котораго вельми любил, частию от стыда, что непорядком Святополковым к тому приведен. Владел Русью 12, а всего жил 72 года. Преставился на Альте у любезной ему церкви, которую великим изждивлением и трудом построил и богато украсил. По смерти собрались сыны его и бояре, перенесли тело в Киев и положили подле отца его в храме Святой Софии. По нем остались сыны его: Мстислав, наследник великаго княжения, Ярополк Переяславский, Вячеслав в Смоленске, Юрий в Ростове и Суздале, Андрей во Владимире.

Сей князь великий всех русских князей себе покорил, так что во время его владения ни единой не смел на другаго воевать или ему возпротивиться, но все яко отца почитали, а половцы не смели ни одново нападения в пределы руские учинить».

Великий русский историк Сергей Михайлович Соловьев в своем фундаментальном труде «История России с древнейших времен» так описывал эпоху правления и личные качества Владимира Мономаха:

«…Владимир Мономах с братом Ростиславом были в Киеве во время смерти и погребения отца своего; летописец говорит, что Мономах начал размышлять: “Если сяду на столе отца своего, то будет у меня война со Святополком, потому что этот стол был прежде отца его”, и, размыслив, послал за Святополком в Туров, сам пошел в Чернигов, а брат его Ростислав – в Переяславль.

Если Мономах единственным препятствием к занятию киевского стола считал старшинство, права Святополка Изяславича, то ясно, что он не видел никаких других препятствий, именно не предполагал препятствия со стороны граждан киевских, был уверен в их желании иметь его своим князем. Нет сомнения, что уже и тогда Мономах успел приобрести народную любовь, которою он так славен в нашей древней истории.

Общество, взволнованное княжескими усобицами, столько потерпевшее от них, требовало прежде всего от князя, чтобы он свято исполнял свои родственные обязанности, не которовался (не спорил) с братьею, мирил враждебных родичей, вносил умными советами наряд в семью; и вот Мономах во время злой вражды между братьями умел заслужить название братолюбца. Для людей благочестивых Мономах был образцом благочестия: по свидетельству современников, все дивились, как он исполняет обязанности, требуемые церковью. Для сдержания главного зла – усобиц – нужно было, чтобы князья соблюдали клятву, данную друг другу: Мономах ни под каким предлогом не соглашался переступать крестного целования.

Народ испытал уже при других князьях бедствия оттого, что людям не доходила княжая правда, тиуны и отроки грабили без ведома князя: Мономах не давал сильным обижать ни худого смерда, ни убогой вдовицы, сам оправливал (давал правду, суд) людей. При грубости тогдашних нравов люди сильные не любили сдерживать гнева, причем подвергшийся ему платил жизнью; Мономах наказывал детям своим, чтобы они не убивали ни правого, ни виноватого, не губили душ человеческих. Другие князья позволяли себе невоздержание: Мономах отличался целомудрием.

Обществу сильно не нравилось в князе корыстолюбие; с неудовольствием видели, что внуки и правнуки святого Владимира отступают от правил этого князя, копят богатство, сбирают его с тягостью для народа; Мономах и в этом отношении был образцом добрых князей: с ранней молодости рука его простиралась ко всем, по свидетельству современников; никогда не прятал он сокровищ, никогда не считал он денег, но раздавал их обеими руками; а между тем казна его была всегда полна, потому что при щедрости он был образцом доброго хозяина, не смотрел на служителей, сам держал весь наряд в доме.

Кроме усобиц княжеских, земля терпела от беспрестанных нападений половцев; Мономах с ранней молодости стоял на стороже Русской земли, бился за нее с погаными, приобрел имя доброго страдальца (труженика) за Русскую землю. Большую часть жизни провел он вне дома, большую часть ночей проспал на сырой земле; одних дальних походов совершил 83; дома и в дороге, на войне и на охоте делал все сам, не давая себе покоя ни ночью, ни днем, ни в холод, ни в жар; до света поднимался он с постели, ходил к обедне, потом думал с дружиною, оправливал людей, ездил на охоту или так куда-нибудь, в полдень ложился спать и потом снова начинал ту же деятельность. Дитя своего века, Мономах, сколько любил пробовать свою богатырскую силу на половцах, столько же любил пробовать ее и на диких зверях, был страстный охотник: диких коней в пущах вязал живых своими руками; тур не раз метал его на рога, олень бодал, лось топтал ногами, вепрь на боку меч оторвал, медведь кусал, волк сваливал вместе с лошадью. Но с этою отвагою, удалью, ненасытною жаждою деятельности в Мономахе соединялись здравый смысл, сметливость, умение смотреть на следствие дела, извлекать пользу; из всего можно заметить, что он был сын доброго Всеволода и вместе с тем царевны греческой.

Из родичей Мономаха были и другие не менее храбрые князья, не менее деятельные, как, например, чародей Всеслав Полоцкий, Роман и Олег Святославичи; но храбрость, деятельность Мономаха всегда совпадала с пользою для Русской земли; народ привык к этому явлению, привык верить в доблести, благоразумие, благонамеренность Мономаха, привык считать себя спокойным за его щитом и потому питал к нему сильную привязанность, которую перенес и на все его потомство…»