Наступила весна 1079 года. Уже полгода Владимир Мономах правил в Чернигове, а его отец, Всеволод Ярославич, – в Киеве. За эти шесть месяцев Всеволод четыре раза вызывал сына из Чернигова к себе в Киев. По любому мало-мальски важному вопросу добрый, но безвольный и слабохарактерный великий князь Всеволод Ярославич советовался со своей надеждой и опорой – мужественным, храбрым и отзывчивым старшим сыном Владимиром Мономахом. У Владимира к этому времени родился третий сын, которого назвали Святославом. Любящий отец, добрый и хозяйственный правитель солнечными весенними днями строил планы на грядущий год. Он хотел объехать все свое княжество, детально ознакомиться с положением дел в селах, деревнях и весях Черниговской земли, чтобы на месте оказать помощь нуждающимся. Владимир понимал, что он находится в самой тесной связи с населением своего удела, а взаимная помощь и поддержка всегда важны как для князя, так и для всех жителей. Мономах планировал затеять строительство в самом Чернигове, засеять хлебами как можно больше земли, чтобы встретить предстоящую зиму спокойно и безмятежно настолько, насколько это возможно. Много планов было в голове у Владимира Мономаха, только вот войне там не было места. Всей своей душой Мономах надеялся, что воцарившийся мир на Руси если и не будет вечен, то хотя бы продлится как можно дольше.

У брата его бывшего друга Олега, князя Романа Святославича, были совершенно иные планы. Он так же, как и в прошлом году его брат Олег Святославич, нанял половцев и двинулся на Русь. Об этом Мономах узнал из письма от отца. Всеволод Ярославич не звал сына к себе в Киев, а отправлял во главе дружины против князя Романа и его половецкого войска к Переяславлю. Правда, на этот раз Всеволод Ярославич и сам изъявил желание принять участие в походе. Он сообщал сыну, что приведет киевскую дружину туда же, к Переяславлю. Там киевская и черниговская дружины и должны встретиться.

Известие о том, что беда надвигается на Переяславль, вмиг вернула Мономаха из его грез и мечтаний в суровую реальность. Теперь уже вместо богато усеянных черниговских полей хлебом могла оказаться усеянной Переяславская земля, да только не хлебом, а трупами после разорительного половецкого нашествия. Этого никак нельзя было допустить. Переяславль был особо дорог сердцу Мономаха. Там он родился и вырос, там, в конце концов, находится могила его любимой матери. В Переяславле в то время правил его младший брат, юный князь Ростислав. Опыта ведения боевых действий ни с половцами, ни с кем бы то ни было другим он не имел. И поэтому, невзирая на стойкость и мужество его дружины, сам Переяславль, как и все Переяславское княжество, были в смертельной опасности. Надо было спешить. В очередной раз Владимир Мономах шел во главе своей дружины, вместе они снова вставали на пути врагов Отечества.

«Князь Роман Святославич, – думал Мономах, – чего ему не сидится спокойно в Тмутаракани? Что его не устраивает? Даже если что-то не устраивает, почему он не приехал или, на худой конец, не отправил гонца с письмом к великому князю? Открыто высказал бы все свое недовольство, и мирно на словах обо всем договорились бы. Зачем втягивать в это стольких людей? Своим поступком князь Роман как минимум посеял страх и переполох в Киевском, Черниговском и Переяславском княжествах. Это почти половина Руси. Из-за разногласий двух человек население такой огромной территории не может жить спокойно. Более того, это является самым плохим в его поступке – князь Роман ведет на Русь душегубов-половцев, которых и хлебом не корми, дай только поживиться за чужой счет. Так ведь половцы эти не только добро у людей отбирают. Бог бы с ним, с добром этим. Добро можно снова трудом нажить, пусть порой и непосильным, но все же можно. Так ведь эти половцы жизни отбирают, щедро сея гибель людей по всей земле, где проносится их смертоносная лава, а кому чудом удастся выжить, их эти же половцы уведут в плен и продадут в рабство в неведомые края, откуда, скорее всего, никогда не суждено будет вернуться. Хотел бы я поглядеть в глаза князя Романа Святославича и расспросить его обо всем этом».

Гонец нарушил размышления Мономаха. Он сообщил князю, что совсем рядом великий князь с киевской дружиной и к вечеру они встретятся недалеко от Переяславля.

Вечером киевское и черниговское войско, к всеобщей радости, встретились. Отец обнял сына. В этот раз Всеволод Ярославич вел себя странно. Обычно трусливый и плаксивый в таких ситуациях, сегодня он сам на себя был непохож. Он был бодр и старался выказать свою храбрость. Мономаха насторожило поведение отца. Владимир понимал, что-то здесь неладно. Сидя на конях, отец и сын медленно продвигались вдоль небольшой речушки, оставив позади себя войско.

– Князь Роман Святославич половцев на нас ведет, – немного помолчав, начал разговор Всеволод Ярославич.

– Я это знаю, – сказал Мономах.

– Половцев на границе у нас много, – продолжил Всеволод, – разных половцев.

Мономах внимательно слушал отца.

– В этот раз нам как никогда повезло, – слегка улыбнувшись, сказал Всеволод. – Вот видишь, сын мой, еще совсем недавно я думал, что слова «половцы» и «удача» несовместимы. Оказывается, я ошибался. Первый раз понял я это, когда взял в жены Анну, твою мачеху. С ней мне повезло. Она хорошая жена. А недавно я снова понял, что с половцами может повезти. – Всеволод, задумавшись, помолчал несколько секунд. – Кому-то может повезти, а кому-то нет, – продолжил великий князь.

Мономах соображал в голове: «К чему клонит отец? Зачем вокруг да около ходит?»

Всеволод продолжил свой монолог:

– Тесть мой, хан половецкий, гонца ко мне прислал. Сообщил, что князь молодой из Тмутаракани за определенное вознаграждение в Половецкой степи войско себе нанимал, на его призыв откликнулся половецкий хан, который в мире и согласии с моим тестем живет. Так вот, сын мой, я втрое больше вознаграждения половцам отправил, и тестю своему за новости от него, и тому хану, что взялся Роману против нас помогать. Не сегодня так завтра половцы должны покинуть Романа и уйти обратно в степь. Им незачем воевать, я им богатства куда больше отдал и жизни тем самым многие спас.

Только Всеволод Ярославич это договорил, как прискакал гонец. Он сообщил, что, не доходя до границ Руси, войско половецкое сначала остановилось, а потом вовсе развернулось и ушло обратно.

– Вот видишь, сын мой, – улыбнувшись, сказал Всеволод, – были бы люди живы, а добро мы и после наживем.

Мономах понял, почему в этот раз его отец сам с дружиной пришел. Он первый раз подкупал половцев и не был уверен в том, что они на самом деле покинут Романа и уйдут обратно.

Лишившись половецкой помощи, князь Роман Святославич впал в ярость. Своими силами он точно ничего не сможет противопоставить никому из князей. Но переполнявшая его гордыня не давала ему пойти на мир с родным дядей Всеволодом Ярославичем и решить все мирным путем. Разъяренный, он поскакал к оставившему его ни с чем хану требовать выполнения договора.

Хан попросту отмахнулся от Романа. Бешенству Романа не было предела.

– Ты дал мне слово! – кричал Роман.

– Я его тебе дал, я и забрал обратно, – небрежно ответил хан.

Роман не отступал и продолжал яростно что-то кричать. Половецкий хан стал выходить из терпения:

– Уймись, мальчишка, и пошел вон!

Позднее стало известно, что в возникшем конфликте князь Роман погиб.

Олег, брат погибшего князя Романа, находился в Тмутаракани и не принимал участия в этом походе. Узнав о гибели Романа, Олег набросился на хазар, живущих в Тмутаракани, обвиняя их в причастности к гибели брата. Обвиненные хазары захватили буйного князя Олега Святославича в плен и отправили его в Византию.

Прошло три месяца после возвращения Мономаха и его дружины из похода к Переяславлю. За это время отец дважды вызывал сына из Чернигова к себе в Киев для обсуждения дел. В перерывах между этими поездками Мономах старался уделять время семье и восстановлению своего Черниговского княжества от прошлогоднего прихода на эту землю половцев во главе с Олегом и Борисом. Приближалась осень. Дружина князя Владимира набиралась сил для столь частых походов.

Жители пригородов Чернигова засыпали торговые площади города богатым урожаем. Как заботливый хозяин, Мономах радовался этой картине. Он ходил по городу, присматривался: что еще можно сделать, что обновить, что построить. Вдруг князь услышал стремительно нарастающий шум. Люди стихийно побежали к княжескому двору. Мономах понял, что что-то случилось, и ринулся туда же. Возле княжеского двора на загнанной лошади стоял гонец. Он был весь в грязи и еле держался на ногах. Сердце Мономаха екнуло. Секундная пауза показалась вечностью. Мысли роились в голове у князя. Он судорожно соображал: «Где на Руси случилась такая беда, что гонец и коня загнал, и сам от страха чуть не при смерти?»

Задыхаясь и запинаясь, бедолага-гонец не мог ничего внятно объяснить. Скоро все стало ясно.

– Кровопийца Всеслав! – крикнул кто-то из толпы.

Полоцкий князь вернулся из неизвестности, будто из преисподней. В этот раз он даже не грабил. Он жег все, что встречалось у него на пути, и убивал всех, кто попадался ему на пути. Под ударом оказалось Смоленское княжество. Гонец сказал, что вся округа Смоленска уже загублена, сейчас Всеслав идет к самому городу.

Мономах даже не дослушал подробности случившегося. Он неистово крикнул:

– Коней! Дружину! Сейчас же!

Через час, налегке, успев только надеть доспехи и схватить оружие, дружина во главе с Владимиром Мономахом во весь опор стрелою летела спасать Смоленск. В руках сам князь и все его воины держали только запасных коней. Спешили как могли. Не один десяток лошадей пал замертво. Бедные животные не выдерживали такой скачки.

Смоленск был уже совсем рядом. Черным густым дымом заволокло всю округу. Мономах понимал, что враг Всеслав уже успел испепелить предместья города. Как бы ни было тревожно князю, он все еще надеялся успеть спасти город. Перед его глазами картины меняли одна другую. Ему вспоминался сам прекрасный древний город в пору его княжения, шумные богатые улочки, необъятные торговые площади, приветливые и доброжелательные люди. Затем всю эту радужную картину сменял ужас пожара, вопли людей, зверства, которые вершили ранее Всеслав со своим войском, когда нападали на Новгородские земли. В этот миг Мономах вздрагивал, яростно тряс головой, чтобы отогнать от себя дурные мысли, и снова подгонял своего летевшего во весь опор коня. Из леса выскочили на поляну. Еще рывок, и Смоленск будет совсем близко. «Спасем! Защитим! Вырвем из лап чудовища!» – думал про себя Мономах. Но… Поздно… От прекрасного, милого сердцу Смоленска, как и от всего Смоленского княжества, остались одни руины. Не веря своим глазам, Мономах и вся его дружина даже коней остановили. И все же это оказалось правдой. Горькой и прискорбной правдой. Смоленска того, каким его все помнили, больше не было. Князь чуть тронул бока коня и поехал шагом. Слезы лились из глаз Мономаха. «Сколько же это еще может продолжаться? – думал Владимир. – Черниговское княжество в прошлом году спалили половцы, весной этого года спасли от неминуемой гибели от рук князя Романа Переяславское княжество, а теперь превратилась в прах вся Cмоленская земля вместе со своим прекрасным городом. Когда же? Когда наконец люди насытятся? Наполнят свои алчные души богатствами неповинных людей. Когда они прекратят губить жизни других людей? Когда этим извергам уже осточертеет умываться кровью и слезами безвинных людей? Когда наконец воцарится мир и тишина на земле? Когда случится такое, уже граничащее с чудом, что люди станут уважать и понимать друг друга? Видимо, чудес в ближайшее время можно не ждать», – сам себе ответил Мономах.

Князь остался в сожженном городе, а дружину отправил во главе со Ставром найти и поймать врага всего рода человеческого – Всеслава.

Через неделю Ставр вернулся с дружиной в Смоленск, или, точнее, туда, что от него осталось. Воевода доложил князю, что раз за разом они нападали на след душегуба-Всеслава. Полоцкий князь завязывал мелкие стычки, а сам в очередной раз исчезал. В этих стычках гибли люди Всеслава, есть погибшие и среди дружины Владимира. Ставр немного помолчал и горестно добавил:

– Кроме погибших людей в этих боях были сожжены Лукомль, Логожск и Друцк.

Мономах вытер слезы ладонью.

– Снова невинные жертвы, – со вздохом тихо сказал князь.

Владимир со своей дружиной вернулся в Чернигов. Наступила зима, а вместе с ней долгожданное затишье. Все думали, что с приходом зимы наступят мир и спокойствие. А половцы были только этому и рады. Воспользовавшись тем, что русские дружины зимой, как правило, распущены по домам, они решили действовать.

В январе 1080 года от отца примчался очередной гонец. Мономах уже смирился с их появлениями. В любое время года, если не каждый месяц, то раз в два месяца обязательно, отец вызывал сына из Чернигова в Киев.

Значительно реже, но все же с регулярной стабильностью эти гонцы привозили Мономаху не приглашение в гости к отцу, а приказ срочно собирать дружину и мчаться в какое-то из княжеств на выручку. В этот раз дело обстояло немного иначе. Помощь была нужна, но, как ни странно, самому Черниговскому княжеству Владимира Мономаха. Хитроумные половцы обошли стороной переяславские и черниговские заставы и во главе трех своих ханов – Асадука, Саука и Белкатгина – двинулись вглубь Черниговской земли на Стародуб. Об этом великому князю Всеволоду Ярославичу сообщил его тесть, половецкий хан Багубарс.

Спешно собрав свою дружину, Мономах пошел выручать Стародуб от надвигающейся беды.

Спасти Стародуб не успели. Как и всегда, половцы огнем и мечом прошли по Русской земле, оставив за собой огненно-кровавый след. По этому следу и устремился Владимир. Дикие кочевники не ожидали преследования и, выйдя из дремучих лесов на лед реки Десны, шли медленно, потому что были переполнены награбленным добром. Дружина Мономаха атаковала стремительно. Хищники не успели опомниться, как были перебиты практически все до единого. Два половецких хана – Асадук и Саук – были взяты в плен. От пленных Мономах узнал, что третий хан – Белкатгин, как его назвали свои же соплеменники, «самый жадный» – был недоволен количеством добычи, полученной в Стародубе, и пошел поживиться на Новгород-Северский. Мономах бросился в погоню за ненасытным ханом. Чтобы не допустить разорения Новгород-Северского, уже на следующий день дружина Мономаха настигла жадного хищника. Как и его соплеменники, так и хан Белкатгин не ожидали преследования. Селение за селением, деревня за деревней медленно опустошались половцами. Количество русских пленников росло с каждым захваченным домом. Обоз награбленного добра был завален доверху. Появление Мономаха с дружиной оказалось неожиданным для степняков. Однако половецкий хан попытался дать бой Мономаху. После той яростной битвы в живых из половцев не осталось ни одного. Владимир освободил всех пленных людей, вернул награбленное половцами добро. Многим пострадавшим оказал помощь из своей казны.

Весна и лето 1080 года прошли спокойно. Постоянные поездки к отцу в Киев и хозяйственные дела в Черниговском княжестве поглощали все свободное время князя. Тем не менее заботливый муж и отец старался каждый день хоть немного уделить времени жене и троим подраставшим сыновьям.

Половецкие орды, которые были в дружбе с русскими князьями, а также дружественных кочевников-торков называли «своими погаными». «Свои поганые» торки долгие годы жили на границах Руси в мире и согласии с русскими князьями. Видимо, насмотревшись на то, что все кому не лень пытаются оторвать себе кусок пожирнее и послаще, предводители торков тоже решили испытать судьбу и стали требовать от переяславского князя Ростислава уплату за мир с их стороны. Ростислав отказал торкам. «Свои поганые» вооружились и пошли войной на молодого князя. Трудно сказать, что больше разозлило сурового Мономаха: то, что опасность грозит его младшему брату, или то, что эта опасность нависла над Переяславлем – родным городом Владимира.

Мономах без промедления повел дружину к Переяславлю. Торки думали, что поторгуются, выбьют для себя побольше богатства от юного князя, да на этом дело и кончится, они вновь уйдут кочевать на границы Руси. Но Мономах считал иначе. Он был безжалостен к тем, кто поднял меч на его брата и родной Переяславль. Кочевники были разгромлены. К их счастью, в бою было много пленных. Мономах пощадил одумавшихся. Степняки получили урок, который запомнили надолго.

Летописец описал эти события так: «Пошли торки переяславские войной на Русь. Всеволод же послал против них сына своего Владимира. Владимир же, пойдя, победил торков».

Утихомирив нежданно разошедшихся приграничных соседей, Мономах неделю погостил у младшего брата в родном Переяславле и вернулся обратно в свой удел. В Чернигове уже ждали гонцы из Киева от отца. Всеволод Ярославич сразу же звал сына к себе в Киев. Уставший Мономах надеялся, что отец зовет к себе просто посоветоваться и никакой враг больше не объявился на просторах Руси. Так и было. Побыв и у отца в Киеве с неделю, Мономах наконец-то вернулся домой, к любимой жене и детям.

В семейных заботах и хозяйственных хлопотах у черниговского князя Владимира Мономаха прошел целый год. Целый год князь не водил никуда свою закаленную дружину. Не мчался, точно общерусский пожарный тушить куда-нибудь пожарища, утешать обездоленных и лишенных крова людей. Ежемесячные поездки к отцу в Киев Мономах уже считал обыденностью. О хрупком мире, который наконец установился на Руси, Мономах думал чуть ли не затаив дыхание, чтобы не спугнуть это счастье всей земли Русской.

Но хоть дыши ты всей грудью, хоть затаивай дыхание, а время от времени лавины изголодавшихся половцев обрушиваются на приграничные русские земли. Очередная такая лавина обрушилась осенью 1081 года. Половецкие кони отъелись на летней сочной траве и начали ретиво бить копытом. Им надо было куда-то двигаться. Еще больше своих четвероногих боевых друзей жадно били копытом их хозяева. У них сводило животы от голода, текли слюни при мыслях о богатствах Руси. Вот они, совсем рядом. Не надо самому работать. Не надо ничего делать. Зачем хлеб растить, разводить домашний скот, когда все это и многое другое можно просто отнять во время грабительского похода на Русь. Надо только выбрать момент поудобнее да действовать как можно стремительнее, и все у тебя будет. Как правило, этот момент половцы выбирали осенью. Их небольшие приземистые лошадки, залог скорости в налете, в конце лета были на пике своей силы. А на Руси к этому времени был собран урожай, трудолюбивые хозяева заготовливали запасы на зиму, а излишки свозили в города. Купцы усиливали свою бойкую торговлю, все новые и новые богатства стекались на торговые площади городов. Тогда-то и налетали с распростертыми лапами хищные половцы. Не стал исключением и этот год. В качестве жертвы кочевники выбрали Переяславль. Он и к самой степи расположен поближе, и правит в нем менее опытный, чем в других приграничных городах Киеве и Чернигове, князь.

Огненная волна выплеснулась из степи на Переяславль в сентябре. Ростислав тут же отправил гонцов за помощью к отцу в Киев и старшему брату в Чернигов. Когда гонец из Киева с распоряжением о том, что надо спасать Переяславль и младшего брата, прискакал в Чернигов, Мономах уже гонял хищные шайки по родной Переяславской земле. Половцы не собирались устраивать генеральные сражения, мериться силами и военною доблестью. Им нужно было только одно – как можно больше награбить и подобру-поздорову унести ноги к себе в степь. При этом хорошо было бы прихватить с собой, помимо награбленного имущества, побольше пленных, чтобы потом продать на южных работорговых рынках. Так они и действовали. Подойдя к границам Переяславского княжества и не встретив серьезного отпора, их войско разбилось на маленькие шайки и разбрелось по всей Переяславской земле. Шайки эти дружина Мономаха гоняла, ловила и безжалостно уничтожала на том месте, где застигала. До начала октября не было мира на Переяславской земле. И лишь в первых числах все утихло. Кто успел из воров-душегубов вернуться восвояси, те уже были далеко в степи, а те, кто были менее расторопные или попросту чересчур отяжелили себя награбленным и не успели сбежать, нашли себе могилу на Русской земле. В начале октября, как и год назад, братья Владимир Мономах и Ростислав встретились. Как и в прошлом году, когда Мономах спасал Ростислава и свою родную Переяславскую землю, Владимир вместе со своей дружиной с неделю отдохнул на родной земле и вернулся домой. Вновь в Чернигове уже ждал гонец от отца из Киева. Заехав домой к жене и детям всего на два дня, Мономах распустил дружину по домам и поехал к отцу в Киев.

В этот октябрьский визит Мономаха в Киев его отец, выслушав подробности похода в Переяславские земли, а после огорчившись разорению родного Переяславля, отпустил Мономаха домой в Чернигов. В ноябре Мономах не ездил в Киев и отдыхал в своем уделе в кругу любящей семьи. Владимир не сомневался, что стоит наступить декабрю, и гонец от отца будет тут как тут. Не ошибся Мономах – и в декабре поехал в Киев к отцу.

В этот приезд Мономаха в Киев Всеволод был неспокоен. Великий князь рассказал сыну, что тревожные новости приходят из земли вятичей. Услышав о вятичах, Владимир сразу же вспомнил, как впервые шел на княжение в Ростов сквозь их землю. Тогда ему было всего 13 лет. Он был еще совсем юным, неопытным мальчиком. Сколько всего произошло в его жизни с тех пор! Помнил Мономах этих суровых лесных жителей. Помнил он и те выводы, которые тогда сделал для себя, как поделился ими с Твердиславом. Еще совсем юным Владимир понял, что эти люди страшны и суровы лишь на первый взгляд. Если к ним относиться с душой и с любовью, то они будут такие же отзывчивые и добрые. Всеволод рассказал Мономаху, что люди стали жаловаться на управление в самом Ростове и на то, что какие-то лихие люди сколотили банды и стали нападать на путников в тех местах. Заканчивал Всеволод свой рассказ тем, что Владимиру Мономаху надо туда поехать и навести порядок. Хотя в земле вятичей и нет опустошительного нашествия половцев, Всеслава, тревожных князей из Тмутаракани, но все же с происходящим в тех краях надо разобраться, и именно ему. Владимир понял свою задачу. На другой день Мономах простился с отцом и уехал к себе в Чернигов. По дороге домой Владимир обдумал все, что ему рассказал отец, и определился для себя с планом действий.

Прибыв в Чернигов, Мономах собрал своих воевод и поведал им все, что стало известно из рассказа отца. Владимир решил, что в земле вятичей, и в частности в Ростове, нужна не военная сила, а мирное восстановление справедливости. А поймать шайки разбойников не составит труда. Поэтому Мономах брал с собой в этот поход лишь часть дружины, и возглавлял ее Лучезар. Остальное свое войско князь вверял в управление Ставру, а на контроле всех хозяйственных дел в княжестве во время своего отсутствия Владимир оставлял Ратибора.

Через неделю, в декабре 1081 года, Мономах и Лучезар выступили в поход в земли вятичей.

Шли долго. Останавливались во многих селах и деревнях. Владимир расспрашивал местных жителей, как им здесь живется, что происходит в округе. Постепенно стала складываться общая картина. По прибытии в Ростов Мономах уже отчетливо понимал, в чем кроется корень всех злоключений земли вятичей, а точнее, даже не в чем, а в ком. Жители Ростова подтвердили догадки Владимира.

В Ростове и в земле вятичей в то время долгие годы правил великокняжеский наместник по имени Берендей. Когда Берендей был в Киеве, он исправно нес службу при великом князе и положительно зарекомендовал себя. Приехав править в столь отдаленный город, Берендей изначально был не в восторге от суровых местных жителей и от того, что судьба закинула его в эти дремучие леса. Однако со временем Берендей в Ростове обжился, и ему стало казаться, что не так уж и плохо, что он является великокняжеским наместником в этих местах. Дальше – больше. И через год-другой наместник Берендей и вовсе решил, что до Бога высоко, до великого князя далеко и он может творить что ни попадя. Распоясавшись окончательно, Берендей и вовсе стал творить открытые беззакония над местными жителями. Люди начали жаловаться на наместника великому князю. Тот в письмах спрашивал у своего наместника: «В чем дело?» Конечно, Берендей ссылался на своенравие вятичей и перекладывал всю вину на местных жителей. Во время межкняжеских распрей, половецких набегов и других постоянных передряг великому князю все не удавалось полностью разобраться с проблемами в землях вятичей. А там обстановка постепенно накалялась. Проблемы и несогласия росли как снежный ком. Незаконно обиженные Берендеем люди, не найдя помощи в лице великого князя, стали уходить из города. В скором времени жить многим из них стало не на что, и они стали сколачивать банды для грабежа местных жителей и проезжих купцов. Одну из таких банд, отличавшуюся особой жестокостью, возглавили некий Ходота и его сын. По словам местных жителей, банда Ходоты обитает в районе Корьдна.

От имени своего отца, великого князя Всеволода Ярославича, Мономах отстранил Берендея с поста наместника и отправил его на суд в Киев. Новым наместником в Ростове Мономах назначил справедливого, опытного в хозяйских и управленческих делах, энергичного пятидесятилетнего боярина по имени Василий. Он был невысокого роста, плотного телосложения, с сильно поседевшей русой головой и с длинной, широкой бородой. И уже вместе с ним и Лучезаром долго и кропотливо стали разбираться в проблемах. Наладив порядок в самом Ростове и его окрестностях, князь Владимир оставил управлять нового великокняжеского наместника и вместе с дружиной двинулся к Корьдну, где разбойничала банда Ходоты и его сына. Но поймать их князю не удалось. Местные жители рассказали, что Ходота, услышав о приближающейся опасности, увел свою банду куда-то глубоко в глухие леса. Приближалась весенняя распутица. Мономах решил возвращаться в Чернигов, надеясь на то, что новый наместник наведет порядок в землях вятичей. В марте 1082 года Мономах, Лучезар и дружина вернулись в Чернигов. Обняв жену и детей, выслушав доклады от Ратибора и Ставра о делах в Черниговской земле и о событиях, которые произошли, пока князь ходил по глухим лесам, на следующий день Мономах поехал к отцу в Киев, чтобы рассказать о своем походе в землю вятичей.

На Руси, на радость всех ее жителей, воцарился долгожданный мир. Мономах по-прежнему каждый месяц или максимум один раз в два месяца ездил из Чернигова в Киев. Летом 1082 года у Владимира и его жены Гиты родился четвертый сын, которого назвали Ярополк. Счастливый муж и многодетный отец старался ежедневно уделять время семье. Дети подрастали. Старшему сыну, Мстиславу, исполнилось уже 6 лет, второму сыну, Изяславу, было уже почти 5. По заведенной старой традиции оба княжича уже прошли церемонию посажения на коня, и, несмотря на, казалось бы, еще совсем юный возраст, они под чутким руководством своих дядек-пестунов уже постигали воинское мастерство и азы управления уделом. Их отец прекрасно понимал, что не за горами тот день, когда его сыновья начнут покидать родительский дом и разъедутся на самостоятельные княжения. А пока любящий и любимый Владимир наслаждался редкими моментами спокойной семейной жизни.

С осени снова стали поступать тревожные вести из земли вятичей. Ходота опять дал о себе знать. Новый наместник Василий, которого Мономах оставил в Ростове, так и не смог поймать банду. Поначалу все ограничивалось грабежами, которым подвергались незащищенные путники. Потом аппетиты Ходоты и его банды стали расти. Присущее прежде в банде чувство вседозволенности сменилось уверенностью в безнаказанности. Великий князь Всеволод Ярославич требовал от ростовского наместника жестких мер. Василий активизировал действия по поимке банды и главаря. Ходота тоже оказался не из робкого десятка, поэтому не собирался сидеть и ждать своей печальной участи. Улучив удачный для себя момент, когда наместник в сопровождении нескольких вооруженных людей охотился вблизи Ростова, банда Ходоты напала на Василия и его людей. Всех перебили. Эта новость повергла в ужас весь Ростов, а Ходота, его сын и их единомышленники бросились во все тяжкие. По всей Ростовской земле закипели грабежи, насилия и убийства. Анархия и безвластие, как пожар, стремительно охватили всю землю вятичей.

Великий князь Всеволод Ярославич был поражен столь дерзким вызовом его власти. Бывало, что наместники гибли при различных обстоятельствах, но от рук банды грабителей – Всеволод не припоминал. Само собой, срочно поскакали гонцы за сыном в Чернигов. Всеволод не сообщал подробностей дела, но требовал Владимира прибыть немедленно. Мономах понимал, что что-то где-то случилось. Осталось только прояснить, что и где именно. Как и всегда, без отлагательств, Владимир помчался в Киев. Подробности произошедшего в земле вятичей возмутили Мономаха. Отец был прав: нужно идти в эти дремучие леса и с корнем вырвать стремительно распространяющуюся заразу в лице бандитов, подобных Ходоте и его сыну.

Мономах вернулся в Чернигов. Объявил дружине о новом походе. На этот раз к выдвижению готовились по всем правилам войны. Все понимали, что теперь уже речь идет не о нескольких грабителях, а о вооруженном, хорошо организованном отряде, численность которого была неизвестна. В этот поход Мономах во главе дружины брал с собой сурового Ставра. Ратибор оставался командовать дружиной в Черниговской земле, а Лучезар брал на себя все хозяйственные дела Черниговского княжества на время отсутствия своего князя.

Наступила зима. Вышли из Чернигова. Пока было мало снега и мороз не сильно сковывал движение, дошли до Ростова. Там узнали все подробности происходящего в их краях. От местных жителей стало известно, где может находиться эта банда. Таких мест было несколько. Разбойники постоянно меняли свое местонахождение. Мономах разделил дружину. Часть возглавил лично, а другую часть поручил Ставру. Январь и февраль прошли в поисках. Все тщетно. Банда хорошо ориентировалась в здешних местах и потаенными тропами всегда уходила от преследования. Мономах и вся его дружина уже устали от этих постоянных слежек и погонь. На поле боя, когда враг стоит против тебя, и то было легче. Метровые сугробы и лютые морозы усложняли поиски. Владимир не сдавался. Он решил для себя и объяснил всей дружине, что эту проблему нужно решить раз и навсегда, а не то эта зараза, как эпидемия, может перекинуться и на другие земли, ввергнув всю Русь в разбои и хаос. Мономах и Ставр собрали своих воинов в Ростове. Нужно было несколько дней согреться и набраться сил. Вечером разошлись по домам. Рано утром Мономаху принесли вести, где может находиться Ходота и куда он собирается уйти в ближайшие дни. Медлить было нельзя. Князь срочно собрал дружину. Сам со своим отрядом помчался в то место, где сейчас должен был находиться Ходота. Ставра с другим отрядом отправил туда, куда банда собиралась в скором времени перейти. Мономах умчался первый. Ставр повел свой отряд через час после князя.

Отряд Мономаха прискакал к той деревне, где надеялся поймать Ходоту. Деревню окружили, чтобы никто не смог сбежать в лес. Но… опять опоздали. Ходоты и его банды здесь не было. Мономах огорчился. Приближалась весна, распутица. Скоро нужно было возвращаться в Чернигов или оставаться здесь до наступления лета. Всем было ясно, что с приходом весны в этих дремучих лесах видимость сократится до минимума. Тогда шансов поймать бандитов станет еще меньше, чем сейчас. Князя раздражало, что он с дружиной всю зиму потратили впустую. И если сейчас уйти, то еще целый год бандиты будут лютовать в этих краях, а там могут и еще куда-нибудь перейти. Или еще хуже: как известно, дурной пример заразителен, и на разбойничий путь Ходоты решат встать другие люди. Это серьезная проблема. И решать ее нужно было раз и навсегда, и чем скорее, тем лучше. Обойдя всю округу и не обнаружив бандитов, Мономах пошел к тому месту, куда Ходота собирался двинуться дальше и где его мог поймать Ставр. И там неудача. Местные жители сказали, что Ставр с отрядом не дождались здесь бандитов и ушли их искать в неизвестном направлении. Делать нечего, Мономах пошел обратно к Ростову. В городе Ставра не было. Прошло три дня, а воевода по-прежнему в Ростов не возвращался. Наконец вечером четвертого дня Мономаху доложили, что Ставр с отрядом на подходе к городу. Князь обрадовался хотя бы тому, что с отрядом и воеводой не случилась никакая беда. При первом появлении Ставра с дружиной Мономах увидел, что их лица чем-то довольны, но посторонних среди них не было. Ни людей из банды, ни Ходоты, ни его сына пленными не вели.

– Здрав будь, княже, – как из трубы рявкнул Ставр. – Домой пора собираться, – улыбнувшись, добавил воевода.

Мономах вопросительно смотрел на Ставра. Богатырь любя потрепал по холке своего мамонта:

– Стой, что ли, Яблочко, приехали.

Ставр спрыгнул с коня с таким шумом, будто десятипудовый мешок песка скинули с крыши дома. Воевода неторопливо присел на ступенях княжеского крыльца.

– Поймали мы лиходея проклятого, – с улыбкой сказал Ставр. – Дак он, бестия, все не прост оказался. Пришли, значит, мы в то место, куда, княже, отправлял ты нас, а его там нет. Я дозор отправил. Нет, говорят. Ну, дозорные молодцы у меня, проворные. Они одного из банды этой все-таки умудрились выловить. Прихворал он, бедолага, да в деревне остался подлечиться. Вот мои лекари, – Ставр улыбнулся, – и взяли его за что полагается, – снова улыбнулся воевода. – Притащили его ко мне. Мы, значит, с Яблочком к нему поближе подошли, да как-то получилось, что Яблочко ему на ногу встал и стоит, любезный. – Ставр кивнул головой на своего коня. – Хворый-то этот, что из шайки Ходоты-то, как залепетал, как заверещал, бедолага, да так нам все помыслы Ходоты и выдал: «Ходота, – говорит, – хоть и хитрый, а жадность в нем все равно берет свое. Вы, верно, его здесь ждали, да только не дошел он до вас, потому что проведал он, что купец богатый недалеко идти будет, вот и кинулся его грабить, ни грамма золота мимо своих рук не пропустит Ходота». Ни грамма золота, говоришь, не пропустит, смекнул я. «А как он узнает об этих купцах?» – спросил я этого хворого соловья. «Да у него в каждой деревне есть доверенные люди, они ему и доносят». Я спросил его, знает ли он этих людей, и для пущей убедительности слегка поджал его вторую ногу своим копьем. Тут он мне за всю округу все и поведал. Вот, думаю, жадность тебя и погубит, Ходотушка треклятый.

Я с отрядом – на коней, говоруна этого с собой прихватили на всякий случай. Жителям той деревни всем видом показал, что пошел на Ростов, а сам петлю дал и в противоположной стороне вышел. Подошел к очередной деревне, у своего нового говорливого знакомца узнал, кто там является доверенным человеком Ходоты, и отправил без лишнего шума за ним своих ребят. Скоро этот бедолага в одном исподнем дрожал возле меня. Наверное, его Яблочко испугал, – усмехнулся богатырь. – Побеседовали мы с ним по душам, так он почти без слов меня понял и сам вызвался помочь. Помчался он к Ходоте и нарисовал картину, где богатый купец на следующий день будет идти. Ходота – молодец, не подвел. Позарился на чужое добро и со всей своей сворой сломя голову помчался за золотишком. Мчится он, значит, ладони потирает да карман похлопывает. Чует, вот-вот ему счастье привалит. А тут вот незадача. Перед ним не золото, а Яблочко мой, да и я с Яблочком ненароком там же оказался. Ребятишки-разбойнички хотели было кто куды ноги делать, да орлы мои промерзли уж все, ожидая их. Быстренько молодцы мои согрелись, а разбойничкам тем тут же век и вышел. Смотрю я, Ходота, родимый. Живучий оказался да удачливый, так у березы огромной и притаился. Сидит, вздрагивает отчего-то. Наверное, все-таки, княже, Яблочко страшненько стал в этом походе выглядеть, раз уж второго человека подряд испугал. Может, гриву ему как заплести? Глядишь, красивше станет. А, княже? – Ставр рассмеялся.

– Так где Ходота-то? – спросил Мономах.

– А-а-а… Забыл я совсем. Прости, княже. В голову мысли полезли, как Яблочко с плетеной гривой будет выглядеть. – Ставр снова рассмеялся. – Ну так вот. Смотрю я на эту березу, такая она красавица – толстая, снизу кора почти вся черная и потрескалась в крупные, извилистые морщинки, а выше так белым-бела, веточки такие густые и так же, как у ивы, почти земли касаются. Вот бы, думаю, июльским знойным деньком в тени этой красавицы часок-другой вздремнуть. Голову ниже опускаю – Ходота там сидит. А я уж и забыл про него. Так мне эта березушка люба стала. Как-то дернулся резко на свою беду Ходота этот. Мечом брякать попытался, оскалом волчьим испугать хотел… Кого только он этими шалостями пугать взялся? Не пойму. Сжалился я над ним. Подарок сделал. Ту самую березушку. Ну как, не всю, конечно. Молодцы мои выбрали сук потолще да и связали их воедино. Мы домой поехали, а он там остался висеть, в глуши лесной, чтобы людей добрых больше не пугал и не обижал.

Мономах нахмурился:

– Скор ты, воевода, до суда-то.

– Не серчай, княже. Разве этот душегуб и лиходей на веревку себе не награбил? Да за две зимы не набегались мы так, чтобы сук ему потолще подарить? Поделом ему, лиходею. Пусть земля Русская в мире живет.

– И то верно, – согласился Мономах.

Отдохнув пару дней в Ростове и оставив там нового сорокалетнего, грамотного наместника Андрея, Мономах повел дружину домой, в Чернигов.

По устоявшейся традиции Владимир пробыл дома с женой и детьми всего один день, узнал от Ратибора и Лучезара, как обстояли дела в Черниговском княжестве и во всей Руси за время его длительного отсутствия, а потом поехал к отцу в Киев.

Увидев Владимира, Всеволод Ярославич бросился обнимать сына. Было видно, как стареющий отец истосковался по своей надежде и опоре. Сели обсудить дела в землях вятичей. Мономах подробно рассказал отцу о тяжелом зимнем походе. Всеволод похвалил сына и дружину за их труды и обещал щедро наградить. Казалось бы, все трудности позади и на какое-то время можно выдохнуть и расслабиться. Но Мономах читал тревогу в глазах отца. Не успел Владимир спросить, что не дает покоя ему, как Всеволод не вытерпел и выплеснул из себя:

– Князь Олег Святославич вернулся на Русь и захватил Тмутаракань.

Отец и сын замолчали. Оба понимали, что с появлением этого амбициозного князя мир на Руси в очередной раз рухнул, не успев полноценно установиться.

«Что теперь он предпримет? – думал Мономах. – Как поведет себя?»

Всеволод встал, заложил руки за спину и стал ходить из стороны в сторону. Было видно, что на душе у великого князя неспокойно. Да и как тут успокоишься? Когда не успеваешь потушить один пожар, а уже вот-вот вспыхивает другой.

– Подождем, отец, – обратился Мономах к Всеволоду. – Даст Бог, он образумился и стал спокойнее. Не будем его трогать, пусть сидит в Тмутаракани. Если же он начнет переговоры какие вести или войско решит собирать для похода, там и будем предпринимать соответствующие меры.

Пробыв около четырех лет в Византии, князь Олег Святославич женился там на девушке из аристократического византийского рода Феофании Музалон. Из знатного русского пленника после такой выгодной для него свадьбы князь Олег сразу же превратился в свободного человека, у которого благодаря новым родственникам в Византии появилось немало покровителей. Олег не стал откладывать дела всей своей жизни в долгий ящик и при первой же возможности, поймав попутный ветер своей судьбы, вместе с супругой на всех парусах двинулся на Русь.

Прибыв в Тмутаракань, князь Олег без труда занял этот город и стал единоличным правителем всего Тмутараканского княжества. Утвердившись в городе, первым делом Олег жестоко отомстил пленившим его четыре года назад хазарам и всем тем, кого сам считал виновным в гибели своего брата Романа. Далее, несмотря на то что вся Русь затаилась в ожидании новой кровопролитной войны, которую, как все считали, сразу же развяжет Олег, князь обманул их надежды. Он тихо и мирно правил у себя в Тмутаракани, не выказывая никакой агрессии ни по отношению к Киеву, ни к Чернигову, ни к кому на Руси. На первый взгляд, все должны были обрадоваться такому поведению буйного князя Олега Святославича. Но на самом деле все, начиная с великого князя, считали, что это затишье перед бурей.

Всеволод в это время еще чаще стал вызывать Мономаха из Чернигова. Он отвлекал Владимира и от хозяйственных дел в своем уделе, и от любимой семьи, в которой к тому времени на свет появился пятый сын Вячеслав.

Тем не менее опасения по поводу Олега странным образом не подтвердились. Он так и продолжал спокойно княжить у себя в Тмутаракани.

В хозяйственных хлопотах, семейных заботах и постоянных поездках в Киев тихо и безмятежно проходило время черниговского князя Владимира Мономаха.

В 1084 году Пасха пришлась на 31 марта. На этот светлый праздник собралось в Киеве у великого князя Всеволода Ярославича много гостей. Приехали сыновья из Чернигова и Переяславля, приехал и правивший в это время во Владимире-Волынском князь Ярополк Изяславич, племянник Всеволода. Все радовались, устраивали пиры, отмечали праздник, беззаботно проводили время. Тем временем враг не дремал. Два других племянника Всеволода, Рюрик и Володарь Ростиславичи, которые жили на Волыни близ Ярополка Изяславича, воспользовались отсутствием этого князя и захватили его стольный город Владимир-Волынский. Эти тревожные новости омрачили самого великого князя Всеволода Ярославича и всех его гостей. Всеволод сразу отправил Владимира Мономаха наказать смутьянов, ослушавшихся его воли, выгнать братьев Ростиславичей из Владимира-Волынского и вернуть город Ярополку.

С торжеств в Киеве Мономах помчался за своей дружиной в Чернигов. Времени на сборы много не потребовалось. За последнее время сам Мономах и вся его дружина уже привыкли находиться практически в постоянной готовности немедленно выйти в поход. Так случилось и на этот раз. Мономах во главе своего войска двинулся восстанавливать справедливость во Владимире-Волынском. Новости о том, что идет неминуемое наказание, скоро прилетели в захваченный город. Дерзкие братья решили не рисковать и, завидев приближение Мономаха с дружиной, бросили добычу и бежали из города. Обиженный на братьев Ростиславичей Ярополк ехал вместе с Мономахом. Жители Владимира-Волынского открыли ворота и встретили Мономаха и Ярополка как своих законных правителей. Мономах оставил Ярополка в городе, а сам погнался за мятежными братьями Ростиславичами. Рюрик и Володарь побежали к городку Микулину, Мономах шел за ними. Но и в Микулине дерзкие мятежные братья не решились ни дать бой Мономаху, ни встретиться с ним для мирных переговоров и побежали дальше за Микулин. Мономах ходил за Микулин, но не настиг беглецов. Братья затаились в Польше. Владимир пошел домой. На обратном пути Мономах снова заехал во Владимир-Волынский и успокоил Ярополка тем, что он дерзких мятежников загнал далеко и что Ярополк может спокойно править в своей волости. Сам же Мономах по традиции пошел сначала в Киев рассказать все о походе своему отцу, великому князю, а из Киева князь вместе с дружиной, целые и невредимые, вернулись домой в Чернигов.

Не успел Мономах обнять жену и детей, как к нему примчался гонец от младшего брата из Переяславля. Ростислав сообщил Владимиру, что половцы захватили в Переяславской земле городок Горошин. Тут же Мономах собрал свою дружину в кулак и помчался выручать жителей Переяславского княжества. Часть грабительского половецкого войска была разбита у стен Горошина. Другая часть еще до прибытия Мономаха бежала. Владимир погнался за убежавшими половцами. Он настигал небольшие разрозненные группы кочевников и уничтожал их на месте. Те, которым удалось уцелеть, бежали от князя далеко, за реку Хорол. Изгнав все половецкие шайки из Переяславской земли, Мономах пошел к своему родному городу Переяславлю. Отдохнув пару дней у брата Ростислава, Владимир повел дружину в Чернигов. А в Чернигове, как обычно, на крыльце княжеского терема Владимира Мономаха уже ждал гонец от отца. Переночевав дома, наутро Мономах помчался к отцу. К счастью, в Киеве было все спокойно, и отец звал своего старшего сына расспросить о случившемся в Переяславском княжестве. У отца Владимир побыл три дня и уехал к себе в Чернигов, к жене Гите и детям, по которым любящий и любимый муж и отец уже истосковался.

Два месяца князь Владимир Мономах провел дома с семьей и в хозяйственных хлопотах. По меркам последнего времени это уже можно было считать роскошью. Мономах сам подшучивал, что если бы не любимая охота, на которой князь упражнялся в искусстве владения оружием не менее усердно, чем в бою, то он бы уже и меч разучился в руках держать.

Владимир Мономах был страстным охотником. Позднее он напишет в своем «Поучении»: «А так трудился я на охотах, пока в Чернигове сидел: коней диких своими руками связал в пущах десять и двадцать, живых коней, помимо того, что, разъезжая по равнине, ловил своими руками тех же коней диких. Два тура метали меня рогами вместе с конем. Олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, а другой рогами бодал. Вепрь у меня на бедре меч оторвал; медведь мне у колена потник укусил; волк на бедра ко мне вскочил и вместе с конем меня повалил».

В августе из Смоленска прискакал гонец. Печальная участь, которая постигла все Смоленское княжество вместе с этим прекрасным городом, преподнесла слишком горький урок. Тогда Мономах строго-настрого приказал следить за всем, что происходит в Полоцком княжестве. Гонец сообщил Мономаху, что полоцкий князь Всеслав вновь зашевелился в своем логове и готовит очередной опустошительный поход. Рано утром Мономах мчался в Киев и вечером уже был у отца. В это же время у великого князя Всеволода Ярославича гостил половецкий хан Багубарс. Мономах рассказал отцу, что князь Всеслав готовится снова испепелить русские земли. Владимир предлагал не медлить и выступать против Всеслава в поход.

– Князь Всеслав, – вмешался в разговор отца с сыном хан Багубарс. – Он – полоцкий князь, я – половецкий хан; он хитрый и коварный, я тоже не промах. У нас много общего, – улыбнулся Багубарс. – Как говорится, с волками жить – по-волчьи выть. Да, Всеволод Ярославич? – обратился хан к своему зятю.

Князья задумались над словами хана.

– Возьми в поход моих людей, – неожиданно предложил хан, – они не уступают полоцкому князю.

Мономах смутился. Всеволод задумался и чуть погодя охотно принял предложение тестя. Утром Мономах уехал в Чернигов готовить дружину к походу против Всеслава, вслед за князем из Киева в Чернигов двинулось и половецкое войско. Прибыв к себе в город, Владимир собрал воевод, рассказал про предложение половецкого хана и про то, что отец распорядился в этот поход идти вместе со «своими погаными».

– Что тебя смущает, княже? – басом начал разговор Ставр. – Пусть идут. Где надо, мы их в узде удержим, и они не обидят Русскую землю. А при встрече с Всеславом пусть соревнуются в своей хитрости и коварности, о которых говорил хан Багубарс. Только кроме хитрости, еще воинское мастерство понадобится, да кровь людская в изобилии будет орошать землю. Вот пусть эти хитрецы и пускают друг другу кровь. А твоя, княже, дружина все целее будет, – улыбнувшись, закончил свою речь воевода.

Владимир согласился с доводами Ставра. Через пару дней выступили в поход против Всеслава. Мономах не пустил половцев идти одних, он разделил свою дружину пополам. Во главе войска шел сам князь Владимир, за ним часть его дружины, далее шли половцы, а за ними на своем Яблочке, как пастух над овцами, возвышался Ставр, возглавлявший вторую часть княжеской дружины. Таким построением Мономах лишил хоть и «своих поганых», но все же половцев возможности грабить земли, по которым они проходят.

Подошли к Смоленску. Былого пышущего красотой и изобилием города не было. Люди хоть и старались восстановить прежний уровень жизни, но все равно невозможно сделать за несколько лет то, что строилось и наживалось веками. Тем не менее стук плотницких топоров радовал слух куда больше, чем лязг оружия. Мономах был доволен, что успел опередить Всеслава. Разведка сообщила Владимиру, что полоцкий князь еще не собрался с силами для похода. Дружина у него небольшая, и поэтому Всеслав вместе с войском находится у себя в уделе. На всякий случай Мономах прошел во главе войска до границы между Смоленским и Полоцким княжествами. Вражеского войска действительно нигде не было. Сегодня жизнь была вне опасности. Мономах хотел возвращаться, но его воеводы выступили против.

Начал разговор все тот же воинственный Ставр:

– Княже, надо идти дальше. То, что мы показали силу, не испугает Всеслава – полоцкий князь не из пугливых. Имея у себя в распоряжении войско, он не затворится в своих владениях. Он хищник. Стоит нам уйти, и Всеслав в очередной раз нападет. Если не на Смоленскую землю, то на Новгородскую. Так было уже не раз. Вспомни, сколько раз мы за ним приходили сюда. Вспомни те горести, какие он постоянно приносил жителям Новгорода. Вспомни Смоленск, который уже не восстановить никогда в той красоте и величии, в которых он был. Вспомни весь люд простой, который Всеслав так щедро угощал бедами и страданиями. Если сейчас мы уйдем, то не сегодня так завтра Всеслав повторит свой набег. Как после этого, княже, ты посмотришь людям в глаза? Зная, что мог, а все же не уберег их от беды. Как уснуть ты сможешь с этими мыслями? Всеслав – хищный зверь. Надо идти к нему в логово, и если не убить, то как минимум вырвать ему зубы. Надо идти дальше, княже, и разбить Всеслава.

Мономах задумался. Ставр говорил правду. Останавливало Владимира другое. Черниговский князь привык отражать нападения, а тут получается, как будто он сам нападает. Не мог переступить через эту незримую черту Мономах, но людей нужно обезопасить. Всеслав на самом деле представляет угрозу. Причем он самая большая и кровожадная угроза на всей Русской земле. Мономах все решил. Сам он не пошел нападать на Всеслава, но дружину свою вручил под управление Ставру и ради будущего спокойствия на Руси разрешил поход против полоцкого князя. Сам же Мономах вернулся в Смоленск и занялся хозяйственными делами всего Смоленского княжества.

Прошло две недели. Дружина Мономаха во главе с воеводой Ставром и войско половецкого хана вернулись из похода в Смоленск. Воевода рассказал своему князю, что Всеслав встретил их у Минска. Был ожесточенный бой. «Чародей», как иногда звали Всеслава, пытался спастись внутри города. Бой перекинулся на городские улицы. Случился пожар. Минск был сожжен, а все перебиты.

Со слезами на глазах слушал этот рассказ князь Владимир. Он понимал, что этот поход был нужен во благо будущего спокойствия. Жаль ему было очередных невинных жертв, жаль сожженного многострадального Минска.

Из Смоленска пошли обратно домой. Минуя Чернигов, Мономах во главе дружины довел войско половецкого хана до границы Руси и дикой степи. Оттуда князь отправил дружину домой, в Чернигов, а сам по привычке поехал к отцу в Киев, рассказать о том, что спокойствие на границах с Полоцким княжеством восстановлено и какой ценой достигнуто это спокойствие.

Через неделю Мономах вернулся из Киева домой в Чернигов. Окружавшие его в постоянных походах опасности и человеческие страдания заставляли князя смотреть другими глазами на мирную жизнь. Многократно возрастала цена тишины и спокойствия. Мономах хотел хотя бы на короткий миг обнять свою семью и безмятежно раствориться в любви жены и детей. Проведенные короткие промежутки времени в кругу любящей и любимой семьи давали силы и энергию князю Владимиру Мономаху. Сила, непоколебимая твердость духа, решительность, спокойствие и рассудительность очень нужны были Мономаху в этой войне. Войне, которую вел князь во благо мира и спокойствия на всей Русской земле.

В очередной раз не получилось у Мономаха продлить удовольствие нахождения в кругу семьи. Гонец из Киева передал приказ отца срочно прибыть к нему. Мономах помчался на помощь отцу, хоть в этот раз без дружины, и эта помощь была не делом, а словом. В Киеве Всеволод встретил сына весь в слезах.

– Что случилось? – спросил Владимир отца.

– Конца и края нет моим напастям, – всхлипывая, начал Всеволод. – Большая семья – это хорошо. Только вот хорошо, когда эта семья не только большая, но и, самое главное, дружная. А у меня что? Такое ощущение, что у меня не семья, а шайка разбойников. Было у меня пять братьев. Каждому из них Бог дал сыновей. Так вот теперь братьев моих нет, а сыновья вместе со своими проблемами не устают напоминать о себе. Вот смотри, сын мой, – Всеволод присел, – какая у нас большая и очень недружная семья.

Старший среди братьев был Владимир Ярославич. Какое от него неспокойное потомство пошло. Сын, Ростислав Владимирович, бунтовал, захватил Тмутаракань, там и сгинул. Он, в свою очередь, оставил трех своих сыновей: Рюрика, Володаря и Василько. Что теперь делают эти Ростиславичи? – задал вопрос Всеволод. И сам же на него ответил: – Правильно. Бунтуют. Два старших из них, Рюрик и Володарь, этой же весной захватывали Владимир-Волынский, и ты прогонял их. Василько еще не дал о себе знать, просто потому что еще недостаточно окреп. Подожди, придет время, и он проявит себя.

Второй из братьев – Изяслав Ярославич. Как сам брат настрадался за свою жизнь, так и детям его нелегкая доля выпала. Вот берем сыновей Изяслава. Мстислав-Бес погиб. Ярополка по весне из Владимира-Волынского прогоняли все те же Ростиславичи. Теперь Ярополк постоянно досаждает мне жалобными письмами с Волыни. Святополк, слава Богу, мирно княжит в Новгороде, пока позволяет это делать неспокойный его сосед Всеслав Полоцкий.

Третий из братьев – Святослав Ярославич. Его сын Глеб правил в Новгороде. За обиды и конфликты новгородцы прогнали его с княжения. Бежал он невесть куда, да и погиб в какой-то непонятной стычке. Роман – мятежник. Привел половцев на Русь, от них же и сложил свою буйную голову. Олег княжил бы себе спокойно во Владимире на Волыни и бед не знал бы. Так нет, мало ему стало. Чернигов захотел. Взбунтовался. Бежал в Тмутаракань. Половцев на Русь привел. Проиграл. Не смирился. Опять бежал. Затеял конфликт с тмутараканскими хазарами. Пленили его эти хазары и сослали в Византию. Умудрился там жениться, да не на ком-нибудь, а на девушке из знатного рода. Вернулся на Русь. Слава Богу, сидит сейчас спокойно у себя в Тмутаракани. Может, одумался. Давыд набожный и миролюбивый. Ярослав совсем мал.

Два младших моих брата, Игорь и Вячеслав, хоть и умерли совсем молодыми, однако потомство успели оставить. К сожалению, этому потомству тоже спокойная жизнь не мила.

Сын брата моего, Вячеслава Ярославича, князь Борис, поднял бунт вместе с Олегом Святославичем, привел на Русь половцев и погиб в бою.

И последний мой племянник, сын Игоря Ярославича, князь Давыд Игоревич, тоже дал о себе знать. Ему, как и другим, спокойно не живется. Из-за него я тебя и вызвал, сын мой.

Так вот, этот мой племянник Давыд Игоревич, вместо того чтобы княжить спокойно и добро наживать, уподобился хищнику. Он не нашел ничего лучшего и сколотил шайку подобных ему алчных прохвостов. Дружиной я не могу их назвать. Вместе с этой шайкой Давыд пошел к Днепровским порогам в то место, где купеческие караваны вытаскивают из воды на сушу, напал и ограбил греческих купцов, возвращавшихся из моего и из Смоленского княжеств.

Мономах презрительно усмехнулся, узнав про выходку своего двоюродного брата.

– Я отправил гонца к этим разбойникам и приказал, чтобы Давыд вместе со своей бандой немедля явились ко мне. Не суждено было брату, покойному Игорю Ярославичу, воспитать сына, так я его воспитаю. Так воспитаю, что другим неповадно будет.

Мономах улыбнулся запальчивости отца.

– Если же не послушает Давыд моих гонцов и не явится, тогда прикажу тебе, сын мой, идти с дружиной против этих разбойников, подобно тому как ты ловил банду Ходоты в земле вятичей.

Отец с сыном еще побеседовали, и на другой день Мономах поехал к себе в Чернигов. Они договорились, что если гонцы принесут отказ от Давыда или Давыд появится в Киеве, то Всеволод известит об этом сына.

Через пару недель Давыд Игоревич принес свою повинную голову в Киев. В это же время к великому князю приехали каяться и просить прощения другие мятежники – Рюрик и Володарь Ростиславичи. Всеволод вызвал из Чернигова сына. Мономах прибыл к отцу. Виновные в своих мятежах, грабежах и хищничестве, три молодых князя сидели, опустив головы. Они молчаливо соглашались с упреками, которыми щедро на них посыпал Всеволод Ярославич. Мономах молчал. Хмурясь, он пристально наблюдал за каждым из трех смутьянов. Давыд Игоревич, Рюрик и Володарь Ростиславичи каялись, признавали свою вину. Провинившиеся князья обещали впредь жить в любви и мире со всеми и вести себя тише воды и ниже травы. Покаянные речи молодых князей смягчили сердце разгорячившегося великого князя. Всеволод сменил гнев на милость. Давыду Игоревичу он дал в управление город Дорогобуж, а братьям Ростиславичам – город Перемышль. Еще раз предупредив, что в случае ослушания кара их постигнет стремительно и неизбежно, великий князь отпустил молодых князей по своим городам.

Мономах пробыл у отца несколько дней. Было видно, что Всеволод доволен счастливым завершением очередной ссоры, и мир утешил не только всю Русь, но и душу стареющего великого князя. Владимир, уехав к себе в Чернигов, оставил отца в приподнятом настроении духа. Да и сам Мономах был рад тому, что на этот раз удалось обойтись без никому не нужных жертв и в числе редких исключений получилось договориться словами, не применяя орудия.

Уже в следующем месяце тревога в очередной раз посетила великокняжеские покои в Киеве и не преминула раздаться эхом в Чернигове. Всеволод срочно вызывал сына к себе.

Вновь ситуация накалялась на Волыни. Княживший во Владимире-Волынском Ярополк Изяславич, тот, кого только этой весной Мономах спасал от Рюрика и Володаря Ростиславичей, решил объявить войну великому князю. Ярополка не устраивали его новые соседи: Давыд Игоревич и братья Ростиславичи, которых Всеволод отправил княжить в те же края, где правил и сам Ярополк. Амбиции князя Ярополка пытались охватить всю Волынь и Червенский край, поэтому он не хотел никого терпеть в тех краях и, обидевшись, решил прибегнуть к помощи поляков для похода на Киев.

Великий князь Всеволод Ярославич не стал ждать, когда Ярополк соберет силы, и отправил против неблагодарного мятежного племянника своего старшего сына Владимира Мономаха. В помощь сыну Всеволод давал и свою великокняжескую дружину. Мономах, велев киевлянам выступать к Владимиру-Волынскому, сам умчался в Чернигов за своей дружиной.

Появление Мономаха во главе войска оказалось столь стремительным, что Ярополк бежал из Владимира-Волынского в Луцк. Мономах двинулся с дружиной к Луцку. Ярополк бросил в Луцке мать, жену, дружину и все свое имущество, а сам уехал в Польшу. Город сдался Мономаху без боя. Чтобы избежать возможных интриг, князь Владимир приказал матери, жене и дружине Ярополка идти в Киев, на суд к великому князю. Вместе с дружиной Ярополка в Киев Владимир отправил и великокняжескую дружину. Сам же черниговский князь со своею дружиной пошел обратно к Владимиру-Волынскому. Бывший стольный город Ярополка так же, как и Луцк, сдался без боя. Жители Владимира-Волынского отворили ворота и встретили Мономаха как своего законного правителя. Владимир вызвал из Дорогобужа Давыда Игоревича и передал ему в управление Владимир-Волынский.

Летописец так отобразил это событие: «Ярополк же хотел выступить против Всеволода, послушав злых советчиков. Узнав об этом, Всеволод послал против него сына своего Владимира. Ярополк же, оставив мать свою и дружину в Луцке, бежал в Польшу. Владимир же пришел к Луцку, и лучане сдались. Владимир посадил Давыда во Владимире вместо Ярополка, а мать Ярополкову, и жену его, и дружину его отправил в Киев».

Сам Владимир Мономах не спешил уходить с Волыни к себе в Чернигов. Он понимал, что где-то в Польше или какой-то другой стране сейчас обретается мятежный князь Ярополк Изяславич. Чутье не подвело Мономаха. Скоро от Ярополка прибыли послы к Владимиру, через которых мятежный князь просил своего двоюродного брата о встрече для переговоров. Мономах согласился на переговоры. Он всегда был готов разговаривать с противостоящей стороной, чтобы тем самым избежать ненужных жертв войны. Встретиться решили на границе Руси и Польши в селе Броды.

Ярополк Изяславич низменно льстил Мономаху, притворно лил слезы и жаловался на свою нелегкую судьбу и на обиды, которые наносят ему Давыд Игоревич и братья Ростиславичи. Ярополк просил Владимира перевести буйных родственников куда-нибудь в другие уделы, а ему самому отдать в управление всю Волынь и Червенские земли. Мономах отказал своему наглому двоюродному брату, предложив друг другу забыть все обиды и продолжить спокойно княжить во Владимире-Волынском. В случаи согласия Ярополка Мономах обещал вернуть Давыда Игоревича в Дорогобуж. Ярополк попросил время на размышление. Мономах согласился. Утром Владимиру сообщили, что мятежный Ярополк не хочет ни с кем делить всю Волынь и Червенский край и опять бежал в Польшу.

Мономах вернулся во Владимир-Волынский и вызвал туда братьев Ростиславичей. По прибытии Рюрика, Володаря и Василько Мономах добавил им в удел кроме Перемышля еще Теребовль и Звенигород. Всем четверым князьям, которые оставались управлять территорией Западной Руси, Владимир приказал глаз не сводить с русско-польской границы и в случае появления непрошеных гостей немедленно отправлять гонцов в Киев и Чернигов. Давыд Игоревич и все три брата Ростиславича обещали жить в мире и любви, верно служить великому князю Всеволоду Ярославичу.

Владимир повел свою верную дружину домой в Чернигов. Как обычно, князь побыл всего один день с семьей и, узнав о делах в Черниговском княжестве и во всей остальной Руси, поехал в Киев. Рассказав отцу об амбициях и претензиях Ярополка и о распределении власти между четырьмя молодыми князьями на западе Руси, Мономах через несколько дней простился с отцом и вернулся к себе в Чернигов.

Князь Владимир Мономах и его храбрая дружина в очередной раз и полгода не оставались без похода. В конце июля младший брат Ростислав сообщил Владимиру, что вблизи реки Супой, недалеко от границы Переяславского и Черниговского княжеств с дикой степью, сторожевые посты заметили активность половцев. Молодой князь Ростислав предположил, что половцы готовят очередной опустошительный набег на Русь. Кто именно станет жертвой этого набега: Переяславское или Черниговское княжество – было неважно. Владимир согласился с догадками своего младшего брата и решил на этот раз опередить половцев и встретить их на границе со степью, чтобы не позволить им напасть на Русь.

Во главе своей дружины Мономах пошел к реке Супой. Прибыв к границам Руси и дикой степи, князь обнаружил там небольшие вежи половцев, которые не представляли опасности. Отправили дозоры в степь – половецких войск поблизости не было. Решили, что именно эти вежи вызвали тревогу в Переяславле. Владимир разрешил своим воинам снять тяжелые доспехи. Их погрузили вместе со щитами, копьями, сулицами и прочим оружием на телеги и пошли обратно домой. Обоз с оружием и все войско зашли в маленький город Прилук, где намеревались переночевать, а наутро продолжить путь. Сам Мономах с несколькими дружинниками сильно отстали от остального войска и неторопливо приближались к городу.

Князь с дружинниками наслаждались теплым августовским вечером. Внезапно, из-за леса, будто из-под земли, появилось половецкое войско тысяч на восемь. Несколько сотен метров отделяло половцев от Мономаха. Самому же князю до крепостных стен оставалось пару километров. В один миг половцы с визгом бросились за русскими ратниками. Мономах со своими дружинниками пришпорили коней и во весь опор помчались к Прилуку. Половцы не спеша гнались за горсткой русских всадников. Они даже не подозревали, что преследуют самого князя Владимира Мономаха. Половецкие ханы рассчитывали взять весь небольшой городок Прилук. Кочевники так же, как и русские, не предполагали, что неприятельское войско совсем близко. Половцы не знали, что весь город переполнен русскими воинами. С крепостных стен увидели неожиданно появившееся вражеское войско и погоню за князем. Мономах и сопровождавшие его ратники вмиг заскочили в город. Картина стремительно преобразилась. Внутри города, все как один уже готовые к бою, ощетинились русские ратники. Впереди дружины гарцевал Ставр на Яблочке. Предвкушая битву, воевода был в приподнятом настроении.

– Ай да княже! Ай да молодец! Гостей привел чуть ли не на своих плечах, – подшучивал Ставр над Мономахом.

Ратибор и Лучезар радушно посмеялись. Рядом с Лучезаром дружинник приготовил княжеские доспехи.

– Пойдем, что ли, княже, гостей встречать, – с озорной улыбкой сказал Ратибор, – чего ж дома-то сидеть за закрытыми дверями, – добавил он, улыбаясь.

– Княже, мы уж тебе и наряд по такому случаю приготовили, – указал Лучезар на княжеские доспехи. – Каравай только не испекли да красную дорожку не успели постелить, – продолжил, улыбаясь, Лучезар.

– Красную дорожку, говоришь? – вмешался Ставр. – Дорожку они сейчас своими головами сами выстилать будут, чтобы знали, каково непрошеными гостями быть.

– Ну что, – надев доспехи, обратился к ним Мономах, – языки разогрели, пора и мечи холодные согреть вражеской кровью. – Мономах вскочил на своего взмыленного коня.

Ставр тронул бока разгоряченного Яблочка. Мамонт фыркнул ноздрями и яростно вскочил на дыбы.

– Отворяй ворота! – рявкнул богатырь Ставр. – Пойдемте, братцы, отпотчуем гостей дорогих.

К тому времени половцы безмятежно подошли к крепости, рассчитывая застать в ней горстку местных жителей.

Их изумлению и смятению не было предела, когда из неожиданно открытых настежь ворот на них вихрем налетела ощетинившаяся дружина Мономаха.

– Ко мне иди, падаль! – грозно рявкнул Ставр.

– Что? Как ты назвал меня, воевода? – писклявым голосом крикнул половецкий хан, вжимаясь в конское седло от страшной глыбы, которая мчалась на него на разъяренном гигантском коне.

– Едой для шакалов и ворон! – пробасил в ответ разгоряченный Ставр. – Не только назвал, но сейчас и сделаю! – добавил богатырь.

Ставр сокрушительно наотмашь ударил своим пудовым мечом и даже не заметил, как разрубил противника от плеча до седла.

Бой был скоротечный. Всех, кого настигли русские ратники, иссекли на месте. Те, кому посчастливилось спастись, в ужасе бежали к реке Суле.

От немногочисленных пленных Мономах узнал, что другое половецкое войско также безмятежно пошло к Белой Веже, расположенной в его Черниговском княжестве.

Мономах понимал, что эффект внезапности упускать было нельзя. Совершив вместе со всем войском почти стокилометровый бросок, Мономах на следующий день, 15 августа, неожиданно появился перед ничего не подозревавшими половцами. Битва была жестокой и кровопролитной. На месте сражения дружина Владимира Мономаха оставила навечно 900 половцев. Лишь два половецких всадника каким-то чудом сумели сбежать обратно в дикую степь. В плен ратники Владимира захватили двоих предводителей половецкого войска, ханов Осеня и Сакзя.

После боя Мономах пошел на Переяславль. Две недели Владимир с дружиной ожидали появления половецких орд в Переяславском княжестве и, наконец, никого не дождавшись, с миром пошли домой, в Чернигов. Как обычно, Мономах побыл один день дома и помчался в Киев, потому что гонец от отца уже давно дожидался его в Чернигове. К счастью для Мономаха и его дружины, вся остальная Русь в это время жила спокойно. Храбрый воин и любящий сын Владимир простился со своим отцом и поехал домой. В Чернигове ждали любимая и любящая жена и целый дом обожаемых детей.

Одним чудесным осенним днем Мономах сидел на крыльце своего терема и грелся на ласковом солнышке.

– Здрав будь, княже, – вдруг раздался басистый голос Ставра.

На княжеский двор, улыбаясь, как-то непривычно застенчиво зашел любимый воевода Владимира.

– Спасибо, друже, и я тебе здоровья желаю, – ответил ему Владимир. – С чем пришел? По делу какому? Или, будь добр, уважь меня и милости прошу к столу, отобедаем вместе.

– Спасибо, княже, – улыбнулся Ставр. – Хорошенько поесть – это мы завсегда рады, – посмеялся воевода. – Я вот что, княже, пришел к тебе, по делу или нет, сам не знаю. – Ставр снова улыбнулся. – Старею, наверное, – рассмеялся богатырь. – Смотрю я на тебя, на отца твоего доброго, деда вспоминаю твоего, Ярослава Мудрого, и вот какая мысль мне в голову пришла.

Мономах улыбнулся и вопросительно посмотрел на Ставра.

– Что есть общего у хороших князей? – продолжил Ставр.

Воевода поднял голову. Стая журавлей, улетающих на юг, привлекла его внимание, и Ставр продолжил свои рассуждения, будто говоря сам с собой:

– Разум должен быть светлым у хорошего князя, душа должна быть чистой, сердце настолько наполненным любовью, чтобы на всех хватало. Это да, слава Богу – это все есть. А еще… – Ставр прервал свою речь на пару секунд. – А сколько, княже, сынкам твоим старшим годков исполнилось?

Владимир не понимал, к чему именно клонит его воевода, но был уверен, что и визит, и вся речь как-то связаны. Улыбнувшись, князь ответил:

– Старшему, Мстиславу, девять, а второму, Изяславу, восемь.

– Ездил я на днях, княже, по деревушкам близлежащим, так просто, развеяться. И заехал к одному своему старому знакомому. Лошадей он держит… М-м-м… – Ставр с любовью качнул головой. – Так вот, лошадки у него просто залюбуешься. Яблочка своего, кстати, я у него в свое время брал. Лошадки… М-м-м… – Ставр снова с любовью качал головой. – Глаз не нарадуется. И вот о чем я тогда подумал, точнее о ком. О тебе, княже, я и подумал. О тебе, об отце твоем, о деде Ярославе и о том деде, что по материнской линии, о византийском императоре, о Мономахе.

Владимир слушал Ставра, а сам пытался угадать, чем закончится его мысль.

– И что же, друже? – улыбнулся Мономах. – Разум, душа, сердце, кони, деды, – Мономах снова улыбнулся. – Не слишком ли много наплел в одну кучу-то? – не сдержал смех князь Владимир. – Или ты уже сегодня пообедал, вина или меду выпил? – рассмеялся Мономах.

– Нет, княже, не пил я вовсе. А говорю обо всем этом вот почему. Доброму князю, да по большому счету и любому доброму человеку, нужно иметь светлый разум, чистую душу и любящее сердце. Это да. Простому человеку, может быть, этого и хватит. А вот князю… Князь – это воин. Защитник своего Отечества. Так вот князю еще очень важно иметь доброго коня. Помнишь же, княже, как добрый конь в лихую годину выручает? Да и в бою умный и добрый конь полдела решает. А что о дедах твоих, отце твоем да о тебе самом подумал, так это к тому, что корень в вас всех добрый. Стало быть, и сынки твои, юные княжичи, растут от доброго корня. Даст Бог, разум у них будет светлым, душа чистой, а сердце любящим. К этому и ты руку приложишь, да и дядьки-пестуны у них мудрые и уважаемые люди. Вырастут они хорошими князьями, а вот добрых коней у сынков твоих, княже, нет. Вот я у друга своего старинного и выпросил двух славных жеребят для старших сыновей твоих.

Владимир и Ставр встретились взглядами, у обоих блеснули слезы на глазах. Два храбрых воина, мудрый князь и воевода-богатырь, при разговоре о детях и о жеребятах для этих детей, глядя друг на друга, прослезились от умиления и уважения, которое они испытывают друг к другу. Мономах обнял Ставра.

– Спасибо тебе, друже! Уважил! Век не забуду. – Снова улыбнулся и похлопал ладонью по спине богатыря князь.

– Ну да ладно тебе, княже, – смахнув скупую слезинку, сказал Ставр, – пойдем я тебе покажу этих красавцев.

Мономах и Ставр вышли во двор. Два верных конюха Ставра держали под уздцы двух кобылиц. Первая была просто огромного размера. Ее высота в холке была более двух метров, шея и грудь настолько мощные, что во всей княжеской конюшне не найти было хомута, если бы захотели запрячь ее в телегу. Для спины этой лошади седло было не нужно. На этой спине не то что сидеть – на ней лежать можно было. Надо было иметь растяжку в ногах, чтобы ездить на ней верхом. Такая кобылица сразу же напомнила Мономаху Яблочко самого Ставра. Воевода прочел по глазам восторг князя и, ничего не спрашивая у него, сказал Владимиру:

– Да, эта мамонтиха – сестра моего Яблочка. Хороша порода! – с восхищенным вздохом пояснил Ставр.

Конюх, который держал эту кобылицу, несмотря на свой высокий рост, рядом с лошадью казался карликом.

– А вот и первый красавец! – восторженно сказал Ставр.

Возле кобылицы крутился еще совсем маленький, пугливый, как показалось князю на первый взгляд, пушистый жеребенок. Цвет тела его переливался и менялся от холки к копытам. Спина была темно-бурой – такого же цвета, как и его мать. По бокам и на животе шерсть становилась светлее и из темно-бурого переходила в ржаво-рыжий, потом светлела и становилась светло-рыженькая с оттенком розового и немного оранжевого, далее цвет принимал молочно-белый окрас и потом вовсе белел, отдавая легким оттенком желтизны, ноги ближе к копытам и вовсе были белоснежными. На рыженьком лбу у жеребенка ярко горела белая звездочка.

– А?! Какой! – восхищенно вскрикнул Ставр. – Знакомься, княже, это Персик.

– Я смотрю, ты фрукты любишь! – засмеялся Мономах. – Своего коня назвал Яблочком, а этого Персиком, – продолжал смеяться князь.

– Да как же, княже?! – весь растекся в блаженной улыбке и любовно пританцовывал вокруг кобылицы с жеребенком гигант-воевода, который в этот момент казался счастливее ребенка. – Разве это не Персик?! Смотри, какой рыженький, какой пушистенький, какой сладенький! Ух! Счастье души моей! Так бы и расцеловал! – Ставр попытался обнять жеребенка, но тот испугался, взвизгнул и отскочил в сторону.

– Смотри не съешь его, – засмеялся Мономах, – а то ишь! Сладенький ведь!

– Не-е-ет! Княже, как можно! Я скорее врагов его съем, чем такую прелесть обижу! – Ставр любя похлопал кобылицу по груди и поцеловал в шею. – Ух! Прелесть! – опять восхищенно сказал воевода. – А это, княже, Воробушек! – все с той же любовной улыбкой продолжал Ставр, показывая второго жеребенка.

Мономах улыбнулся. Было видно, как он любит своего воеводу.

– Отчего же этот малыш стал Воробушком? – ласково поинтересовался князь. – Твои фруктовые пристрастия закончились или такого серенького фрукта не пришло в голову? – смеялся Мономах.

– Вот же, княже, ты сам на свои вопросы и ответил, – улыбнувшись, сказал Ставр. – Серенький он, маленький, юркий, немного с хитрецой, и мать у него такая же. Вот поэтому я его и назвал Воробушком.

– А что же, друже, – обратился Мономах к Ставру, – один жеребенок от гигантской лошади и вырастет таким же гигантом, а другой вырастет маленьким воробушком. Почему не оба гиганты? Или у твоего друга перевелись такие крупные лошади?

– Нет, княже, слава Богу, не перевелись. Есть у него еще и кобылицы огромные, и жеребята от них. Да только я ведь коней не по размеру выбираю. Не на мясо же я тебе их привел. Я и начинал с того разговор, что у князя, у воина, должен быть добрый да умный конь. А уж размер имеет куда меньшее значение. Вот взять хотя бы Воробушка этого. Ты думаешь, я его зря из сотни других жеребят выбрал? Э-э-э… Нет, княже, обижаешь. Этот Воробушек многим великанам фору даст. Вот смотри. – Ставр приблизился ко второму жеребенку. – Воробушек, спи. – Жеребенок, как подкошенный, упал и притворился спящим. – Воробушек, встань. – Глядь, а маленькая серенькая лошадка вскочила, точно зайчик. – Воробушек, гуляй. – Тут же начал резвиться маленький озорник. – Воробушек, ко мне. – И возле Ставра, словно щенок, уже стоял жеребенок.

Все присутствующие не скрывали своего изумления.

– Ай да Ставр! Ай да друже! Вот так порадовал! Уважил так уважил! – выказал свой истинный восторг Мономах. – Так он и на охоте может послужить, – засмеялся князь. – Поразил стрелой утку или какую другую птицу, так и Воробушек твой помочь с дичью может. А Персик что же у тебя не надрессирован? – продолжал ласково подшучивать над своим другом Мономах.

Ставр посмеялся вместе с князем.

– Шутки шутками, княже, а конь воину должен свою службу нести, а собаки охотнику должны по-своему служить. Персик такого не может. Верно ты это подметил. У него свои хорошие качества есть. Конь ведь как человек. Имеет свои сильные и слабые стороны. Один силен в этом, другой силен в том.

– Не серчай, друже, – ласково похлопал Мономах по плечу Ставра, – все ты правду говоришь, все с тобой согласен.

– Я, княже, – улыбнувшись, сказал Ставр, – в конюхи к тебе не собираюсь.

Мономах рассмеялся.

– А все же этих жеребят от чистого сердца сыновьям твоим привел. Бери, княже, не пожалеешь. А кому из сыновей ты Персика дашь, кому Воробушка, это уж сам решай, – ласково сказал Ставр.

– Возьму. Конечно, возьму! – воскликнул Мономах. – И тебя, друг мой сердечный, с превеликим удовольствием за такие подарки щедро вознагражу.

– Ты ведь знаешь, княже, не из-за награды привел я их, не по службе сделал это, а из любви человеческой.

У Ставра и Мономаха снова заблестели слезы умиления на глазах. Воевода и князь, прошедшие плечом к плечу сотни невзгод, обнялись, как родные братья.

– Персика дам старшему сыну – Мстиславу. Он понапористее да пооткрытее. Ну а Воробушек Изяславу будет служить. Княжич, как и его новый четвероногий друг, озорник и непоседа. Уважь и ты меня, друже, – обратился Мономах к Ставру, – пойдем, отобедаешь со мной, да и я как следует отблагодарю тебя.

Мономах положил ладонь на плечо Ставра.

– Хорошенько поесть – это я за радость, – рассмеялся Ставр.

Мономах и воевода пошли в княжеский терем.

Поздно вечером, когда все гости ушли, а в доме все легли спать и наступила тишина, князь Владимир Мономах лежал, смотрел на единственную горящую в кромешной темноте свечу и думал:

«Какой же он, Ставр… Богатырь, гроза всех, кто встанет у него на пути. В пылу битвы не то что всадника, но и вражеского коня-бедолагу разрубить пополам может. А закончится бой – и Ставр предстает совсем иным: добрым, веселым и даже немного озорным. Вся дружина считает его душой и сердцем своего коллектива. Но и не каждому из дружины видны его потаенные душевные грани. Те грани, на которых Ставр может умилиться и всплакнуть. Обнимать и целовать жеребят, с любовью называть их “Яблочко”, “Персик”, “Воробушек”. Ни один враг ни за что не поверил бы, если бы ему рассказали настоящую, внутреннюю сущность этого сурового великана. Разве ляхи, которым за воровство чужого имущества воевода приказал отрубить руки по локти, поверили бы, что Ставра заботит чистая душа и любящее сердце? Поляки быстрее поверили бы, что этот огромный человек – людоед, чем в то, что он способен плакать». И этим Ставр, всего один человек, напомнил Мономаху целый народ, который раньше являлся восточнославянским племенем и живет, казалось бы, в своем суровом мире дремучих лесов. Ставр напомнил Владимиру вятичей. Этот народ тоже кажется суровым и опасным, но лишь на первый взгляд. Да, они суровы и опасны, но только для тех, кто их обижает, кто приходит с мечом на их родную землю. А для людей, которые с заботой и любовью относятся к ним, вятичи оказываются совершенно иными. Они добры, гостеприимны и радушны. Они живут в любви и согласии с близкими им людьми.

Мономах вспомнил свой первый поход в Ростов. Тогда ему было 13 лет, и обо всем, что творилось за пределами его родного Переяславского княжества, Владимир узнавал со слов других людей или из книг. Своими глазами он еще ничего не видел, еще ничего не прочувствовал душой и сердцем. Сейчас Мономаху уже 32 года. Это еще не столь большой возраст. Но за плечами уже есть богатый жизненный опыт. Тысячи километров изъезженных дорог. Тысячи разных людей: одни друзья, другие враги, третьи и вовсе сегодня друзья, а уже завтра враги. Уже не было уголка на Руси, где князь Владимир Мономах не побывал лично. Он видел, знал и понимал всю необъятную Русь. А ведь Русская земля состоит из вятичей, древлян, полян, кривичей, радимичей и прочих восточнославянских племен. Племена эти, в свою очередь, состоят из Ставров, Лучезаров, Ратиборов, Владимиров, Всеволодов и тысяч других людей. Из крошечных песчинок складываются необъятные пустыни, из капелек воды получаются безбрежные моря и океаны, из неизмеримого числа растений вырастают леса, поля и луга. Все в мире создано из мельчайших крупиц, капель, травинок, отдельно взятых людей. Вся необъятная Русь кажется хмурой, дикой и суровой. Да. Но для кого она такой кажется? Для того, кто ее совсем не знает или не хочет познать. Для тех, кто хочет воевать, воровать, насиловать, жечь и убивать. Для них Русь действительно сурова, как суровы вятичи, как суров в битве Ставр. Но стоит познать Русь, присмотреться к ней, как ты проникаешься к ней совершенно иными чувствами: любовью, лаской, заботой и преданностью. И Русь отплатит тебе тем же: будет чтить, как чтили испокон веков гостей на Руси, будет отзывчива и гостеприимна, как становятся отзывчивыми и гостеприимными вятичи к тем, кто с любовью к ним приходит. Русь так же обнимет и всплакнет с тобой, как это делает суровый Ставр. И вновь Мономах убедился, что любовь, забота, доброе отношение к одному только ближнему человеку может запустить цепную реакцию. Мир, любовь и забота распространятся по всей деревне, во всем селе, по всему городу, княжеству, и, наконец, даст Бог, наступит такое время, что вся Русь будет жить в мире и любви. Тогда нападения никакого врага не будут страшны. А сама Русь ни на кого нападать не собирается. Она только защищает своих жен и дочерей, родителей, дома, села и города. Мономах вздохнул: «Понимали бы это все люди». Князь в очередной раз для себя решил, что положит все свои силы на алтарь мира, спокойствия и благополучия своего Отечества. «Даст Бог, и светлые времена настанут на Русской земле. В конце концов, добро всегда побеждает зло». С этими светлыми мыслями и уснул князь Владимир Всеволодович Мономах.

Целый год на Руси царили мир и спокойствие, Мономах уже забыл, когда такое бывало. Владимир занимался хозяйственными делами у себя в уделе, регулярно ездил к отцу в Киев. Основное же внимание князь уделял воспитанию пятерых своих сыновей. Мстиславу уже исполнилось десять лет. Мономах хорошо помнил, как его отправили на первое в жизни княжение, тогда Владимиру было 13 лет. Не за горами то время, когда его сыновья один за другим начнут улетать из родительского гнезда на самостоятельные княжения в разные города.

Осенью 1086 года половцы, вволю откормив за лето своих коней, смертоносной лавой двинулись к границам Руси.

Мономах вышел со своей дружиной к Переяславлю – излюбленному месту для нападения степняков. Однако хитрые хищники, опасаясь очередного разгрома от русских дружин, изменили маршрут. В этот год опустошительным нашествиям подверглись города и земли Киевского княжества. Разом запылала вся Киевская земля. Владимир Мономах взял своего младшего брата Ростислава и, объединив черниговскую и переяславскую дружины в кулак, бросился спасать города, села и деревни Киевского княжества от душегубов. От Переяславля князь Владимир пошел к Святославлю. Там, у стен этого небольшого городка, половцы были разбиты в пух и прах. Не теряя времени, от Святославля Мономах повел свое войско спасать другой небольшой городок – Торческ. Вновь нападавшие кочевники потерпели сокрушительное поражение. Но отдыхать и расслабляться князю с дружиной было некогда. Слишком большую испепеляющую половецкую лаву в этот раз изрыгнула из себя степь. После Торческа запылал Юрьев, и Мономах с войском бросился на помощь туда. На этот раз хищники не стали дожидаться неминуемой расправы и бросились бежать с награбленным добром еще до прихода Владимира. Примчавшись к Юрьеву и не обнаружив там врага, Мономах бросился за ними в погоню по кровавому следу. Вскоре он настиг грабительский отряд, и ни одного из степняков не осталось в живых. Пока Владимир Мономах расправлялся с врагами, погубившими Юрьев, другая шайка разбойников объявилась на реке Красне, у города Красна. Красн заполыхал, объятый языками пламени и едким черным дымом. Мономах, словно пожарный, бросился спасать этот городок. Половцам, которых застигли в предместьях города, пощады не было. Пока Владимир, как загнанный, всю осень метался из стороны в сторону по всему Киевскому княжеству, спасая то здесь, то там населенные пункты и людей, уцелевшие половецкие орды с награбленным добром двигались обратно в дикую степь. Владимир вместе со своим младшим братом Ростиславом настигли грабителей и душегубов у Варина. Половецкое войско было все истреблено. Тысячи плененных людей освободили братья, раздали им все добро, которое захватили тут же в половецких вежах. Только к зиме, измотанный, еле держась в седле, Мономах вернулся с дружиной в Чернигов. Одному Богу известно, сколько верст и дорог пришлось стремительными бросками преодолеть за эту осень черниговскому князю и его дружине. Верный себе, князь Владимир Всеволодович Мономах распустил свою дружину отдыхать по домам, а сам уже на следующий день поехал в Киев. Только через неделю, успокоив отца, Мономах вернулся домой к любящим и любимым жене и пятерым сыновьям.

Горькую чашу этого опустошительного половецкого нашествия на Руси испили сполна. Надвигалась зима, и жителям многих городов, сел, деревень нужно было как можно скорее хоть как-то наладить свой быт до наступления трескучих морозов. Конечно же, это было практически невозможно. Многие тысячи невинных людей, чудом уцелевших во время этого губительного нашествия, были вынуждены день ото дня еще больше гибнуть в, казалось бы, мирное время. А что они, бедные и несчастные, могли поделать со столь губительной долей… Одним есть было нечего, и они умирали от голода, другие умирали от ран, полученных во время этого нашествия, третьим суждено было погибнуть с наступлением лютых морозов. Сначала они еще боролись за жизнь, потом у них отмерзали пальцы, потом – руки и ноги. Так тысячи людей в нестерпимых мучениях заканчивали свой земной путь. Такова была суровая реальность жизни того времени.

1087 год проходил спокойно и мирно. Мономах ездил, по обыкновению, к отцу в Киев, выезжал на любимую охоту, занимался хозяйственными делами у себя в уделе. Чем взрослее становились его сыновья, тем больше времени старался проводить с ними отец. Владимир брал их с собой на охоту, давал различные поручения, беседовал, старался передать свой жизненный опыт.

Несмотря на опасения по всей Руси, особенно жителей приграничных с дикой степью княжеств, половцев вот уж год не было слышно. С конца лета Мономах усилил все приграничные сторожевые дозоры и приказал не сводить глаз с Половецкой степи, а в случае малейшей опасности сразу же подать сигнал. Лето закончилось, проходила осень, а половцев странным образом все не было. Это было даже непривычно. То ли они еще не израсходовали богатую добычу, которую им удалось захватить в прошлом году, то ли черниговская и переяславская дружины во главе с братьями Владимиром и Ростиславом их так потрепали, что они до сих пор зализывают раны. Заканчивался октябрь, а половцы так и не появились в этом году.

Но без тревожных новостей все равно не обошлось. Из Владимира-Волынского к Мономаху прискакал гонец.

«Не напали половцы, так нападут поляки, или между собой князья вражду затеют», – подумал Мономах при виде гонца.

Давыд Игоревич и братья Ростиславичи, которые, как им наказал Мономах, зорко следили за границей с Польшей, сообщали, что в приграничных землях объявился мятежный беглец, князь Ярополк Изяславич. О возможной военной помощи со стороны поляков гонец ничего не сообщал. Уже утром Мономах умчался с этими новостями к отцу в Киев. Великий князь Всеволод Ярославич перепугался. С каждым годом старость беспощадно забирала у Всеволода и былую храбрость, и мужественность. Всеволод целиком и полностью полагался на своего старшего сына. Решили действовать немедля и встречать Ярополка, а вместе с ним и возможное польское войско на русско-польской границе. Силы неприятеля были неизвестны. Всеволод передал Владимиру свою великокняжескую дружину и отправил гонцов к своему младшему сыну Ростиславу с требованием немедленно вести на помощь Владимиру переяславскую рать. Всеволод отправил гонцов на запад Руси к княжившим там Давыду Игоревичу и трем братьям Ростиславичам. Великий князь приказал им, чтобы при прибытии на Волынь Мономаха с объединенным русским войском все четыре приграничных князя сразу же во главе своих дружин усилили рать Владимира. Сбор войск был назначен под Владимиром-Волынским. Мономах умчался домой за своей дружиной. Через две недели киевская, черниговская и переяславская рати во главе с Мономахом, его младшим братом Ростиславом и двумя старшими сыновьями Мстиславом и Изяславом, которых отец взял в первый поход, стояли у Владимира-Волынского. Там же к ним присоединился княживший в это время во Владимире-Волынском князь Давыд Игоревич. На следующий день свои войска привели три Ростиславича: Рюрик, Володарь и Василько. В ожидании вестей о неприятеле стояли неделю. Наконец прискакал гонец. Оказалось, что его отправил к Мономаху мятежный князь. Ярополк предлагал снова встретиться там же, где и два года назад, в приграничном селе Броды. Мономах отправил гонца обратно и сообщил Ярополку, что готов для переговоров. Когда черниговский князь ехал на встречу к смутьяну Ярополку, ему уже доложили, что Польша занята своими распрями и тамошним правителям не до походов на Русь. В других европейских странах ему также отказали в помощи, и теперь Ярополку некуда и не к кому податься. Он попросту остался у разбитого корыта. Мономах никакой победы не торжествовал. Ему было жаль своего взбалмошного двоюродного брата.

Владимир думал о Ярополке: «Вот чего он добился? Чего ему спокойно не сиделось во Владимире-Волынском? Хороший город, сам знаю не понаслышке, жил и правил там. Захотелось больше власти. Решил укусить ту руку, которая кормила. Ну, попытался укусить. Вернее, только так, лязгнул зубами. Чего хотел добиться? Привести ляхов на Русь? Снова жертвы, снова пожары, снова мучения, душераздирающие вопли, проклятья и стенания. Хищнику хотел уподобиться? Нет уж. Хватит с нас Всеслава Полоцкого да вездесущих половцев. Где сел, там и слез. Зубами-то лязгнул, да только свой же язык и прикусил. Владимира-Волынского лишился, мать, жену, детей, дружину, имущество – все забрали. Что дальше?»

А дальше. Дальше были сцены в исполнении одного актера, и этим актером был Ярополк. Смутьян просил прощения и у двоюродного брата Владимира Мономаха, и у своего дяди, великого князя Всеволода Ярославича. Он клялся в вечном мире и в вечной любви, обеими руками посыпал голову пеплом, готов был на любые условия, даже жить по соседству с кем угодно и где угодно, лишь бы его простили.

– Будет тебе, брат, – спокойно обратился к Ярополку Мономах. – Отцы наши прощали друг друга, и мы с тобой простим друг друга. Что же касается моего отца, то за него не переживай, он давно уже простил тебя. Поезжай обратно во Владимир-Волынский и правь там спокойно. Давыда я снова переведу в Дорогобуж. Отец отправит к тебе мать, жену, дружину и все имущество, которое у тебя взяли. Нам чужого не надо. Правь по совести и по справедливости. Живи в мире и любви с Давыдом, с братьями Ростиславичами, с моим отцом и братом, со мной, да и со всей Русской землей.

Ярополк клятвенно обещал все исполнить. Оттуда, из приграничного села Броды, двоюродные братья поехали вместе во Владимир-Волынский. Мономах объявил о мире и о любви с братом, ко всеобщему удовольствию. Кислую мину состроил только князь Давыд Игоревич, которому пришлось из стольного Владимира-Волынского вернуться в меньший город Дорогобуж. Но хитрый Давыд не показал своего недовольства и покорно выполнил волю Владимира. Трех братьев Ростиславичей Мономах отпустил по домам, а сам с братом и сыновьями повел войско обратно.

Сначала дружины всех князей зашли в Киев, а уже там разделились. Два сына и два старших внука отдохнули несколько дней в Киеве, обсудили мирно закончившийся конфликт и потом разъехались: Ростислав повел свою дружину к себе в Переяславль, а в Чернигове заплаканная Гита встречала уже не только мужа, но и двоих своих сыновей из первого боевого похода. Не успела вся семья черниговского князя воссоединиться, как примчался гонец из Киева на взмыленной лошади и срочно вызвал Мономаха обратно к отцу. Было ясно, что случилось что-то серьезное и неожиданное. Наутро Мономах умчался в Киев, но теперь он был не один. Отец круто взялся за закалку своих старших сыновей, и поэтому Мстислав и Изяслав скакали рядом с ним. К вечеру, как и всегда, уже были в Киеве.

Всеволод рассказал сыну и двум внукам, что тревожные вести пришли снова с Волыни. В голове у Мономаха промелькнула мысль, что Ярополк каким-то образом обманул его: или прогнал с княжения Давыда и Ростиславичей, или все-таки привел ляхов на Русь. Мономах непроизвольно сжал кулак и стукнул по дубовому столу так, что кубок на нем чуть подпрыгнул и упал на пол.

– Да, сын мой, так и я сначала подумал, – обратился Всеволод к Владимиру, поняв причину гнева своего сына, – думаю, перехитрил злосчастный. Ан нет. Оказалось, что не злосчастный, а несчастный. Ярополк убит. 22 ноября он ехал, лежа на телеге, внезапно к нему подскочил его же дружинник по имени Нерадец и пронзил мечом грудь своему князю. Опросить убийцу не удалось. В суматохе случившегося он сбежал. Говорят, что поскакал в Перемышль к старшему из Ростиславичей, Рюрику.

Всеволод и Владимир посоветовались и решили обратно из Дорогобужа перевести во Владимир-Волынский князя Давыда Игоревича. С решением отправили гонцов в Дорогобуж и Владимир-Волынский. На следующий день Мономах, Мстислав и Изяслав простились с великим князем Всеволодом Ярославичем и поехали в Чернигов. Там их уже заждалась всеми любимая жена и мать.

Когда Владимир находился дома, он каждый день уделял время воспитанию сыновей. Любящий отец совмещал беседы на житейские темы, в которых старался передать свой опыт, с беседами на темы из Библии или из книг, написанных священнослужителями.

Князь специально для своих детей и для всей Русской земли напишет свое знаменитое «Поучение», в первых строках которого читаем: «Дети мои или иной кто, слушая эту грамотку, не посмейтесь, но кому она будет люба, пусть примет ее в сердце свое и не лениться будет, но трудиться».

Позднее сам Владимир Мономах запишет в своем «Поучении» все, что говорил сыновьям, когда растил их:

«…Не соревнуйся с лукавыми, не завидуй творящим беззаконие…»

«…Ибо как Василий учил, собрав юношей: иметь душу чистую и непорочную, тело худое, беседу кроткую и соблюдать слово Господне: “Есть и пить без шума великого, при старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь; не свирепствовать словом, не хулить в беседе, не смеяться много, стыдиться старших, с нелепыми женщинами не беседовать, глаза держать книзу, а душу ввысь, избегать суеты; не уклоняться учить увлекающихся властью, ни во что ставить всеобщий почет…”»

«… Иметь помыслы чистые, побуждая себя на добрые дела, Господа ради; лишаемый – не мсти, ненавидимый – люби, гонимый – терпи, хулимый – молчи…»

«…Поистине, дети мои, разумейте, что человеколюбец Бог милостив и премилостив. Мы, люди, грешны и смертны, и если кто нам сотворит зло, то мы хотим его поглотить и поскорее пролить его кровь; а Господь наш, владея и жизнью, и смертью, согрешения наши превыше голов наших терпит всю нашу жизнь. Как отец, чадо свое любя, бьет его и опять привлекает к себе, так же и Господь наш показал нам победу над врагами, как тремя делами добрыми избавляться от них и побеждать их: покаянием, слезами и милостынею. И это вам, дети мои, нетяжкая заповедь Божия, как теми делами тремя избавиться от грехов своих и царствия небесного не лишиться…»

«…Бога ради, не ленитесь, молю вас…»

«…Если вам Бог смягчит сердце, пролейте слезы о грехах своих, говоря: “Как блудницу, разбойника и мытаря помиловал ты, так и нас, грешных, помилуй”. И в церкви то делайте, и ложась…»

«…Если и на коне едучи, не будет у вас никакого дела, и если других молитв не умеете сказать, то “Господи, помилуй” взывайте беспрестанно втайне, ибо эта молитва всех лучше, – нежели думать безлепицу, ездя…»

«…Более всего убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен в смерти, то не губите никакой души.

Говоря что-либо, дурное или хорошее, не клянитесь Богом, не креститесь, ибо нет тебе в этом никакой нужды. Если же вам придется крест целовать братии или кому-либо, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том и целуйте, а поцеловав, соблюдайте, чтобы, преступив, не погубить души своей. Епископов, попов и игуменов чтите, и с любовью принимайте от них благословение, и не устраняйтесь от них, и по силам любите и заботьтесь о них, чтобы получить по их молитве от Бога. Паче же всего гордости не имейте в сердце и в уме, но скажем: смертны мы, сегодня живы, а завтра в гробу; все это, что Ты нам дал, не наше, но Твое, поручил нам это на малое время.

Старых чтите, как отца, а молодых – как братьев. В дому своем не ленитесь, но за всем сами наблюдайте; не полагайтесь на тиуна или на отрока, чтобы не посмеялись приходящие к вам ни над домом вашим, ни над обедом вашим.

На войну выйдя, не ленитесь, не полагайтесь на воевод; ни питью, ни еде не предавайтесь, ни спанью; сторожей сами снаряжайте, и ночью, расставив стражу со всех сторон, около воинов ложитесь, а вставайте рано; а оружия не снимайте с себя второпях, не оглядевшись по лености, внезапно ведь человек погибает.

Лжи остерегайтесь, и пьянства, и блуда, оттого ведь душа погибает и тело. Куда бы вы ни держали путь, не давайте отрокам причинять вред ни своим, ни чужим, ни селам, ни посевам, чтобы не стали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напоите и накормите нищего, более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол; если не можете почтить его подарком, то пищей и питьем. Больного навестите, покойника проводите, ибо мы смертны. Не пропустите человека, не поприветствовав его, и доброе слово ему молвите. Жену свою любите, но не давайте ей власти над собой. А вот вам и основа всему: страх Божий имейте превыше всего…»

«…Что умеете хорошо, то не забывайте, а чего не умеете, тому учитесь – как отец мой, дома сидя, знал пять языков, оттого и честь от других стран. Леность ведь всему мать: что кто умеет, то забудет, а чего не умеет, тому не научится. Добро же творя, не ленитесь ни на что хорошее, прежде всего к церкви: пусть не застанет вас солнце в постели. Так поступал отец мой блаженный и все добрые мужи совершенные…»

«…Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя. На посадников не полагаясь, ни на бирючей, сам делал, что было надо; весь распорядок и в доме у себя также сам устанавливал, и у конюхов, и о соколах, и о ястребах заботился…»

«…Также и бедного смерда, и убогую вдовицу не давал в обиду сильным…»

«…Постарайтесь на всякие добрые дела, славя Бога со святыми его. Смерти ведь, дети, не боясь, ни войны, ни зверя, дело исполняйте мужское, как вам Бог пошлет. Ибо, если я от войны, и от зверя, и от воды, и от падения с коня уберегся, то никто из вас не может повредить себя или быть убитым, пока не будет от Бога повелено. А если случится от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут вас отнять от нее, но есть и хорошее дело – остерегаться самому, но Божие сбережение лучше человеческого…»

После трагической гибели владимиро-волынского князя Ярополка в землях Западной Руси оставались править четыре молодых и своенравных князя: Давыд Игоревич и три брата Ростиславича. Великий князь Всеволод Ярославич знал вольный и амбициозный характер каждого из них и поэтому не испытывал уверенности в их надежности. Как считал Всеволод, меньшее, что эти князья могут сотворить, – это передраться между собой. А вот больше всего беспокоило Всеволода, что кто-то из них или они все вместе могут сдружиться с поляками и привести ляхов на Русь. Надо было отправить в западные земли кого-то более спокойного и более надежного, чем эта четверка. Только вот кого отправить?

Выбор невелик. На враждебно настроенного Олега вовсе нельзя положиться, ведь он еще хуже тех четверых, вместе взятых. Оба сына нужны были великому князю рядом с собой, и поэтому он не перемещал их из Чернигова и Переяславля. Оставался только один племянник, Святополк Изяславич, который в это время правил в Новгороде. Делать нечего. Надо переводить Святополка на западные границы Руси, пусть присматривает и за четырьмя взбалмошными молодыми князьями, и за всей русско-польской границей. Решено. Святополк Изяславич переходит из Новгорода в Туров.

Но как же быть с Новгородом? Его ни в коем случае нельзя оставлять без верного присмотра. Вольности и своенравия новгородцев известны с древних времен: они в свое время и с Ярославом Мудрым конфликтовали, да недавно и князя Глеба Святославича попросту выгнали из города. В Новгороде нужен свой человек, который крепким, но в то же время мудрым правлением будет держать своевольных новгородцев в повиновении. Только где взять-то такого человека? Сын Владимир прекрасно бы справился с этой задачей, но он не только самому Всеволоду нужен, а всей Руси, его никак нельзя отправлять в Новгород. Что делать? Вот это задача так задача. Всеволод вызвал на совет Мономаха. Владимир примчался с двумя старшими сыновьями, Мстиславом и Изяславом. Решение проблемы появилось в голове у Всеволода само собой. Раз отец берет сыновей с собой в походы, призывает их на советы – значит, всё, они готовы. Пора. Пора старшему сыну князя Владимира Мономаха, Мстиславу, покинуть родительский дом и отправляться на самостоятельное княжение. Будущий правитель Новгорода нашелся сам собой.

Всеволод радушно встретил сына и внуков. Сразу к делу не перешел. Начал расспрашивать про дела в Чернигове, про Гиту, про младших сыновей, про охоту. Мономах почувствовал что-то неладное. За все эти годы он прекрасно изучил отца. Сейчас отец что-то темнит. Ходит вокруг да около, а к делу подступить никак не может. Мономах думал: «В чем может быть дело?» Всеволод беседовал с внуками. Вдруг в глаза Владимира явно бросилось, что сейчас при всей любви Всеволода к своим внукам он слишком много общается со старшим, Мстиславом. Расспрашивает его обо всем, внимательно выслушивает; пока Мстислав отвечает деду, тот, в свою очередь, будто где-то летает и одновременно тщательно взвешивает каждое слово внука. Мономах все понял. Вернее, он понял, что Всеволод решил отправить на самостоятельное княжение Мстислава. Оставалось узнать, в какой именно город. К этому времени в непрерывных походах Мономах изучил всю Русь как свои пять пальцев. У Владимира закипели мысли в голове. Он не сводил глаз с отца и сына, внимательно вслушивался в каждое слово, а сам в это же время парил далеко-далеко. То у него перед глазами вставал Ростов и собственное первое княжение, то вспоминал свой первый поход на Минск, когда он протестовал против решения Изяслава и Святослава Ярославичей брать город приступом. Города, походы, битвы – эти мысли были какие-то грубые и громкие. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, Владимир вспомнил свою любимую Гиту. Он представил, каково будет сообщить ей, что их первенец покидает родительское гнездышко. Ему, Владимиру, скоро предстоит это сказать любимой Гите. Той, которую он обещал оберегать от всех горечей и невзгод. Теперь ему же самому придется нанести сокрушительный удар по любящему материнскому сердцу. У Мономаха потекли слезы из глаз. Ему было жалко своего двенадцатилетнего сына, который должен отправиться из любящего родительского дома в неизвестную бездну. Бездну, переполненную коварством, предательствами, изменами, где все перемешано с кровью, слезами и страданиями. «Мой любимый сынок, долгожданный первенец мой, Мстислав, – думал Мономах. – Тебе исполнилось всего 12 лет, и вот тебя несут, как агнца на заклание. – Владимир вытер слезы, попытался взять себя в руки и взбодриться, но теперь уже мысли о Гите разрывали его сердце. – Ладно я, отец, мужчина, воин, а каково это хрупкой женщине, круглой сироте, отпустить своего сына в неизвестность. Ее отец погиб, мать погибла, два брата тоже погибли. У нее не было никого. И вот теперь, когда она только обрела семью и любовь, ей надо часть этой семьи добровольно отправить из-под родительского крыла в объятия опасной неизвестности. Да и не просто часть семьи, а своего первенца. Того, которого она так долго ждала и рожала в муках. Того, к кому, несмотря на любовь ко всем детям, Гита испытывала какие-то особенные чувства. – Мономах не вытерпел. Эти мысли разрывали ему душу и сердце. Он встал, отошел в сторону и отвернулся. – Походы, погони, битвы, ссоры и примирения, – продолжал думать Владимир. – В этих нескончаемых походах я и не заметил, как вырос мой сын. Да, я уделял время на воспитание. Но как много мы упустили из-за моего постоянного отсутствия! Как много я мог бы дать своему сыну знаний, навыков, отцовской любви! Как много сын мог бы дать мне своей нежности и ласки!» – Мономах снова вытер слезы.

Всеволод заметил переживания сына и, отправив гулять внуков, обратился к Владимиру:

– Да, сын мой любимый. Да… ты все правильно понял. Что поделаешь… Пришло время. Время неумолимо летит, течет, как песок сквозь пальцы. И вот уже пора твоему сыну вставать на защиту Отечества. Судьба у нас такая. Это наш долг. Защита слабого – удел сильного. Не печалься, сын мой. Когда-то я получил свое первое княжение, а когда-то и ты. Я помню тот день, как провожал тебя тринадцатилетним юношей в далекий Ростов. Тебе нужно было пройти сквозь землю вятичей, а это уже сродни подвигу. И вот теперь ты, князь Владимир Мономах, защитник, единоборец, гордость, надежда и опора не только для меня, отца, но и для всей Русской земли. Придет время, и твой сын, князь Мстислав Владимирович, прославит и тебя, и весь наш род, и всю Русь.

Всеволод Ярославич обнял сына. У старого князя так же, как и у Владимира, текли слезы. Но выбора не было. Во имя мира, спокойствия и тишины на Руси приходилось жертвовать. Сегодня этой жертвой стал внук и сын, двенадцатилетний князь Мстислав Владимирович.

Обсудив все детали, великий князь Всеволод Ярославич и черниговский князь Владимир Мономах объявили Мстиславу свое решение. На другой день Мономах и его сыновья уехали в Чернигов.

Владимир всю дорогу был хмур и молчалив. Предстоял тяжелый разговор с женой. Нужно было подготовить сына в дорогу. Отец попросил сына Мстислава не говорить матери о своем переезде, пока он сам не поговорит с ней.

На другой день убитая горем Гита не сводила с Мстислава своих красных и опухших от бессонной ночи глаз. За эту ночь Гита изменилась: у нее беспощадно оторвали часть души, вонзили нож в материнское сердце. Уголек веселых и жизнерадостных глаз потускнел. Она как-то осунулась. Казалось, что мать не может налюбоваться сыном. Мономах был хмур и задумчив. Он никак не мог отпустить своего двенадцатилетнего сына одного в Новгород. Своенравные новгородские бояре, как акулы, попросту сожрут юного князя. С Мстиславом нужно было отправить дружину, которая сможет поставить на место ретивых новгородцев и защитить от возможных нападений неспокойного соседа Всеслава Полоцкого. Одной силой в Новгороде не обойтись. Этот город разительно отличался от всей остальной Руси. Там сильна была власть новгородского веча. А это значит, что нужны ум, прозорливость, мудрость и смекалка. Надо общаться с людьми, принимать решения, при необходимости спорить и отстаивать свою точку зрения на крикливом и изворотливом вече. Тут меньше мечом, а больше головой действовать надо.

Мономах ходил из стороны в сторону, молчал, хмурился, обдумывал тяжелые решения. Наконец князь решил. С сыном Мстиславом в Новгород уезжает Лучезар. Воевода будет правой рукою юного князя. Лучезар из всех близких Мономаху людей был самым разносторонним. Он и шею кому надо мог свернуть, и поговорить, и рассудить по совести и справедливости. Как бы тяжело ни было от расставания, все-таки больше двадцати лет душа в душу прожили Мономах и Лучезар. Тем не менее сыну Мстиславу опытный Лучезар сейчас нужнее.

В июне 1088 года юный князь Мстислав во главе отборной дружины и в сопровождении старого и верного соратника отца Лучезара двинулся в Новгород.

И сразу в доме Владимира и Гиты стало как-то тихо и грустно. Казалось бы, в доме еще четверо сыновей, а все равно чего-то не хватало. Тревожно и тоскливо было на душе у родителей. Мономах пытался отвлечь себя охотой. Гита писала вдогонку сыну нежные письма.

Весь год выдался спокойным и тихим. Половцы не тревожили границы, внутри самой Руси князья не обижали друг друга. Жизнь текла спокойно и размерено. Мономах, по обыкновению, постоянно ездил к отцу, занимался хозяйственными делами у себя в Черниговском княжестве, вел активную переписку с Мстиславом и Лучезаром.

Главным событием 1089 года стало освящение в Киеве каменной Успенской церкви Печерского монастыря, которую строили с 1073 года. Строительство этой церкви начинал лично правивший тогда великий князь Святослав Ярославич. А при его младшем брате Всеволоде Ярославиче строительство успешно закончилось. При большом скоплении счастливых людей, в торжественной обстановке, под руководством игумена Иоанна состоялось торжественное освящение белокаменной красивой и величественной церкви. Святослав, а после него и Всеволод не жалели денег на ее строительство. К работе привлекли лучших мастеров. Внутренняя роспись церкви и мозаика выполнялись византийскими художниками. Все присутствующие были поражены красотой и реалистичностью внутренних убранств. В глазах самого великого князя Всеволода Ярославича эта каменная церковь, а не одна из многих деревянных, символизировала надежность и нерушимость его правления.

На деле же надежность и нерушимость правления все больше и больше перекладывалась на плечи Владимира Мономаха. Постоянные стрессы и напряжения стремительно подтачивали здоровье и силы великого князя. Всеволод стал заметно дряхлеть, все чаще болел и уже мало чем занимался. К ежемесячным поездкам в Киев Мономах уже привык, но теперь пребывание затягивалось. Порой в сложные времена Владимир проводил там времени больше, чем в Чернигове, – иногда месяц и даже больше. Все вопросы целиком и полностью от великого князя перенаправлялись к его старшему сыну. Мономах уставал от постоянных скачек, приходилось разрываться между Киевом и Черниговом, но князь мужественно переносил все тяготы и невзгоды.

По всей Руси стали заметно проявляться изменения в правлении. На смену робкому и слабохарактерному Всеволоду пришел смелый, храбрый, мужественный и решительный Мономах. Удельные князья это быстро поняли и попритихли. Они боялись устраивать между собой стычки, дабы не накликать на себя поход Мономаха. К счастью, в эти годы и половцы не тревожили границы русских княжеств. Уже прошло около трех лет с того момента, как на Руси от имени своего отца фактически правил князь Владимир Мономах. Результаты его правления были ощутимы даже простому смерду в самой отдаленной деревушке на Русской земле. Люди стали уверенны в завтрашнем дне, ушел постоянный страх за жизнь и имущество. Энергичный, храбрый, стойкий, волевой, любящий всех и всеми любимый князь добился тишины и спокойствия на Руси. Но, как это часто бывает в жизни людей, на смену светлой полосе приходит темная, а иногда и непроглядно черная. Такая же черная полоса подкралась и к жизни всей Русской земли.

К 1092 году в дикой степи десятки небольших половецких орд объединились в две огромные смертоносные лавины. Первую возглавлял хан Шарукан, а вторую – хан Боняк. Летом 1092 года ханы Шарукан и Боняк во главе своих бесчисленных полчищ подошли к границам Руси. Одновременно сотни разорительных половецких отрядов выплеснула степь на территории Киевского, Черниговского и Переяславского княжеств. Десятки городов, сотни сел, тысячи деревень вспыхнули в один миг. Русь содрогнулась от такого звериного прыжка из преисподней. Никто не знал, куда бежать, кого бить, кого спасать, где тушить. Казалось, что ад воцарился на земле. Вулканов в тех краях нет, и нечему извергаться. Но те пожары, те пепелища, те зверства, ужасы и кошмары, что пришли на Русскую землю вместе с Шаруканом и Боняком, превосходили даже извержения вулкана. Вулкан – он что? Долгие годы молчит, спит, потом внезапно выплескивает лаву, испепеляет все вокруг, не оставив ничего живого, а потом тишина. А половцы – те хуже вулкана. Они также жгут, также испепеляют, только, в отличие от мгновенно действующих вулканов, половцы рубят людей саблями, калечат, насилуют, душат арканами, отца или мать закрывают в доме и поджигают, а детей заставляют на это смотреть. Они угоняют скот, сжигают хлеба, обрекают тысячи людей на медленную, мучительную, голодную и холодную смерть. Десятки тысяч людей погибли, десятки тысяч людей увели в плен, чтобы потом продать на работорговом рынке, десятки тысяч людей не переживут ближайшую зиму. Половцы хуже всех существующих вулканов. В тот год в одну неделю добрая половина Руси оказалась в руинах. Никто ничего не успел сделать. Никому не успели помочь. Как одновременно помогать в десятках мест? Как одновременно тушить сотни пожаров и при этом умудриться не быть разрубленным половецкой саблей, стоя с ведром воды в руках? Как разорваться на сто частей, подобно разрывающемуся от страданий сердцу? На Руси ранее случались опустошительные набеги, но они носили локальный характер. То нападут на какой-то город, то максимум – на какое-то одно княжество. Но такого стремительного нападения по всей приграничной полосе еще не было. Половцы ушли обратно в дикую степь так же стремительно, как и вышли из нее. Их пребывание на Руси было недолгим, но память о нем сохранилась в веках.

Столь ужасный половецкий набег погрузил всю Русь в печаль и уныние. Но оказалось, что это еще не все содержимое горькой чаши, которую суждено испить русскому народу в этом году. Осенью 1092 года в Западной Европе стремительно распространялась доселе неведомая смертоносная эпидемия, которую назвали антоновым огнем. Причиной заболевания был ядовитый грибок спорынья, который поражал семена ржи и пшеницы. Из симптомов выделялись тяжелые отравления и галлюцинации. Заразившийся будто обугливался заживо от стремительно развивавшейся гангрены. Лекарства от этой болезни в то время не было. Заболевшие были обречены на смерть в страшных мучениях. В Полоцке только за полтора месяца от антонова огня умерло более семи тысяч человек, что составляло одну третью часть всего населения города. Отчаянию людей не было предела. Они не знали, что делать. Когда эпидемия поражала кого-то в семье, остальные родственники ничем не могли помочь, облегчить страдания больного. Человек сгорал на глазах у семьи. Гангрена стремительно пожирала одну часть тела за другой. Еще вечером тело человека имело нормальный вид, а утром родственники могли обнаружить почерневшего от гангрены больного. Скоро уже по всему городу не успевали хоронить обугленные тела людей. Трупы лежали на улицах города. В некоторых домах вымирали целые семьи и так оставались лежать внутри. В ужасе жители стали покидать дома, убегали из города и прятались в лесах. Но там их поджидали уже другие беды: голод и декабрьский мороз. Припасов могли унести немного, а возвращаться в город боялись. В промерзшей декабрьской земле корягами и руками, сбивая пальцы в кровь, пытались вырубить себе землянку и в ней укрыться от лютого мороза. Люди оказывались перед выбором, как умереть: вернуться в город, заразиться неведомой болезнью и заживо сгореть за несколько дней или оставаться в лесах, бороться с голодом, есть кору и корни деревьев, жевать ветки, пытаясь хоть как-то насытиться.

Эпидемия стремительно распространялась по всей Руси. В Перемышле от этой болезни умер старший из трех братьев Ростиславичей, Рюрик.

В Чернигове антоновым огнем заболел Владимир Мономах. Сперва князя взялся лечить некий армянин. Но все было тщетно. Болезнь прогрессировала. Уже при смерти Мономах отправил Ратибора в Печерский монастырь к игумену Иоанну, чтобы он упросил прийти к князю лекаря Агапита. Агапит славился на всю Русь как искусный целитель, который спасает безнадежно больных людей и не покидает стен своей обители. Игумен Печерского монастыря Иоанн, зная доброе сердце Мономаха, призвал к себе Агапита и стал просить инока пойти в Чернигов, чтобы исцелить князя. Агапит наотрез отказался: «Если к князю иду, то и ко всем иду; не быть тому, чтобы я ради славы человеческой вышел за монастырские ворота и нарушил обет свой, который дал пред Богом, чтобы быть мне в монастыре до последнего издыхания. Если же изгонишь меня, пойду в иную землю и возвращусь потом, когда минует сия напасть».

Ратибор, видя, что Агапит отказывается идти с ним в Чернигов, пал ниц пред старцем. Слезы полились ручьем у воеводы.

– Христа ради, отче, молю тебя, помоги рабу Божьему Василию, благоверному князю Владимиру Мономаху. Один он у нас на Руси защита и надежда. Если не станет князя нашего, некому будет защищать Русскую землю. Никто не будет люд простой оберегать от насилия сильных и власть имущих. Некому будет утешить вдов и сирот по всей нашей многострадальной земле. Молю тебя, отче, помоги! Не за себя молю, не за князя, а за всю Русь!

Седой, коренастый, широкоплечий, весь в шрамах былых сражений, воевода плакал навзрыд. Более двадцати пяти лет Ратибор и Мономах изо дня в день, из года в год прожили вместе. Чего только не было за эти годы. В голод они делили последнюю черствую горбушку хлеба; лежа на сырой земле, в холод накрывались одной накидкой. Сотни битв у них было позади, много раз в бою Ратибор спасал жизнь своему князю, а князь никогда не оставался в долгу и в минуты опасности не раз прикрывал своей грудью Ратибора. Воевода знал чистую душу своего князя, знал его преисполненное бесконечной любовью доброе сердце. Много раз он видел, как Мономах проливает слезы, пытаясь разделить горести и страдания сирых и убогих во всех уголках Руси. Сейчас этот исполин земли Русской беспомощно лежит на смертном одре. Всю свою сознательную жизнь он положил во благо Руси. Все свои физические, моральные и духовные силы без остатка он отдал в помощь Русской земле. Теперь он сам нуждался в помощи. И никто не мог ему эту помощь оказать. Только молитва и вера в Бога. Ратибор вытер дряхлеющие морщинистые щеки, проглотил горькие слезы.

– Хорошо, отче, если такой у тебя обет, если ты не можешь покидать стены своей обители, не ходи со мной. Но ты все равно можешь помочь. Дай снадобье, сделанное твоими руками для больного, и помолись Господу Богу об исцелении благоверного князя Владимира, в крещении Василия.

– Хорошо, – спокойно ответил Агапит. – Это можно. И снадобье для князя сделаю, и молиться буду об исцелении самого князя и об избавлении всей Русской земли от этой напасти.

Старец дал Ратибору снадобье для Мономаха и благословил его. Богатырь не помнил, чтобы быстрее, чем сейчас, он куда-то мчался. Воевода гнал лошадей во весь опор; как только конь уставал, он сразу пересаживался на другого и снова летел. Летел быстрее стрелы, быстрее сокола. Ратибор мчался во весь дух, а сам приговаривал:

– Только бы успеть! Только бы успеть! Держись, княже! Ты борец! Борись! Ты вытерпишь! Ты выкарабкаешься! Ты сильный! Не сдавайся! Не поддавайся костлявой! Я уже скоро! Я совсем рядом! Держись, княже! Да пошлет Господь Бог силы всей Русской земли тебе в помощь!

На взмыленном коне Ратибор влетел на княжеский двор. Бережно придерживая узелок со снадобьем, воевода выбил плечом дверь и ворвался в княжеские покои.

Ратибор не поверил своим глазам… Кругом полумрак. Все в черном. Повсюду горят свечи и стоят иконы. У кровати Мономаха в истерике бьется, как маленькая птичка в западне, Гита. Дети Владимира обступили отца, сидят на коленях и рыдают. Лицо князя, в прежние времена бывшее как кровь с молоком, пышущее здоровьем, приняло желтовато-бледный цвет. Щеки и глаза впали. Кожа на лбу натянулась. Мономах лежал с открытым ртом. Дыхания не было слышно.

Холодный пот прошиб Ратибора.

– Неужели не успел… Неужели я подвел тебя, княже… Неужто я не был при тебе при твоем последнем вздохе… – Слезы ручьем полились в седую бороду воеводы. – Нет! Не верю! Этого не может быть! Он борец! Он не мог сдаться!

Ратибор грубо растолкал всех присутствующих, подошел к Мономаху, пал пред своим любимым князем на колени.

– Погодите! Он дышит! Он живой! Так что ж вы грех на душу берете и загодя его хороните! Не бывать этому! Князь будет жить!

Ратибор с сыновьями Владимира аккуратно с ложечки влил снадобье в рот князю. Мономах немного поперхнулся. Несколько раз покашлял. Вздрогнул, все тело его вытянулось в струну. Через несколько секунд тело князя стало потихоньку расслабляться, дыхание стало более заметным. Мономах уснул. У его кровати остались жена, дети и Ратибор. Князь проспал до обеда следующего дня. В обед солнечный лучик попал на лицо князя, и он проснулся. Взгляд его прояснился. Он посмотрел по сторонам. Потом чуть заметно улыбнулся и спросил:

– А вы сегодня ели? Что-то я проголодался.

На мгновение все опешили и застыли недвижимо. Первая опомнилась Гита, она вскочила и снова упала – у нее затекли ноги, пока она сидела недвижимо у постели мужа. Мономах опять чуть заметно улыбнулся и сказал любимой жене:

– Осторожнее, ласточка, не разбейся.

Радостный Ратибор вскочил, не ощущая земли под ногами.

– Сейчас! Сейчас, княже, все будет! Я тебе целого быка сюда принесу.

– Спасибо тебе, друже, – слабым голосом, чуть заметно улыбнувшись, сказал Мономах. – Быка не надо, супчика бы какого-нибудь наваристого.

Ратибор со слезами радости на глазах убежал поторапливать с едой.

Владимир Мономах выздоровел и потом приехал в Печерский монастырь, чтобы лично отблагодарить старца Агапита за свое исцеление. Не желая мирской славы, Агапит скрылся от князя. Мономах послал Ратибора с богатыми дарами благодарить инока. Летописец передает нам ответ Агапита Ратибору: «О чадо! Никогда и ни от кого ничего я не брал – неужели теперь погублю дар свой ради золота?! Пославшему же тебя скажи: “Все, что ты имел, было чужое; отходя из этого мира, ничего не сможешь взять с собою. Ныне же раздай все, что имеешь, нуждающимся, ибо для этого избавил тебя Господь от смерти; сам же я ничем бы тебе не помог”».

Мономах выполнил то, что ему велел старец Агапит, и раздал все свое имущество нищим.

Великий князь Всеволод Ярославич был уже совсем слаб, но все же ему удалось убедить Владимира отправить его второго сына Изяслава на княжение в Курск.

Сыновья Мономаха подрастали и стали один за другим разлетаться из родительского гнезда кто куда на самостоятельные княжения. Уже пятый год Мстислав правил в Новгороде. Теперь пришло время второму сыну, Изяславу, которому уже исполнилось 15 лет, сделать шаг во взрослую жизнь. Зная крутой и вспыльчивый нрав своего сына, Мономах решил отправить с ним Ставра. Тяжело было оторвать от своего сердца старого преданного друга, но в чужой земле, среди чужих людей сыну нужен был присмотр, мудрый совет и военная помощь. Ставр ни с кем не церемонился. Ему не составит труда сбить спесь с любого. Не полезет он за словом в карман, если молодой князь Изяслав будет неправ. Само собой, Мономах выделил сыну сильную дружину и снабдил всем необходимым для обустройства на новом месте. Получив благословения от отца и матери, князь Изяслав вместе с верным отцовским воеводой Ставром двинулся обживать Курск.

Проводив на самостоятельное княжение своего второго сына, Изяслава, Мономах вернулся в Киев. Всеволод Ярославич угасал с каждым днем. В начале апреля, видя, что отец совсем слаб, Мономах отправил гонцов в Переяславль за своим младшим братом Ростиславом.

Уходила целая эпоха. Братья Ярославичи после своего отца, Ярослава Мудрого, правили почти сорок лет.

Последние пятнадцать лет великим князем был Всеволод Ярославич, а фактическим соправителем своего отца был его надежда и опора – старший сын Владимир Мономах. За эти 15 лет Мономах только из Чернигова в Киев к отцу ездил около ста раз. И не просто ездил, а преодолевал это расстояние, составляющее около 140 километров, за один только день. Утром Мономах выезжал из Чернигова, а уже к вечеру был в Киеве. И так на протяжении 15 лет. В лютые зимние морозы, в весеннюю и осеннюю распутицу, проливной дождь, метель, град, невыносимую летнюю жару Мономах раз за разом мчался на помощь отцу, преодолевая любые преграды. Кто из нас сядет на коня и с утра до вечера проскачет 140 километров, повторит этот путь в январские морозы, а потом так же в июльскую жару? Много найдется таких людей? Таких, как Мономах, сильных духом и сильных волей. За эти сто поездок князь Владимир Мономах преодолел 14 000 километров. Радиус планеты Земля составляет 6378 километров. Материк Евразия – крупнейший на Земле. Он раскинулся с запада на восток на 16 000 километров. Князь Владимир Мономах мог проскакать от самой западной точки этого материка, находящейся в Португалии и омываемой Атлантическим океаном, до самой восточной точки материка, которая находится в России и омывается Тихим океаном, менее чем за четыре месяца.

Великий князь Всеволод Ярославич в окружении своих сыновей сделал последний вдох 13 апреля 1093 года и тихо умер. Мономах сидел рядом и думал: «Что будет дальше?»

Во всей Руси не было человека, который бы не знал доброго и смелого защитника земли Русской, князя Владимира Всеволодовича Мономаха. Ему исполнилось 40 лет. В летописи сохранилось его описание: «Лицом был красен (красив), очи велики, власы рыжеваты и кудрявы, чело высоко, борода широкая, ростом не вельми велик, но крепкий телом и силен вельми. В воинстве вельми храбр и хитр ко устроению войск». Мономах находился в самом расцвете личной и политической жизни. О его добрых делах уже тогда слагали легенды. Его дружина была закаленной в постоянных походах и битвах, сильнее ее во всей Руси никого в тот момент не было. Князь Владимир Мономах совершенно легко мог стать великим князем. Жители его любили и ценили. Другие князья уважали и боялись. Никто не мог помешать Владимиру Всеволодовичу Мономаху в этот момент занять «златой» киевский стол. Никто, кроме самого Мономаха.

Согласно давней традиции, великокняжеский престол должен был занимать старший в роде. Двоюродные братья Мономаха, князья Святополк Изяславич и братья Олег и Давыд Святославичи, по возрасту были старше Владимира, их отцы, Изяслав и Святослав Ярославичи, также были старше отца Владимира Мономаха и занимали великокняжеский престол раньше Всеволода Ярославича. Верный себе и своей совести, Мономах не нарушил давней традиции и, отправив гонца к князю Святополку Изяславичу, добровольно уступил великокняжеский престол.

На следующий день под нескончаемый плач сыновей, жены, дочерей и всех жителей Киева, как и завещал почти полвека назад Ярослав Мудрый, его младший и самый любимый сын, Всеволод Ярославич, был похоронен рядом со своим отцом в киевском соборе Святой Софии.

Стоя над могилой отца, Мономах думал: «Что возьмешь с собой в жизнь вечную? То, что пережил, осмыслил, на что надеялся и о чем молился… Что за всю жизнь в душе накопил, то и твое…»

Сыновья Всеволода Ярославича разъехались по своим городам: Владимир в Чернигов, а Ростислав в Переяславль.