Пошел четвертый год с того дня, как Иван Петрович Елпанов начал строить церковь. Наконец снаружи все было готово – здание оштукатурено и побелено. Высоко в небо вознеслись три голубых купола, увенчанные латунными крестами. Колокола разной величины были отлиты в Тагиле и отправлены на баржах до Ирбита водным путем; к прядеинской церкви из Ирбита их привезли на телегах. Были устроены покатые подмостки и блок, и мужики слегами и канатами подняли колокола.

Но внутренняя отделка церкви задерживалась. Еще прошлым летом Елпанов привез из Ирбита двух мастеров-богомазов[127], которые подрядились сделать роспись стен и покрыть золотой фольгой иконостас. Однако мастера оказались пьяницами и бабниками, их частенько видели в кабаке, после чего они шатались по деревне, лапая девок и неделями ночуя у деревенских вдовушек.

Иван Петрович на расправу с бездельниками скор – рассчитал их и выгнал, а потом привез новых мастеров. Богомазы запросили дорого, но Елпанов в конце концов согласился. «Прав был волостной-то писарь: церковь построить – это не избу скатать. Ну, что поделаешь, как говорится, заварил кашу – не жалей масла!» – думал Елпанов.

Иван Петрович в эту весну все свое время проводил на строительстве церкви. Чего греха таить, многоопытный Елпанов не очень-то доверял городским мастерам, он считал, что каждый второй из них – либо вор, либо пьяница, а за такими глаз да глаз нужен…

Он приглашал посмотреть, как идет дело, харловского священника отца Антона. Дьячок Варсонофий, большой любитель выпивки, и сам являлся безо всякого приглашения. Варсонофий разбирался в церковной росписи и даже сам кое-что мог малевать. Плохо только, что он любил подсказывать, чем сильно сердил мастеров. Как-то, не вытерпев, старший из богомазов слез с лесов, схватил дьячка за бороду и вне себя прошипел:

– Убирайся отсюдова, образина долгогривая, пока я тебе ведро с краской на башку не надел!

– Да ты что, нехристь? Не видишь, на кого руку подымаешь?! На священную особу!

– Вижу, не слепой! Знаем мы этаких-то особ!

– Да я батюшке пожалуюсь, пусть он тебя анафеме предаст!

– По мне – хоть Фоме, хоть Ереме, все одно! Я с самой каторги в церкви не бывал! Пошел отсюда!

С тех пор в церковь Варсонофий входил только с Елпановым и священником Антоном и замечаний богомазам больше не делал…

Елпанов и сам на себя досадовал: дернуло его нанять этих угрюмых молчунов! Но они хоть пьяницами не были, споро работали и времени впустую не тратили. Старшего звали Арсен (отчества он не сказал), а сыновей – Самуил и Димитрий. Работали все трое с утра и до ночи, за весь день перекинувшись одним-двумя словами.

В Ирбите поговаривали, что Арсен – сын богатых и известных людей, родился в Петербурге, много учился, но за что-то угодил на каторгу. После нее был на поселении в Туринске, а потом перебрался под надзор полиции в Ирбит. В этом купеческом городе для Арсена всегда находилась работа, его то и дело приглашали расписывать соборы и церкви, а живописцем он был неплохим.

Среди заказчиков Арсена было не только духовенство. Прослышав о его мастерстве и честности, его звали расписывать купеческие особняки и богатые трактиры. Одно не устраивало богатых заказчиков: Арсен был нетерпим ко всем, кто вмешивался в его работу или, еще хуже, начинал докучать советами. Такого богомаз мог обругать и даже в запальчивости ударить… Уж на что сыновья беспрекословно повиновались ему, но и им иногда крепко попадало.

Свое каторжное прошлое Арсен скрывать даже не пытался, а наоборот – иногда как бы даже подчеркивал его.

– Угрюмый, темный он человек… Может, это каторга его таким сделала, – говорил Елпанов своим теперешним знакомцам – священнику Антону и дьякону Варсонофию.

Дьякон в ответ махал рукой:

– Да пес с им, што он угрюмый, тебе-то от этого какая беда? Лишь бы он с сыновьями расписал все как следует, а мастер он вроде неплохой!

В деревне все еще посмеивались над теми богомазами, которых Иван Петрович сначала нанял, а потом сам же и выгнал с треском. Один из них, Василий, повадился ходить к вдове Вере Николихе, отпетой головушке.

Про нее поговаривали неладное еще при жизни мужа, Николая, мужика смиренного и робкого, жившего у жены в полном подчинении. Николай скоропостижно умер, тридцатилетняя Вера осталась с маленькой дочкой и, как говорили злоязыкие кумушки, не стала пропускать ни пешего, ни конного…

Отличалась Николиха красивым лицом и станом. У нее были большие серые глаза, прямой, чуть длинноватый тонкий нос на чистом овальном лице. В Прядеиной чужие приезжие люди бывали редко, но всегда они каким-то чудом оказывались у Веры Николихи. Поговаривали даже, что у нее не раз ночевал сам становой пристав.

Как приехали богомазы, Николиха ходила с гордо поднятой головой и не стесняясь хвасталась прядеинским бабам:

– Ой, бабоньки, какой Вася обходительный, не то што ваши мужики! А как он меня любит! Я тебя, Вера, говорит, беспременно на икону посажу – пусть все на тебя молятся!

– Как это – на икону?!

– А нарисует меня, да и все! Ты, говорит, будешь сидеть, как статуй, и не шевелиться, а я буду на тебя смотреть и великомученицу Екатерину на стене рисовать… Вот вам, молиться на меня вскорости будете!

– Господи, да, поди, грех это, грех непрощенный….

– Я тоже ему сперва говорила, а он мне ответил: нет, мол, в этом никакого греха!

Весть о том, что беспутную бабенку Николиху богомаз хочет посадить на икону, мигом дошла и до Елпанова.

Иван Петрович только что вернулся с заимки и сразу направился в церковь, весь – туча тучей. Из этой тучи вот-вот должен был грянуть гром… И он грянул, как только, войдя в церковь, Елпанов увидел такую картину: Вера Николиха неподвижно сидела на табуретке, а Василий-богомаз на стене рисовал с нее икону. Иван Петрович так и остолбенел сначала, даже дар речи потерял, но, опомнившись, рявкнул:

– Ты что это, паскудница, сюда приперлась?! А ну, вон отседова, и чтобы боле духу твоего здесь не было!

Николиху как ветром сдуло, только железная церковная дверь лязгнула.

– А ну закрась, Василий, стену!

– Напрасно вы, Иван Петрович, женщину обидели! Я сам ее позвал сюда, Екатерина Великомученица из нее получилась бы, профиль у нее прекрасный!

Елпанов и понятия не имел, что такое профиль, и взъярился не на шутку:

– Я тебе, нечестивец, покажу, как сюда шлюх водить! Ни про какой профоль и слышать не хочу, и так по роже ее видно, что «великомученица»!

– Вы, Иван Петрович, человек без понятия! Редкой красоты лицо у этой женщины…

– Вот в кабаке и рисуй ее, а не в Божьем храме!

Елпанову показалось, что мастера переглядываются и насмехаются над ним, и он окончательно разбушевался:

– Я покажу вам, сукины сыны, понятие! Сегодня же получите расчет, и валите на все четыре стороны!

Вытурив богомазов, Елпанов закрыл церковную дверь на висячий замок. Подошла страда, а там – смошная осень, зима, и до самой весны прядеинская церковь простояла на замке, только с наступлением теплых дней работы возобновились. Ко дню Иоанна Крестителя они должны были закончиться.

Новые мастера работали изо всех сил, были трезвы и скромны, и хотя Арсен порой грубил, Елпанов уже смирился с этим: он понял, что все мастера-живописцы, видимо, люди с большими причудами…

Но вот после долгих хлопот наконец-то все было готово. Из Ирбита приехали представители духовенства – принимать работу. Довольно вместительное здание, с хорошей архитектурой и росписью, церковь все же записали как часовню об одном престоле.

Сколько потом ни хлопотал Иван Петрович Елпанов – толку не добился. Прядеина так и осталась приходом в харловскую церковь, и там было все духовенство.

Иван Петрович еще надеялся на его преосвященство митрополита Сергия. «Надо будет просить его преосвященство, чтобы он похлопотал в Святейшем Синоде», – прикидывал Иван Петрович, хотя и предчувствовал, что ни священника, ни дьякона в его, елпановскую, церковь не пошлют, и будут там служить, как в маленькой захудалой часовенке.

Не побоявшись затрат, Елпанов даже съездил в Екатеринбург и купил иконы для церковного иконостаса. После того как иконы были поставлены, он добился приема к архиерею, был и у митрополита Сергия, просил и даже пообещал пожертвовать деньги в епархию. Все духовенство вроде бы согласно было перенести приход в Прядеину. Архиерей обещал вскоре побывать в деревне, осмотреть и освятить прядеинскую церковь.

Вскоре после Ирбитской ярмарки Елпанову сообщили о скором приезде архиерея. В доме воцарились суета и хлопоты: мыли полы, скребли лавки, чистили стены и двери, варили разные сорта пива, готовили еду.

Архиерей со своей свитой прибыл в Прядеину уже поздно вечером, когда в домах начинают зажигать огни. Из Ирбита он ехал на перекладных, в возке. Лошади шли сначала ходко, но вскоре перешли на шаг. Дорога была избита ухабами и раскатами, и, проложенная крестьянскими санями, она была узка для пары. Архиерей сидел в возке неподвижно, укрывшись пушистым пледом, время от времени посматривая в окошко возка на зимний лес, на буераки, на дальние безжизненные поля, протянувшиеся до самого горизонта. Вскоре ему все это надоело. Он поплотнее укрылся пледом, подманил поближе собаку, чтобы согреть об нее зябнувшие ноги. Дианка, породистая немецкая овчарка, всегда сопровождала хозяина в дальних поездках. Архиерею подарили ее еще щенком, и он сам ее воспитывал. От однообразия дороги клонило ко сну, и священник уснул.

Вот и Прядеина. Казалось, что вся деревня высыпала на улицу, чтобы увидеть архиерея. Стар и млад бежали к елпановскому дому со всех сторон.

Одна толстая, могучая деревенская баба, усердно работая локтями и ногами, пробралась к самому возку и заглянула в окошечко. Другая, похилее, в рваном полушубке явно не со своего плеча, не могла так успешно пробиться и занять столь выгодную позицию, кричала во все горло:

– Кума, ну ты хоть увидела, какой он, архилей-то?

– Увидела! Увидела! Да ничё в ем хорошего нет! На нашего Соболька похож, только сам поболе да уши подоле. Фу! Пасть-то выскалил!

– Кума, ты чё там мелешь? Неуж архилей на собаку похож?

Обеспокоенная непрошеными гостями Дианка, которую оставили охранять поклажу в возке, залаяла.

– Вишь, окаянный, залаял, ишо выскочит да искусат…

– Пойдем, Матрена, в избе он. Говорят, сидит уж за столом, чай пьет, а мы, дураки, тут его ищем.

– На кого хоть он похож? – переводя взгляд с овчарки, спросила Матрена.

– На мужика, на кого же еще-то?! – победоносно сказала кума, поставив точку в разговоре.

Назавтра, в день Иоанна Крестителя, было назначено освящение церкви. Народу собралось множество: в церковь, построенную на елпановские деньги, пришли не только прядеинцы, но и жители других деревень – Галишевой, Вагановой, Сосновки.

А в доме Елпанова в этот день гостей была уйма: отец Антон, дьякон Варсонофий, псаломщик Никон и церковный староста из Харлова; не обошлось и без волостного начальства – волостного старшины и писаря; были приглашены также прядеинцы – деревенский староста и другие богатые мужики.

Самая большая горница была освобождена от мебели, и во всю ее длину стояли длинные столы, покрытые узорными скатертями. Столы ломились от закусок, кушаний, разных сортов вина и пива.

Разгоряченные пивом, вином и обильной едой, захмелевшие гости бахвалились друг перед другом.

– Я, матушка, за Еремея Ивановича выходила не с пустыми руками, не с голой задницей! – перекрыв все голоса, как колокол, гудел густой бас Устиньи Степановны, сватьи из Галишевой. – Родитель-то мой, царство ему небесное, богатый был, купеческого звания. А я одна дочь у его.

– Да неуж купеческого звания? – пыталась спорить дьячиха, внося диссонанс в рокочущие нотки Устиньи своим визгливым голосом.

– Мамынька, не надо! – мычала опьяневшая Дарья, вперив в одну точку круглые зеленые немигающие глаза. – Праздник вить какой?! Дай выпить, горе забыть, на славе мы, говорят про нас! Теперя все! На славе!

– Дарья, тебе хватит пить! – не вытерпев, воскликнула Пия. – Не говори про горе, кому здесь это нужно, не позорь меня! В нашем роду баб-пьяниц не было!

– А я рази пьяница! И прошу не распоряжаться! Ты мою жизнь не знаешь! Чё мне больше осталось делать?

– Это матери-то своей ты так говоришь? – Пия, расталкивая всех, вылезла из-за стола и хотела схватить дочь за волосы. – Негодница, ты мне еще поотвечай!

– Не надо, матушка Олимпия Спиридоновна, давайте лучше песни петь! – вовремя подоспела попадья и, взяв Пию за руку, усадила рядом с собой.

У попадьи был исключительно чистый высокий голос, и она запела первую попавшуюся на ум народную песню, слова которой знали все: «Катя, Катерина, купеческая дочь…» Песню тут же подхватили: «Катя прогуляла всю осенню ночь…»

Пия вдруг вспомнила свою умершую дочь Катерину, опустила руки, и слезы полились из ее глаз: «Боже! Ну где же справедливость? – думала она. – Катерина с детства была красивее и лучше своей сестры лицом и характером, и зачем бы ей умирать…»

А Марина с работницами все прислуживала и подавала на столы. Бегали взад и вперед в сени, в кухню, кувшинами носили кумышку и пиво, убирали грязную посуду. Ненила уже успела, видимо, где-то причаститься и с красно-пунцовым лицом заигрывала в сенях с работником Никанором. Мельник Елизар каким-то чудом уже с утра успел напиться. К вечеру, проспавшись в своей караулке, явился в кухню опохмелиться. Но божился и крестился, что он еще не пил. На кухне всем мешал и надоедал ужасно. Марина налила ему в туесок кумышки, отрезала рыбного пирога и велела убираться к себе в караулку.

За столом, где сидел архиерей, пили умеренно – было жарко. Волостной старшина, писарь и деревенский староста с распаренными лицами поблагодарили хозяина за хлеб-соль и встали из-за стола: сидеть просто так при обильной выпивке и закуске было неловко. Даже любитель выпить дьякон Варсонофий – и тот, превозмогая себя, не пил много.

Перед тем как гости стали разъезжаться, Иван Петрович с архиереем остались один на один. Елпанов вручил архиерею несколько сотенных бумажек на нужды епархии и сказал:

– Ваше преосвященство! Заставьте денно и нощно Бога за вас молить… Нельзя ли в Святейшем Синоде о церкви, мной построенной, хоть словечко замолвить? Чтобы, значит, и приход в Прядеиной был, и со всем, как полагается, церковным причтом[128]. Мы им и дома обществом построим, и земельные наделы дадим…

– Не беспокойтесь, Иван Петрович, все будет, как вам, строителю храма Божьего, угодно!

Но время показало, что слова эти так словами и остались. Два года из Святейшего Синода не было никаких указаний. Обеспокоенный Елпанов заставил волостного писаря написать и послать в губернию письмо по поводу церкви. Ответа не было целый год, и Иван Петрович хотел уж добиваться приема у митрополита, но тут стало известно, что митрополит умер и на его место заступил другой церковный чин.

Произошли перемены и в харловской церкви. Отца Антона перевели на другое место, а дьякона Варсонофия вывели из духовного сословия – совсем спился Варсонофий и скоро куда-то уехал вместе с семьей. Новый священник, отец Алексей, сразу объявил Елпанову, что служить в часовне в его обязанности не входит. Иван Петрович собрался было с установлением санного пути ехать в губернию, но из губернии на волость пришел пакет, в котором коротко и ясно сообщалось: деревня Прядеина Белослудской волости остается приходом церкви в селе Харлово. Письмо было подписано новым митрополитом.

Нет слов, чтоб описать, как был обескуражен и раздосадован Иван Петрович Елпанов!

«Вот тебе и церковь за свой счет из собственного кирпича… Вот тебе и вечное поминовение! Церковь, знать, стоять будет, пока жив, а умру – дак растащат по кирпичику, как пить дать растащат!», – горестно думал старик.