– Дунька идет! – закричал голопузый босой мальчонка лет шести. – Наша Дунька домой идет! – И в одно мгновенье парнишка обнял Дуньку своими ручонками.

– Федька, чё ты тут делаешь?

– Играю! – радостно воскликнул мальчонка, кося глазами на Маринку.

– А наши-то дома?

– Тятька на мельницу в Харлову уехал, а мамка дома, Настя дома, Андрюха дома… А ты, Дуня, гостинцев принесла? – Малыш указал на котомку.

– Принесла, принесла!

– Мама, Дунька пришла! – парнишка с радостным визгом побежал в ограду.

Горько стало на душе у Маринки. Нет, что ни говори, Дунька счастливее ее. Она придет домой, в котором ее с нетерпением ждут родные люди. «А меня кто ждет? Петро – и тот уж забыл, наверное, про меня». С такими думами Марина прошла вместе с Дунькой в дом.

– Здравствуйте! Ну как вы тут? – увидев мачеху, спросила Дунька.

– Да ничё, слава богу, все живы-здоровы, живем помаленьку. Капусту вот солю… Поешь с дороги, а потом мне поможешь, а то Настасья – худая помощница, – ответила, улыбаясь, полная грузная женщина, одетая в грязный холщевый запон.

– А где гостинцы? – перебила разговор подбежавшая к Дуне белобрысая девчонка лет семи.

– Сейчас, сейчас! – и Дунька стала высыпать из котомки переспелую черемуху.

– Ой, где-то ишо набрала черемухи, да какой сладкой, – и мачеха загребла целую горсть.

– Мы ведь шли пешком от самой Прядеиной. У Марьиного лога, совсем недалеко от дороги, смотрим, черемошка, а ягод на ней видимо-невидимо… Мама, а Маринка у нас седни ночует?

– Известное дело, где ж ей ночевать, как не у нас? Не в своей же нетопленой избе!

– Тетя Агния, как там избушка-то наша, стоит, не завалилась ишо? – робко спросила Маринка. – Не примечали?

– Да как не примечала? Примечала. Степан приходил картошку копать, а вот остальное убрал ли, нет, – не знаю. Забор у вас вывалился, овцы да козы, наверно, капусту сожрали.

– И чё он, забор-то, и теперь так вывален?

– Да нет! Мужики намеднись подняли. Што поделаешь, дом без хозяина все лето стоит, чего уж тут доброго ждать…

– А чё ишо нового в деревне-то у нас? – спросила Дуняшка мачеху.

– Иван Парфенович новые ворота поставил, – смеясь, сказала мачеха.

– Да чё мне ворота-то! Я не про то! – воскликнула Дунька.

– Свадьба заводится у них, сына женить хотят, – нехотя процедила Агния.

– Это какого же сына? Петра, што ли?

– А кого же еще? Не Митяху же, тот ишо молодой.

Словно громом оглушило Марину, сердце как бы остановилось на минуту, потом все же справилось с этой ужасной вестью и застучало так быстро и отчаянно, что отдалось где-то в висках и во всем теле, ослабли и подкосились ноги, руки дрожали. Тело ее вмиг покрылось испариной, страшная бледность разлилась по всему лицу, не хватало воздуха. Хорошо, что в полутемной избе никто не мог заметить этого.

Дунька, переживавшая за свою подружку, от удивления выпучила свои белесые глаза и открыла рот.

– А… Кто же невеста-то? Откуда? – заикаясь, наконец спросила Дунька.

– Да, говорят, с Камыша – из богатой семьи.

– Ну а сам Петро-то как?

– Да чё как? Был как, да свиньи съели! Вон какие у его отец с матерью… Говорят, Петруха-то упирался сначала, дак отец его сыромятной седельницей исхлестал и из дому выгнал. Лешак их знает, свадьбы-то ишо ведь не было. Сговор – не свадьба.

От этих слов у Маринки отлегло немного на душе. Может, еще и не бывать этой свадьбе. Сегодня вечером во что бы то ни стало она должна увидать Петра и обо всем с ним переговорить. У нее еще теплилась кое-какая надежда…

Наконец наступил долгожданный вечер. По деревне разнеслись призывные звуки гармошки, собирая деревенскую молодежь, чтобы до утра петь песни, частушки и плясать до упаду на пятачке у пожарницы.

Петра Марина увидала сразу же, он шел с двумя задушевными дружками от своего дома. Увидев любимую, Петр побледнел, и Марина уловила в его взгляде безысходную тоску. Но ничего не сказал, стараясь не выдать своего волнения товарищам.

Как обычно, на игрищах пели, плясали, танцевали парами. Маринка с Дунькой веселились наравне со всеми. Но для Марины вечер этот казался бесконечным, как никогда. Ей так не терпелось остаться с Петром наедине и все узнать о предстоящей свадьбе. Пусть скажет прямо и честно, что он думает по этому поводу. Дуняшка, выполняя просьбу подруги, во время танцев шепнула Петру, что Маринка хочет с ним поговорить…

Давно уже высыпали на небе звезды, играющие в веселый хоровод с полной луной. Ковш Большой Медведицы уже далеко отошел на северо-восток и наклонился ручкой вниз, а двое молодых людей все никак не могли расстаться и наглядеться друг на друга.

– Петя, родимый, уйди из дому, раз твои родители такие несговорчивые, – вытирая мокрые от слез щеки, горячо шептала Маринка, – брось все, если тебя силой принуждают на ней жениться.

– Да куда же, моя голубушка, идти-то из своего дома? – прижимая к себе Марину, говорил Петр. – Ведь у меня тут и земельный надел, и все хозяйство. Отец-то ведь мне тогда не то што сапоги, но и обуток худых не даст, – Петр неловко отвернулся, чтобы скрыть набежавшие слезы. – Всяко уж я с ним толковал… Но я еще буду с ним говорить!

– Чё уж теперь говорить-то? Сам же ездил свататься!

– Ездил… Ты думаешь, от радости? Отец меня с Митяхой чуть не убили в то утро!

– Так тебе и надо! Если уж ты Митяхе поддался… Такому, как ты, и себя не защитить, не то что невесту или жену.

– Ну ладно, не сердись на меня, моя хорошая. Ну как ты думаешь, куда нам теперь деваться?

– А вот слушай, что я тебе скажу. Не ходи теперь домой-то. Бесполезно с твоим отцом разговаривать. Пойдем к Дуньке, я кошель свой возьму. До утра придем в Прядеину и наймемся к Елпанову в строк. Все обскажем, он добрый, нас примет. Вот смотри, какой полушалок мне подарил. Дорогой да красивый. Мне бы самой ни в жисть не купить такой.

– А што он ишо тебе подарил, сказывай начистоту, – Петр подозрительно посмотрел на Маринку, – что-то не слыхал я, чтобы хозяева дарили работницам такие полушалки просто так.

– Да што ты, Петя, подумал-то? Он и Дуньке тоже ведь подарил.

– Нет, Марина, не поверю я, чтоб такое было в жизни, что хозяин просто так работницам дарил дорогие платки.

У Маринки от обиды навернулись на глаза слезы.

– Ты плачешь, моя дорогая? Не надо плакать, люблю я тебя больше всего на свете.

– Ты про меня дурное подумал, Петя?

– Нет! Нет! Ничё я не подумал, я просто удивился, до чего он добрый, этот Елпанов: и рассчитывает работниц раньше Покрова, да еще подарки дорогие дарит.

– А тут и удивляться нечему. Ты просто нигде не бывал, кроме своего дома, и людей не знаешь. А я всю жизнь в чужих людях и знаю больше твоего. Чужие люди тоже разные бывают. А если бы я в чем-то была виновата, я бы никогда тебя не звала в строк к Елпанову.

Незаметно, увлекшись разговором, влюбленные дошли до дома Дуни и только собрались прощаться, как из кустов вырулил дедко Сафрон, который в эту ночь был улошным караульным и ходил с колотушкой по деревне.

– Поздненько… На дворе-то скоро, поди, светать начнет, а вы с Мариной Васильевной все еще гуляете. Игрища-то эвон когда кончились, а вы все никак не расстанетесь? Чё же ты, Петро, сразу двоим голову-то крутишь? Одну высватал, а с другой все ночи до утра…

– Не надо, дед! Не говори!

– Мне-то што! – укоризненно промолвил Сафрон и пошел дальше, усиленно стуча колотушкой.

– И откуда его нечистый вынес! Вот не было печали, – в сердцах чертыхнулся Петр.

– Раз ты так боишься дедка Софрона, то иди сейчас же домой!

– Дак ить первый по деревне сплетник – хуже бабы всякой. Утром раным-рано прибежит, скажет нашим-то, – промямлил испуганный ухажер.

– Не думала я, Петя, што ты такой!

– Какой же я?

– А что? Даже разговоров пустых да сплетен боишься. Иди сейчас же домой! – Маринка с силой хлопнула калиткой и, не оглядываясь, забежала в темные сени Дунькиной избы.

В доме все уже спали. Маринка тихо взобралась на голбец, перелезла через спящих детей и прилегла рядом с Дунькой. На полатях было тепло и уютно, но сон не шел. Маринка все думала о Петре, казалось, что он сделался другим, как-то изменился. Не стало у него ни решительности, ни смелости. Еще во время разговора Маринка поняла, что Петр не посмеет идти против воли родителей. А еще ее до глубины души обидело подозрение Петра. Как он мог думать о ней плохое? Она к нему всей душой, всем сердцем. Ничего, даже самую малость не таила от него. Ведь она могла бы ему не говорить про платок. Как же он может любить, если не доверяет ей? В думах и переживаниях прошла ночь.

Маринка, так и не уснув, чуть свет побежала домой. Нашла кое-какие дровишки, затопила печь. Стала мыть и прибирать в избе, но работа не могла отвлечь от тяжелых дум.

Вскоре прибежала Дуняшка, запыхавшись, с порога обхватила Маринку и стала кружить:

– Уф! Еле из дому вырвалась, столь работы накопилось за лето. Мачеха стирать заставила. Потом на реку ходили. Затем с тятькой по кряжи ездили. Коноплю мять надо, куделю чистить… Ну, Маринка, вчерась навидалась со своим миленком? Чё он тебе сказал?

– Навидалась. Лучше бы мне дома не бывать, а на весь год в строке остаться.

– А што так?

И Маринка рассказала своей верной подруге, как всегда, все начистоту…

Позже Марина не раз виделись с Петром, но душевной беседы, как прежде, не получалось, говорить больше было не о чем.

Иногда на Петра находили порывы, что он готов был бросить дом и хозяйство и идти даже в строк, но только быть вместе с Мариной. Мысленно он сравнивал Маринку со своей несимпатичной белобрысой невестой. Как-то, не выдержав тяжелых раздумий, Петр порывисто встал, с шумом распахнул дверь горенки и без шапки выбежал за ворота. Леденящий ветер отрезвил сразу. Он вернулся, взял с припечка шапку и вышел снова.

«Смотрите все, – думал он, – я решился! Я бросил дом и иду в строк!» Петр шел гордо, высоко подняв голову, на виду у всей деревни. Бросая вызов леденящему северному ветру, односельчанам, самому себе, а особенно своим родителям. Теперь он идет прямо к Маринке, заберет ее, и пойдут они в люди, радостные и счастливые. Любимая заглянет ему в глаза, улыбнется и скажет: «Я так и думала, что ты придешь».

Но Марины дома не оказалось. Не было даже следочка к ее дому, дверь закрыта, легкий морозец задернул узором окна. Петр постоял в нерешительности и, как бы устыдившись своего минутного порыва, вернулся домой. Где-то в глубине души он был рад, что не нашел Маринку.

Мать, увидев Петра, спросила:

– Ты где это бегаешь, голубчик? Нет штобы пособить отцу со скотиной управиться!

– Я по делу к Артемию бегал!

– Какое еще у тебя дело там завелось? – сварливо проворчала мать.

Петр промолчал и, не раздеваясь, покорно пошел в пригон помогать отцу…

В день свадьбы, рано утром, Петр украдкой в погребе выпил целый ковш хмельного пива и опьянел.

– Господи, да ты никак пьян? – увидев Петра, всплеснула руками мать. – Скоро надо за невестой ехать. Ну што же ты наделал?

– А ничего! Вы меня силой жените, вы и езжайте одни! – блаженно улыбаясь, ответил Петр.

– Да ты што, сдурел вовсе?

– А я теперь вечно пить буду, пока женино приданое не пропью и все хозяйство, а ее бить буду по три раза в день, чтобы сдохла! Через полгода вдовцом буду!

Мать стояла с открытым ртом и выпученными глазами. Она впервые видела сына таким. Но в это время Петр получил оглушительный удар по голове. В глазах у него пошли разноцветные круги. С первого удара он еще устоял на ногах, ухватившись за одверок[120]. Повернув голову, увидел искаженное злобой лицо и налитые кровью глаза отца.

– Вот тебе, сукин сын! За твои глупые слова хошь еще в морду?! А?

– Ну и бей, – плаксиво тянул Петр.

Еще более сокрушительный удар обрушился на голову Петра. Он не удержался на сей раз, упал, ударившись головой об лавку, и потерял сознание.

– Отец! Што ты делаешь? Боже мой! Убил ведь ты его!

– Ничё ему не сделается… Очухается… Ему же на пользу пойдет. Ишь заартачился, собачий сын! Хотел волю свою показать! Я покажу ему волю, как из-под родительской руки выходить. А ты тоже хороша! Потатчица! Где он нажраться-то успел? – погрозил кулаком, выругался и побежал на улицу.

Мать тотчас бросилась к сыну, чтобы помочь вытереть кровь с разбитой головы:

– Ты уж не супротивься, сынок, отец-от тебе не худа желает. Женись, раз уж высватали… Вон приданое какое у нее. Они ведь и другого кого побогаче найти могут.

– Не надо, мать, уйди. Тошно мне. На свет бы не глядел – жить неохота, – вытирая слезы, мычал Петр.

Как дорожная осенняя грязь липнет на колеса, ехать становится все труднее и труднее, так и у Петра на душе в день свадьбы было тяжело, муторно и невыносимо тоскливо. Во время венчанья он был рассеян – говорил невпопад, мысли его были далеко. Он даже ни разу за все время не взглянул на свою невесту. И когда священник обратился к ним со словами: «По своей ли воле венчаетесь?» – Он ничего не ответил, а может, и не расслышал. Теперь он думал только об одном: поскорее бы все это кончилось.

Вся деревня пришла посмотреть на невесту.

– Бела да румяна невеста-то, да уж больно рожа-то широка, – судачили деревенские бабы.

– За богатством Иван погнался. Силой, говорят, Петруху женили, – шел в толпе нехороший шепоток.

– Дурак он, Петро-то! – кричал стоявший под порогом плюгавенький рваный мужичишка. – Нет уж, дудки, штобы меня силой женили! Я лучше бы из дому убег, а не стал бы!

– Ну замолчи ты, Данило! Выпьешь с наперсток, а шуму-то! Не наше с тобой это дело. Пришел поглядеть – стой тихо и смотри…