Деревня Ваганова образовалась примерно в то же время, как и все близлежащие мелкие деревни, такие как Галишева и другие. Первыми жителями были каторжане, отбывшие каторгу и сосланные в Зауралье на вечное поселение.

Неказистая на вид деревня, в которой было не более трех десятков домов, ютилась на берегу Кирги. На самом краю деревни, в тени раскидистых черемух и рябин, стояла одинокая покосившаяся избушка, окна которой подслеповато глядели на проезжую дорогу. Когда-то у этой избы были мало-мальские пристройки, теперь же, кроме завалившихся на бок ворот и раскрытого, без крыши, сарая, ничего не было. Палисадник перед окнами давно был изрублен на дрова, только кусты черемухи, несмотря ни на что, продолжали буйно разрастаться и давали тень и приют в жаркие летние дни, а заодно скрывали от глаз проезжающих по дороге людей все убожество и ветхость этого подворья.

Марина родилась и выросла в этой избе. Детство было тяжелым. Да и какое оно могло быть в крестьянской семье, в которой умер самый главный кормилец? Правда, по словам матери, отец Маринки, Василий Анисимович, был непутевый, любил выпить и был не приучен к труду. За лень и пьянство его часто выгоняли с работы. В деревне его не уважали и в открытую называли лентяком, а за то, что он не задерживался больше чем на сезон ни у одного хозяина, дали прозвище Беглый.

Маринка не помнила своего отца, но в ее память врезались жалобы больной матери. Особенно трудно и тяжело было зимой. Маринка вспомнила, как они с матерью зимним вьюжливым вечером лежали на печи, зарывшись в рваное тряпье, стараясь защититься от пронизывающего холода. Дров не хватало, и едва протопленная с утра печь скупо отдает последнее тепло, ветер воет в трубе. Заткнутое тряпкой разбитое окно промерзло насквозь. Мать болезненно ворочается, вздыхает и крестится: «Господи, и чё эта хворь ко мне привязалась. Скорей бы проходила, выздороветь бы к Рождеству. Хоть бы где у кого избу помыть. Люди будут разговляться, а у нас есть-то нечего. До чего же мы дожили, – мать бережно пододвигает к себе Маринку. – Спи, дочка, завтре пойдем к дяде Никите, он нам дров привезет, у нас тепло будет». Маринка прижимается к теплому материнскому боку и засыпает.

Наутро метель стихает, отдав свои силы уральскому морозу. Стены избушки промерзли насквозь – печь совсем остыла. Маринка проснулась от того, что у нее замерзли ноги. В избушке такой холод, что видно, как от дыхания поднимается пар. Мать наскоро одевает Маринку, и они идут к соседям. На дворе нанесло по колено снега.

Мать выметает снег с крыльца, прогребает к воротам дорожку и приговаривает:

– Эк сколь его напучило, в сидячую собаку! То-то у меня спина вечером совсем отнялась к погоде-то. Пожалуй, Никита и не поедет по дрова-то.

Они вышли из ворот и пошли через дом к соседу. Сосед Никита Савельевич, пожилой мужчина с седой окладистой бородой, убирал за оградой снег.

Мать поклонилась:

– Здравствуйте, Никита Савельевич!

– Здравствуй, Акулина, чё пришла?

– В ножки падать, Никита Савельевич, дров у меня нисколь нету, совсем замерзаем! Яви, соседушко, божескую милость, привези уж нам хоть немного сушняку.

– Да ты што, баба, совсем одурела, снегу вон сколь набуровило, как теперя в лес ехать? Пусть хоть погода установится да дорогу промнут.

– Што же мне теперь-то делать? Вить мы с девкой-то замерзаем. Привези, голубчик, Христа ради, Степка потом в поденщину отробит, а то и две.

– Не говори мне, Акулина, про Степку, когда он кому отрабатывал? – зло сказал Никита. – Ты уж не обижайся, лентяк он у тебя, ничего путного из него не выйдет. Ну как же ему дров не запасти было для матери? Вить дрова-то летом запасают, а не зимой.

Мать стояла на морозе в рваных стоптанных обутках, дрожа от холода, и плакала. Глядя на нее, заревела и Маринка.

– Ну ладно, Акулина, жалеючи тебя и дочь твою, привезу вам сушняку, только не седни; а теперя пойдем в ограду. – Никита по хозяйски огреб весь снег, взял лопату и пошел во двор. – Вот санки берите и накладывайте с той поленницы сухих дров.

Вернувшись домой, они затопили печь добрыми, сухими дровами и благодатное тепло разлилось по всей избушке…

Когда Маринке исполнилось семь лет, мамы не стало… Без мамы жизнь Маринки изменилась в худшую сторону, хотя казалось, что хуже жить уже нельзя.

Брат стал отправлять сестру на заработки: сначала в няньки, потом в борноволоки, а затем и вообще в строк на страду. За расчетом к хозяину он являлся сам – забирал деньги и пропивал их. В деревне про Степана говорили, что он такой же неработь, как и его отец.

Маринка не боялась никакой работы, и ее с удовольствием нанимали в разные семьи. Так однажды она попала в зажиточную семью – к Вагановым, где и встретила своего любимого. Петр был старшим сыном в семье Вагановых, остальные четыре брата – еще подростки, а младшей и единственной сестренке исполнилось всего три года.

Начались тайные свидания, назначались встречи. Но за Петром во все глаза следили его родные, и все тайное вскоре стало явным. Узнав про свидания с хозяйским сыном, Маринку сразу же рассчитали и выгнали с работы, а Петру сделали строгое внушение, чтобы не якшался с беднотой, но прошло какое-то время, и молодые люди опять стали встречаться.

Сколько было сказано клятв о вечной дружбе и любви, но влюбленные не знали, как сделать так, чтобы родители Петра согласились взять Маринку к себе в дом. Не один раз Петр старался поговорить об этом с родителями, но мать и отец были против.

Шагая домой после встречи с любимой, он думал: «Как же нам быть с Маринкой? Уйти из дому? Нет! Ни за что! Если уйти из дома, то, пожалуй, по строкам находишься! Вечного ничего не бывает, так и эта кутерьма закончится. Уломаю же, в конце концов, я родителей. Да и матери Маринка была бы хорошей помощницей! Ведь сама же все говорит, что ей трудно одной справляться по дому».

Будь Петр побойчее и понастойчивее, может, и отстоял бы свое счастье. Но слишком уж несмелым оказался Петр. Недели за две до Покрова родители объявили, что его этой осенью будут женить.

– На ком же вы меня женить-то собираетесь?

– На ком нужно, на той и женим! Поскольку сам ты без понятия. Не можешь себе выбрать невесту.

– У меня давно уже есть невеста. Я ее люблю!

– А где она? Позволь знать?

– Где? Известное дело, в строке, в Прядеиной. К Покрову домой возвернется.

– Ты, дурень, забудь о ней навсегда. Никакая она тебе не невеста. Она уже там за лето-то, наверно, пять да десять нашла таких, как ты.

– Неправда! Она меня любит и ждет. Я женюсь только на ней.

– Ты што, сукин сын, удумал? – соскочил с лавки отец. – Поперек отца с матерью ставать? Нет, не выйдет! Я тебя прокляну и по миру пущу! Вечно в строке будешь! – глаза отца так и пыхнули злобой. – Тут тебе и корова, и лошадь будет за невестой, а уж добра-то всякого полны сундуки, – взяв себя в руки, уже спокойно продолжил отец, – а девка-то – малина! Не чета твоей грязнорылой! Живут оне с достатком, семья не большая… Дурак ты! Надо уметь жить-то! Поживете год-два, а там, глядишь, еще тесть поможет, отделим вас да всем скопом вам дом поставим. Так скоро и в люди выйдете.

– А ты, батя, шибко на приданое не зарься, с приданым-то обмануть могут, – попытался защититься Петр.

– То есть как это обмануть?

– Дадут старую без зубов кобылу, што с нее толку-то?

– Да нет уж, не таков я, чтоб меня с приданым надули! Я еще на сговоре пару гусей выпрошу, много видел у ихней ограды гусей-то…

– Да што же вы, батюшка, как же вы все без меня-то решили?

– А што тебя спрашивать, коли у тебя ума-то своего нет! Довольно! Как я сказал, так и будет. Для твоего же блага стараюсь! А эта твоя Марина не зайдет в наш дом никогда! Не бывать этому! Понял?! В воскресенье сговор, вот и все!

Потемнело у Петра в глазах. В ушах звон, словно кто-то по голове обухом съездил. Забилось сердце пудовым молотом в груди. Во рту появилась противная горечь. Невыносимо тяжело стало на душе:

– Нет! Нет! Лучше в строк, чем такая жизнь! Лучше в Киргу, в омут! Господи, да што это! Силой женить хочут!

– Ну как знаешь! Можешь и в строк, это твое дело…

Вечером отец с матерью долго шептались:

– Надо женить поскорее Петруху-то, пока та паскуда не возвернулась домой. А то все дело испортит.

– Не бойся, мать, все по-нашему будет. Уж я Петруху-то знаю, он землю и хозяйство до смерти любит, так что никуда не пойдет из дому и женится так, как мы укажем. Покочевряжится малость, а все же женится, вот увидишь. Затеял какую-то любовь! Да где она? Пустяки все это! Дом есть, хлеб и скотина есть! Вот и вся любовь, а там ребятишки пойдут, стерпится-слюбится. А сват-то, слышь, мать, кроткий, податливый, можно будет на сговоре-то еще что-нибудь выпросить, хоть ржи на семена для молодых-то пудов пять.

– Ну ты уж, Иван, рад стараться, кажись бы, у попа корову выпросил.

– А чё! Всё в дому пригодится!