Когда ударили настоящие морозы и установился санный путь, в деревню Ваганову прикатила добротная нарядная кошева, запряженная рослой гнедой кобылицей. В кошеве сидел пожилой широкоплечий мужик в бобровой шапке и в черной собачьей дохе. Катавшиеся на салазках ребятишки, завидев кошеву, с криками разбежались.

Проехав рысью по улице, приезжий свернул к мосту, поднялся в горку и остановил лошадь.

– Эй, малец, подь сюда! – поманил он пальцем стоявшего у обочины парнишку. – Да иди, не бойся – пряником угощу!

Тот нерешительно потоптался, потом, волоча за собой салазки, подошел и во все глаза уставился на незнакомца.

– Чё вам, дяденька?

– Скажи-ка, где тут у вас в деревне живет Ваганов Степан?

– Дак Степанов у нас много, и почитай все – Вагановы…

– Ваганова Степана Васильевича, у кого сестра взрослая, Мариной зовут, знаешь?

– Как не знать! На самом краю, возле полевских ворот оне живут… Может, проводить вас, дяденька?

– Теперь-то я и сам найду, а ты получай вот – заробил…

Приезжий насыпал горсть пряников. Парнишка, чуть не забыв на радостях второпях салазки, побежал домой.

Иван Петрович Елпанов застал Марину и всю семью дома. Крестный Степан был на удивление трезв, рубил на дрова сушняк в огороде.

– Здоровы будете, Степан Васильевич! – крикнул Елпанов.

Степан воткнул в чурку топор и подошел к изгороди:

– Здравствуйте! По какому делу к нам?

Степан, конечно, узнал известного на всю округу богача Елпанова, но виду не подал, выжидая, что скажет приезжий.

– По большому делу я к вам приехал, надо бы о нем в доме говорить-то…

В избе Иван Петрович сказал напрямик:

– Сватать вашу сестру, Марину Васильевну, я приехал!

– Это… а за кого сватать-то будете? – зачесал затылок Степан.

– Да за себя, за себя – неужто непонятно? Али не годится в женихи Иван Елпанов?!

Услышав голоса в горнице, Марина ушмыгнула за заборку в предпечь.

«Так значит, он на отжинках-то о женитьбе всерьез говорил?!»

В щель заборки Марина видела только спину Елпанова, заслонившую весь простенок; Степан с женой сидели напротив и прямо-таки майскими соловьями разливались:

– Спасибо, Иван Петрович, за такую честь!

Впервые в жизни Марина слышала о себе столько добрых слов…

Брат-крестный тараторил без умолку:

– В сиротстве мы с ней выросли, в горьком сиротстве… Дак она у нас така работяща, така расторопна в работе – в руках все у ей кипит!

– Знаю, знаю, Степан Василич, ведь робила она у меня… Хоть и молода, а хорошей хозяйкой будет!

Поговорили еще вокруг да около; потом Елпанов выставил вино. На столе появилась богатая закуска – и тут не поскупился: и свиное сало, и соленые огурцы, и жареная говядина, и холодец из свиных ног, и даже капуста засоленная со всякими пряностями… Степанова семья так обедала, наверно, впервые.

– Да где ж она сама-то? – спохватился Елпанов.

Степан, уже нацелившийся наливать, крикнул младшей сестре:

– Глашка, доставь-ка Марину Васильевну к столу, мигом!

Та проворно сунулась в предпечь и вернулась немного сконфуженная:

– Ни в какую не идет Маринка… Сидит на лавке и ревет!

– Известное дело! У баб да девок глаза завсегда на мокром месте!

Степан, успевший крепко выпить, уж в который раз талдычил:

– Не сомневайся, Иван Петрович, благодетель ты наш, в полном порядке все будет! Раз я слово дал – я его не меняю! Я Марине Васильевне старший брат и крестный, а это все едино, што отец родной! Девке завсегда жениха должен найти отец – по своему усмотрению…

Елпанов видел, что чем дальше затянется сватовство, тем больше надо будет вина и закуски и тем больше будет пустых, вздорных разговоров.

Сославшись на занятость, он стал одаривать хозяев подарками.

Степан получил новые бродни, Лизавета – холста на юбку, Марина и Глашка – по миткалевому[121] платку.

Сказав, что на днях приедет еще и сам поговорит с невестой, Елпанов пошел к кошеве. Гостя вышли провожать все, кроме Марины.

Степан, в одной холщевой рубахе, без шапки, отворял кособокие ворота и балагурил как заведенный:

– Благодетель ты наш, Иван Петрович! Заезжай к нам еще! Уж так-то мы рады, так рады!

Елпанова давно уже унесла машистой рысью застоявшаяся кобылица, а Степан с женой все еще стояли за воротами и возбужденно махали руками…

– Ну вот, сестра, и жених тебе нашелся, да еще какой! – заорал довольнехонький Степан, едва вернувшись от ворот. – Радоваться надо, а ты, дурища, в рев?!

– С чего радоваться-то? Он ведь мне как раз в дедушки годится… Внучка-то его Катерина, которая померла, только на год меня была моложе!

– Невелика беда – старый! Зато богатый… Умрет, так все твое будет!

– Нет, крестный, не пойду я за него! Чё хотите делайте – а не пойду!

– Да ты вовсе сдурела? Я же Елпанову слово дал! Пойми ты, дурья голова, может, мы в люди выйдем! А так – хто тебя, нагую-то, взамуж возьмет?! Вот и достукаешься – пойдешь потом за бедного вдовца да на семерых ребят… Все одно отдам тебя за кого-нибудь – не вечно тебе на моей шее сидеть!

– Не сижу я ни на чьей шее! Я с семи лет, как мама умерла, по строкам роблю…

Марина не смогла сдержать слез. И хорошо – иначе разъяренный Степан набросился бы на нее с кулаками… А так крестный допил остатки вина из всех кружек и, больше не найдя ничего, завалился на голбец и захрапел.

Глашка убежала к подружкам, а Лизавета уже давно сидела у соседей и хвастала, что сам Елпанов, самый богатый на всю волость жених, посватал ее, Лизаветину, золовку, и каких он всем надарил подарков. Марина наспех оделась и побежала к Дуньке – поделиться новостью и поговорить. С тех пор как женился Петро, она редко ходила «в улицу». У Дуньки все были дома; семья, с полным застольем ребятишек, ужинала. Дунькин отец, старик с длинной седеющей бородой, привстал за столом:

– А, Марина Васильевна к нам пожаловала… Садись с нами ужинать – богато жить будешь!

Марина вздрогнула, как будто ее холодной водой окатили. «Господи, неужто все уж знают про елпановское сватовство?!»

Но веселый, шутливый дядя Иван тут же поправил разговор:

– Это, девонька, примета: коли кто приходит в избу к ужину, тот богато жить будет! Вот я, к примеру, завсегда ко всем, к кому бы ни пришел, все то к обеду, то к ужину аккурат и угадываю!

– То-то и живешь богато, – засмеялась жена его, Дунькина мачеха Агния. – Вон они, семеро по лавкам!

– Дак разве я не богач? Вона у меня семья-то – полно застолье! Вырастут – все работники будут. Главное дело – был бы в семье лад. А где лад, там и счастье! А богатство – это кому как покажется. Кому тыщи мало, а другой и с рублем – богач!

Потом подружки долго о чем-то шептались в маленькой горенке, пока Марина не убежала домой.

«Что же мне делать? – не сомкнув всю ночь глаз, думала Маринка. – Неужели в самом деле придется идти за Елпанова замуж? Ведь ему уже теперь под семьдесят. Как она будет жить с ним? Господи, укажи. – И Марина с мольбой и тревогой посмотрела на потемневшую от времени и копоти икону Божьей Матери, которой когда-то благословляли в замужество ее мать: – Как мне поступить, какое решение принять?»

Брат со снохой, не желая терять выгодного, на их взгляд, жениха, стали заискивать перед ней, но как только она начинала говорить что-либо против замужества, они сразу прерывали ее и становились злыми и грубыми. Однажды ночью Маринка решила сбежать из дому: «Убегу в Ирбит, поступлю там в услужение к какому-нибудь купцу», – думала она. Встала, осторожно спустилась с полатей, переползла через спящую Глашку, но не нашла ни обуток, ни одежды. Оказалось, что брат, предвидя ее возможный побег, прятал всю ее одежду в большой материн сундук под замок.

Иван Петрович Елпанов снова приехал в Ваганову спустя неделю; Марина скрепя сердце согласилась стать его женой, и начались приготовления к свадьбе. Елпанов дал денег, чтобы устроить для Марины девичник, но Степан и Лизавета деньги у Марины забрали, пропили, спьяну разодрались между собой и Марину же поносили непотребными словами.

Теперь Марина уже сама не могла дождаться свадьбы, чтобы после нее навсегда уехать из Вагановой. Она уже давно поняла, что у нее нет никакого выхода, кроме как выйти замуж за богатого старика: ее, бесприданницу, и последний батрак замуж не взял бы…

– Ну што, Степан Василич, скоро ли Марину взамуж выдашь? – то и дело спрашивали Степана вагановские жители.

– Скоро уж! А после свадьбы и сам с семьей думаю переехать в Прядеину. Вишь, жить зовет меня к себе Елпанов-то! Переезжайте, говорит, Степан Васильевич, будет тебе в Вагановой жить-мучиться. Дом, говорит, у меня большой, места всем хватит!

Вагановцы слушали, усмехались, а потом говорили меж собой:

– Чё-то не верится… Степка и соврет – недорого возьмет!

– Да неужто Елпанов-то из ума выжил?!

А Степан гоголем ходил по деревне в новых броднях, подаренных Иваном Петровичем. Своей рваной шапки он ни перед кем теперь не ломал и, проходя мимо односельчан, думал: «Н-ну, погодите, канальи! Только сговор пока был, а то ли еще будет, как отдам сестру взамуж да породнюсь с богачом-то Елпановым! Дай бог в родню к ему влезть, а уж там я сумею выйти в люди! Елпанову уж семьдесят, а два века на земле никто еще не проживал! Наследников нет… Отдаст старик богу душу, так Маринку я мигом к ногтю прижму… Полным хозяином буду! Эх, вот уж гульнем тогда! На наш век хватит, да еще и останется!»

Свадьба была назначена на последнее воскресенье зимнего мясоеда. Все было готово. Елпанов еще несколько раз до свадьбы наведывался в Ваганову. Он купил Марине отрез кашемира, сам нанял портниху – сшить платье. А белое подвенечное платье из набивного шелка, туфли, купленные в Ирбите в магазине купца Луканина, вуаль, цветы и золотые кольца ждали своего часа в просторном сундуке дома у Ивана Петровича.

Семидесятилетний Елпанов не хотел лишней огласки своей свадьбы – наоборот, стремился, чтобы она прошла незаметно. Но получилось все не так.

В церкви народу было – не протолкнуться. Иван Петрович нарочно решил опоздать и приехать в церковь, когда народ после обедни уже разойдется по домам. Они с Мариной подъехали чуть ли не крадучись, на одной лошади в кошеве. На козлах сидел управляющий с елпановской заимки Катаев. Иван Петрович вылез из кошевы первым и подал руку невесте. Народ расступился, и пара вошла в церковь.

– Неужто это весь свадебный поезд?! А мы-то ждали… – послышалось из охочей до зрелищ толпы.

– Што он, дурак што ли, в семьдесят-то лет свадебным поездом ехать, с шумом-громом?!

– Кума, а кума! Неужто не врут, што жениху – семьдесят, нипочем бы не дала!

– Вот так старик – на молоденькой девке женится!

– Невеста-то – хоть чья она? Откудова?

– Да говорят – вагановская девка-то. Сирота, Васи Гульного дочка. Летось, говорят, в строке жила у Елпанова. А брат ее, Степка Ваганов, он крестный ее, тот нынче у Вершининых на страде в строке робил. Вздорный такой мужичишко и пьяница… Говорят, силой отдал ее за Елпанова-то!

Марина с великим трудом дождалась окончания обряда венчания. И все дальнейшее – переезд свадебным поездом в Прядеину и сама свадьба – прошло как будто в полусне.

Было о чем поговорить старикам в вагановской пожарнице после свадьбы!

– Рано хвастал Степка, что зять его к себе жить зовет… Не то што жить, а и со свадьбы-то в Прядеиной, говорят, он вылетел назавтре же.

– Начал, видно, свои порядки устанавливать, а Елпанов и велел своим людям его вытурить. В богатом-то дому больно много не пошеперишься – это не в своей избушке!

– На чужой каравай шибко рот не разевай! Зять-то и богатый, да задаром кормить не станет.

– Да Степке этому до гробовой доски из строку не выбраться! Вот, к примеру, такому, как Степка, дать бы все готовое – лошадь, корову, ну и все прочее. Стал бы он стараться на своем поле пахать, сеять? Нет, не стал бы! Привык человек шататься, вот и все! Отец его шатался, пока не умер, как собака, под забором, и он ни к чему не привык! А даровое все бы пропил, вот и весь сказ. Из таких, как Степка, никогда доброго хозяина не выйдет. Хозяйство-то вести – не огузом трясти. Головой думать надо.

– Мужики, не завидую я ему и жить так не согласен, – сказал старый, седой как лунь старик. – Тяжело мне было, но свое хозяйство и землю я никогда не бросал. Лошадь от сибирки пала, корова утонула в паточине[122], потом овец осенью волки сожрали… Засуха, недород, худые неурожайные годы. В тифу поголовно все лежали, а всё перенесли, выстрадали. Как богу угодно, так тому и быть! Русский человек – он крепкий! Всё пережили, всё прошли. Слава богу, и скотина теперь есть, и голодом не сидим. Три сына женил, четыре дочери замуж отдал. Внучата выросли. И ребята мои меня не забывают. А доведись, жил бы я, как Степка, всю жизнь в строке, тогда и мои ребята бы всю жизнь строшные были. Нет, мужики, как хотите, а за свое хозяйство держаться надо! Это наша первая обязанность. Любой ценой от хозяйства не отпускайся. Спокон веку говорят, под лежачий камень вода не подходит. Если постройку любую не стань подделывать – обветшает и рухнет. Железная крыша протечет со временем, если ничё не делать, не то што берестяная. Вон у Степки крыша давным-давно стала протекать, а он хоть бы хны. Говорит, дескать, летом дома не живу – не вижу, а только и всего-то делов бересты добавить да перекрыть. Дак нет же, пропирует лучше, а крышу перекрывать не станет… Никудышный мужичишко, бездомовик…. И надо же случиться этакому – с самим Елпановым породнится… Чудеса, да и только!

…Бесконечно тянется льняная нить. Голова становится тяжелой. Клонит в сон. В хорошо протопленной горенке сидят и прядут куделю две женщины – Пия и молодуха Марина. Чадит и потрескивает лучина. Горящие угли падают и с шипением гаснут под светильником в корытце с водой. Монотонно поскрипывает очеп[123]. Не отрываясь от кудели, Марина ногой покачивает люльку и тихонько напевает: «А уж я коту, коту да за работу заплачу…»

– Ложилась бы ты спать, Марина, – говорит Пия, широко зевая и крестя рот.

– А и то, пожалуй, прилягу, а то Сашенька моя потом уснуть не даст…

Вот уже пошел второй год, как Марина замужем за Елпановым.

Сноха Олимпия сначала встретила ее в штыки. И даже раз или два упрекнула ее приданым, но Марина решила про себя: «Никогда не ругаться и не связываться со снохой. И даже не жаловаться на нее мужу». Она уже поняла, что идти ей теперь некуда. Муж дома почти не бывает, вечно в разъездах и на заимке, а с этой женщиной злая судьба свела ее на всю жизнь.

Марина, с детства выросшая в чужих людях, была покорна, работяща, покладиста, характер у нее был кроткий и мягкий. Всякую работу она делала хорошо и с большой охотой. Она твердо знала, что со временем, может, и привыкнет к мужу, но о любви не могло быть и речи. Всю тоску и боль своего сердца она старалась заглушить работой, а хлопот в елпановском доме было всегда предостаточно.

Сноха Пия, изворотливая и хитрая, постепенно взвалила на Марину всю домашнюю работу. Больше всего Пия была рада, что Марину мало интересует имущество своих старых предшественниц. У Ивана Петровича первые обе жены были богатые, с большим приданым, и сейчас в горнице стояли большущие кованые сундуки-семерики, доверху набитые тонким изысканным бельем, шубами, шерстяными половиками, узорчатыми скатертями и полотенцами, бухарскими и оренбургскими шалями. Постепенно добрая половина этого богатства перекочевала к Пие.

Олимпия хорошо знала всему цену, и когда не было дома Марины, Пия брала из тайника ключи и отворяла свои сундуки. Некрасивое лицо ее оживлялось и зеленые глаза загорались жадным блеском. Из сундуков ее обдавало духом слежавшейся одежды, чабрецом и полынкой. Она доставала понравившуюся вещь, встряхивала ее, а потом долго гладила заскорузлыми сухими пальцами и снова укладывала на прежнее место. На самом дне сундука хранилась дубовая шкатулочка, в ней лежали золотые украшения. Пия с трепетом доставала массивное золотое кольцо Серафимы Ивановны и примеряла его на свой палец. Кольцо было велико и спадывало с худого пальца Пии, но это ничуть не расстраивало ее – жажда обладания радовала душу.

Много всякого добра было и у Евгении Прохоровны, и все постепенно стало Пииным; когда свекор уезжал в дорогу или был на заимке, Пия любила шарить по сундукам. Серафима Ивановна в конце своей болезни была почти невменяема, и Пия этим воспользовалась.

«Правда, вот на этих серьгах чуть я не попала! – думала она, прикладывая к уху дорогие, с красивыми блестящими камнями серьги. – Свекор их долго искал, да так и не нашел. Пускай своей молодой женой занимается, а я дремать не буду. Все теперь это мое! Шиш тебе, Марина! Ты все равно в золоте понятия не имеешь – была нищенка, нищенкой и осталась. Ладно тебе за свиньями да за коровами ходить, и холщовине небось рада. А уж мы с Дашкой своего в чужие руки не отдадим…»

Марина вроде и привыкла к чужому богатому дому, но временами как-то не верилось, что она, законная жена, – всему тут хозяйка. Только тогда, когда холодным осенним днем родилась дочь, которую крестили Александрой, Марина стала чувствовать себя смелее и увереннее.

Роды были легкие. Иван Петрович только приехал с заимки, и повитуха Даниловна поздравила его с дочерью. Елпанов ошеломленно застыл. Дочь? Девка? А не сын-наследник?! Повитуха поманила его рукой в спальню, где лежала роженица. Елпанов, большой, грузный и бородатый, шагнул в горенку; щекоча лицо бородищей, поцеловал жену во влажную щеку.

– Добро!.. Спасибо, жена! Лучше б сына… но и пусть живет на свете и растет Александра Ивановна Елпанова!

С рождением дочери Марине стало жить намного веселее. Девочка росла здоровой, крепкой, все время улыбалась и гулила. Глядя на ребенка, Марина забывала обо всем.

Маринина подружка Дунька на лето нанялась к Елпанову в пострадки, и благодаря ей Марина знала все новости родной деревни Вагановой.

Дунька рассказывала подружке и о своих сердечных делах:

– Последнее леточко я роблю в строке. Как выйду взамуж за Никишку – на своей земле робить будем. Тятька мне телушку в приданое дать посулил! Он у нас добрый, все для нас старается… Слышу, намеднись говорит матери: «Как Авдотья осенью взамуж пойдет, надо ей как следует приданое справить. И в строке поробила девка, и с ребятами дома вдосталь понянчилась…»

Дунька легко вздыхала, задумывалась, а потом заглядывала в глаза Марине:

– Вот скажи ты мне, Марина, начистоту… Ты теперь шибко богата, а счастлива аль нет?

– Дунька, не надо, не лезь мне в душу… Какое тут счастье? А богатство мне ни к чему, непривычна я к богатству-то, и наживать его – ну нет у меня хотенья! Я вот, Дуня, с большой охотой бы теперь с тобой на заимку поехала страдовать, чем дома с Пиюшкой сидеть, да наперед знаю: не отпустит… Шибко мне дома-то тоскливо – ладно, что дочка Сашенька, касатушка моя, есть!

Подружки все никак не могли наговориться. Уже солнце скрылось за горизонтом, давно была сделана вся работа на елпановском огороде – обильно полита капуста и прополоты грядки, а подружки все сидели рядышком в межгрядье и говорили, пощипывая лебеду на морковной гряде, и никак не могли наговориться. Марине все казалось, что она еще не узнала от подруги самых важных новостей. В огороде, который с задов не огораживался и вплотную подходил к реке Кирге, можно было говорить о чем угодно. Здесь никто не мог их услышать, и они без опаски делились своими секретами. Маринка наслаждалась общением с подругой, понимая, что завтра чуть свет Дуняшка уедет на заимку до самого Покрова, а она останется одна в четырех стенах большого, угрюмого и неприветливого дома. С самого раннего утра ей придется доить коров, ухаживать за скотом и птицей, варить и стряпать на всех работников…

Перед самым севом из Вагановой приехал Степан и долго о чем-то беседовал с Иваном Петровичем. Сразу было видно, что Елпанову разговор этот не из приятных, как и сам гость. Вскоре хозяин велел накормить гостя, а сам ушел в кузницу. Марина налила крестному блюдо щей и поставила на стол все, что полагается к обеду.

– Чё же это, богатая сестрица, так угощает своего крестного? – придирчиво процедил Степан.

– А што же еще тебе надо? Седни ведь не праздник, а будний день.

– Неужто гостю стакан вина не найдется?

– Нету никакого вина! Муж сам никогда в будни не пьет и другим не велит!

– Скряга и выжига твой Иван Петрович, – резко бросил Степан, но тут же сменил тон и уже просительно сказал: – Маринка, попроси ты у этого скупердяя лошадь с упряжкой да семян. Я сеять буду.

– Да вить у тебя ни сохи, ни бороны нет.

– Ну пусть уж заодно и соху с бороной даст.

– Ох, уж и не знаю, крестный, как и просить-то? А сам-то ты говорил с ним?

– Говорил, да чё толку… не дает он! Постарайся уж ты для меня, сестра. Я знаю, он тебе не откажет.

Поздно вечером, когда легли спать, Марина решила сказать мужу, что велел попросить ее брат. Иван Петрович внимательно выслушал ее и, отмеряя каждое слово, сказал: «Ишь чего захотел, негодник, голь тряпичная. Дай ему, значит, сразу все обзаведение, а он будет пропивать да над нами же посмеиваться. Нет уж! У меня не с неба все свалилось – ни дня ни ночи покою не знаю!»

Марина не сказала больше ни слова, тяжело вздохнула, высвободилась из объятий мужа, отвернулась лицом к стене и беззвучно заплакала. «Ну хватит, чего ты разрюмилась, моя лапушка, ладно, помогу твоему брату, – стал утешать ее муж, – спи давай, а то вить рано утром вставать надо».

Давно уж спала Марина. А Иван Петрович лежал и думал, сон не шел к нему: «И что же меня грех попутал жениться на ней, сам теперь не знаю. Каюсь, да поздно. Уж шибко она худой породы-то. Она молода, детей народит, а я уж старый, да вдруг умру. Она слаба характером, не то что Пия… А этот негодник и пьяница разорит ее и пустит по миру моих малолетних детей. Грехи мои тяжкие! Согрешил я перед тобой, Господи! Да ничего уж не исправишь». Долго ворочался с боку на бок на широкой резной кровати Иван Петрович, вперив глаза в темноту. Он как будто вдруг протрезвел, опомнился и со стороны посмотрел на свою жизнь…