– Видала, кума, Иван-то Елпанов – какой еще молодчик? А ему уж за семьдесят!

– Чё удивляться? Елпанов, поди-ка, в детстве голодухи не хватил, как мы с тобой…

– И двух уж жен пережил!

– Ну, третью-то уж, поди, не переживет, особо если возьмет молодую, лет восемнадцати…

– А што бы ему не жениться на молодой? Куда богатство-то девать будет? Дашку он не очень-то любит – та в мать пошла, злая да вредная, зятя за нее в дом он брать не будет, взамуж отдаст. А Пиюшка скоро и так сама по себе иссохнет от злости да от жадности…

То-то удивились бы прядеинские кумушки, если бы узнали, что в их досужем разговоре под лузганье семечек они были прямо-таки провидицами!

…В ярмарку Пия выпросилась у свекра съездить в Ирбит. Хотя она бывала на Ирбитской ярмарке много раз, но и теперь торжище поразило ее шумом, гамом, звоном и многолюдьем. Перед поездкой Пия выпросила у свекра денег, чтобы купить Даше оренбургскую шаль, и теперь ходила между торговыми рядами, высматривая подходящую. Вдруг откуда ни возьмись – старая цыганка. Пронзив Пию взглядом черных, потускневших от старости глаз, она привычно затараторила:

– Дай руку, милая! Погадаю я тебе – о том, что есть, что будет, всю правду скажу!

Пия протянула старухе ладонь.

– Много ты горя претерпела, милая! И при богатстве живешь, да бедная, и при больших деньгах, да без копейки…

У Пии захолонуло сердце – ведь правду говорит цыганка-то…

Вместе они отошли в сторону от торговых рядов.

– Позолоти мне ручку, милая, – продолжала тараторить цыганка. – Всю как есть правду скажу…

Пия достала пятак.

– Да бог с тобой, милая! Пятак – какие же это деньги? Дай хоть гривенник, тогда погадаю…

Пия достала гривенник.

– Живешь ты, голубушка, с дочерью в богатом доме, мужа у тебя нет. Скоро услышишь вести нехорошие, огорчаться станешь… Но на сердце это не клади – тебе же хуже будет… Долгий век проживешь ты в богатом дому, но не хозяйкой и не работницей проживешь. Дочь выдашь замуж тоже в богатый дом… Позолоти еще ручку – скажу, от кого ждать неприятности и чего остерегаться…

– Да знаю я сама, кого и чего мне бояться-то надо! – почти закричала Пия и едва ли не бегом побежала от цыганки. Отдышавшись, она выбрала хорошую и сходную по цене оренбургскую шаль и, довольная покупкой, отправилась смотреть другие товары.

Торговые ряды с разнообразными шалями и платками сменили прилавки с туркменскими и персидскими коврами. Ковры были навешаны на стены, разостланы на полу. Все окружающее пространство казалось одним красочным огромным ковром. Пия остановилась, как завороженная, но денег на покупки больше не было. Верно, видимо, сказала цыганка, что при больших деньгах – и без денег. Чернобородые бухарцы в мохнатых шапках и чалмах зазывали покупателей. На ломаном русском расхваливали свой товар. Дальше шли шубы, полушубки, шапки, татарские бешметы, тулупы и всякая прочая меховая одежда. По стенам висели бурки, всевозможные дохи, от енотовых до собачьих, бобровые и рысьи шапки. Чуть дальше можно было увидеть гроздья рассыпанных на прилавках всяческих валенок: мужские, женские, детские, казанские вышитые нарядные, легкие поярковые чесанки и теплые пимы из овечьей шерсти. Тут же продавались огромные пожарные кошмы, войлоки подседельные и подхомутники.

Пия с трудом протискивалась сквозь толпу народа, с интересом рассматривая многочисленные товары.

От приятного досуга Пию отвлек оклик Федота:

– Олимпия Спиридоновна! Давно тебя ищу! Иван Петрович велел немедля идти ему помогать!

«Старый черт! – подумала Пия. – Вечно у него работа! Не дает даже походить по торжищу». – А вслух с сердцем сказала Федоту: «Ладно, сейчас иду!»

Торговали Елпановы на Ирбитской ярмарке зерном, мясом, кожами, варавиной[116] и льном. С ярмарки везли гвозди, топоры, пилы, листовое железо, серпы, косы и все прочее, необходимое в хозяйстве. Но особенной тяги к торговле, как у его отца, у Ивана Петровича не было, в купечество выйти он не особенно стремился. Он любил простую крестьянскую работу и деревенский бесхитростный быт. Вырученные от продажи выращенной на своем подворье продукции деньги он вкладывал в новые проекты. Пока был жив сын Анфиноген, Иван Петрович старался для него. Когда же не стало наследника, задумался о том, кому достанутся его накопления. Но было уже невозможно, как говорил он сам, остановить вертящееся колесо. Он, пуская в оборот свои деньги, наживал их еще больше. Иван Елпанов многим безземельным и безлошадным батракам давал жилье, одежду и пропитание. К нему шли люди работать в пострадки на сезон и на целый год, а некоторые жили у него десятками лет. Он был спокойнее и покладистее характером своего отца, Петра Васильевича. Рассудительный и правдивый, Иван Петрович нравился работникам. Работники говорили между собой так: «Если уж Елпанов дал за работу такую цену, он не повернется. Хоть сделай ее за день, хоть за час». Под старость, после смерти сына, жены и внучки, он стал намного проще с народом. Да и богатых-то людей во всей округе было таких, как Иван Петрович, не столь уж много.

…Незаметно прошел год со дня смерти Серафимы Ивановны, и Иван Петрович всерьез стал думать о женитьбе. Снохе он решил пока ничего не говорить – знал, что та очень удивится, а уж выбор его не одобрит никак. Между тем Иван Петрович уж давно присмотрел невесту, молодую девушку, почти ровесницу своей внучки.

Тот погожий весенний день Елпанов запомнил навсегда: он со снохой и внучкой сидел за обеденным столом, когда в дом зашли две девки, похожие на нищенок, но вместо того, чтобы просить милостыню, они сказали, что пришли наниматься в работницы – на любую работу, хоть кирпич таскать, хоть куделю чистить, пока не подоспела сенокосная страда. Иван Петрович внимательно рассмотрел обеих. Та, что постарше, невысокая ростом, смуглая, сероглазая, с черными бровями и с такими же волосами, вся как сбитая, понравилась Елпанову сразу.

– Как вас звать-то, красавицы?

– Меня Авдотьей, – бойко сказала младшая.

– А меня – Мариной, – смущаясь, ответила другая.

– Вы сестры, что ли?

– Не, только из одной деревни… Из Вагановой мы.

– Отцы-матери есть?

Дунька, перебивая подружку, сказала:

– У меня отец да мачеха, а у Маринки – ни отца, ни матери, только брат женатый, крестный ее.

Маринка густо покраснела, потупилась, красивые серые глаза стали влажными.

Елпанову стало жаль девчонок. В глубине души шевельнулось отцовское чувство к чужим обездоленным дочерям. Вспомнил внучку свою Катерину. И невесело подумал: «У нашей все было, кажись, одежда, пить и есть, а вот бог веку не дал… А тут сирота. При такой бедности – и такая красивая да гладкая, с румянцем во всю щеку».

– Ну что мне с вами делать, красны девицы? – усмехнулся Елпанов. – Будь по-вашему, придется уж брать вас в работницы, хоть и не ко времени пришли. Разболокайтесь[117] да садитесь обедать с нами, а там обмозгуем, куда вас определить…

За обедом Иван Петрович сказал:

– До сенокоса еще далеко; на разных работах будете… Может, на заимку вас отвезу – скот пасти, коров доить да огород обихаживать, холсты ткать… Умеете ли ткать-то?

– Умеем, умеем, батюшка Иван Петрович! Всему научены – не первый год в строках по чужим людям живем!

– Ладно, нито на заимку я вас и отвезу! Поедете? Там у меня весело! Народу много. Кукушки кукуют, соловьи поют. Ну, конечно, и комарики покусывают.

– Мы согласные, мы не хуже кого другого робим!

– Ишь ты, егоза! На язык-то ты остра, Авдотья, тебе, однако, палец в рот не клади – враз откусишь! Не то что твоя товарка…

Марина опять покраснела до корней волос.

– Ну, девчата! Вот вам пока работа, – кивнул хозяин на большую кучу дров, – тут много, до вечера вам не сложить; кладите, которы полегче, а тяжелые пусть лежат пока – мужики потом сложат!

– Ого! В нашем полку прибыло! – закричал с телеги молодой парень, весь вымазанный кирпичной глиной. Он был одет в посконную рубаху и такие же штаны, на голове красовался рваный картуз. Ничуть не смущаясь своего убогого одеянья, парень остановил лошадь и по-молодецки спрыгнул с телеги, в которую был нагружен кирпич-сырец.

– Чьи же это такие крали? Откуда взялись?!

– Ванька, проезжай живей! Хватит тебе зубы-то скалить! – прервал бойкого парня проезжавший мимо возница.

Паренек быстро перенес свое внимание на работниц, которые таскали и садили кирпич для обжига в печь.

– Эй, Поликсена, подоткни подол еще выше, а то бадьей зацепишь!

Грузная высокая баба, вымазанная с макушки до пят в глине, замахнулась на парня:

– Чичас я тебя съезжу кирпичом прямо в харю, будешь знать! Чё выпучил шары свои бесстыжие!

– Но! Но! Полегче, кирпич-то не твой, хозяйский! Фока Иванович! Поликсена у тебя хочет печь разворотить!

– А ты сади ее в бадью да спускай вниз, может, она и смирится! – работницы дружно засмеялись.

Ванька наложил сырца полную бадью и поднял ее по блоку вверх.

– Радуйтесь, бабоньки, в другой раз я сам к вам в бадье собственной персоной прибуду!

– Мы тебя в трубу спустим! Балабол, обедать пора! Ненила щей наварила!

Работники прекратили работу и, толкая друг друга, с хохотом, визгом и веселыми прибаутками понеслись к реке, чтобы смыть въевшуюся кирпичную пыль.

«Ишо не наробились, угланы[118], на такой жарине за целый-то день, – подумал мастер Фока, – сколь же крепкий этот народ. Ко всяким невзгодам привычный. Вон бабешки целый день кирпич таскают. Вечером, кажется, рады бы отдохнуть, а тут семья дома, работа. Вот хотя бы взять ту же Поликсену: шестеро детей, да муж больной. Ну, а про девок и парней говорить нечего. Поужинают вечером, и уж отдохнули. Глядишь, по сумеркам компаниться начинают. На игрища убегут и до третьих петухов шастают. Никакой им заботы. А тут вот, как насадят пять-то печей, вроде и глядишь в оба, и следишь, чтоб кирпич садили как следует, а все равно где-нибудь да и оплошка выйдет. То дым по дымоходам никак не проходит, то еще что-нибудь. Кирпич в брак идет… Елпанов-то стал в кирпиче разбираться не хуже чем я, а даже и лучше. Нет-нет да скажет: «Фока Иванович! Что-то много в этот раз кирпичу-то негодного вышло, самого тебя продавать его заставлю». Нужно, чтобы жар во всех печах одинаковый был. А ведь руку туда не сунешь и не заглянешь в печь-то, как он, кирпич-то, там обжигается. Да и от дров много зависит, от погоды, от ветра. Другой раз стараешься-стараешься, а кирпич хоть брось. Остужать печи тоже уметь надо, а то кирпич ломкий будет…»

– Фока Иванович, обедать иди!

– Батюшки, долго же я просидел! Не заметил, как молодежь вернулась с реки и отобедала.

Работники отдыхали после обеда. Ванька собрал кружком девок и рассказывал им что-то смешное. Девки краснели, фыркали, некоторые громко хохотали, покатываясь со смеху, или замахивались на Ваньку, а он как ни в чем не бывало делал на минуту серьезную мину и продолжал свой веселый рассказ.

Пожилой мужик Сафроныч крикнул Ваньке:

– Ты што, браток, не зовешь обедать новеньких-то!

– Звал я их, дядя Митрий, да не идут! Хочут, видимо, Елпанову всю работу переделать. Мы, говорят, уже отобедали.

– Елпанову всю работу никак не переделаешь, ее вон сколь много. Он кормить даром не будет, завсегда работу найдет, хоть в дождь, хоть в ненастье, хоть с неба камни валитесь. На то он и хозяин, а мы работники. Говорят, они раньше были беднота, как мы. Дед его на одной лошадешке приехал. Ишь развернулись, помню, еще сам Петро живой был…

– Тише ты! Сам идет!

Иван Петрович любил подходить к своим работникам тихо, незамеченным. Появлялся вдруг, как вырастал из-под земли.

– Ну что, ребята, доложили четвертую-то печь? Хорошо! Осталась пятая! Фока Иванович, к вечеру запали все!

– Иван Петрович, в баньке бы попариться седни да отдохнуть до утра. Утром можно и запаливать.

– А ты вспомни, когда же первую-то садили? А если сырец плохо просушен да вся печь осадку даст! Тогда что? Опять кирпич с браком пойдет.

– Кирпич там насажен просушенный, Иван Петрович, а садили печь мы позавчера вечером.

– Нет, Фока, как хотите, а все печи запалить седни же. Баню истопить можно. Я прикажу Нениле. Но чтоб печи вечером топились все.

Елпанов, закончил разговор, резко повернулся и подошел к новым работницам.

– Ну, девицы красны, на сегодня хватит! Идите ужинайте и отдыхайте, а завтра спозаранку на заимку поедем.

Пока те умывались в кадке у колодца, он разглядывал большущие поленницы и про себя дивился: «Эк ведь, сколь за полдня сделали, натужно старались… Видно, и впрямь добры работницы! А, может, вид делают спервоначалу-то? Да нет, пожалуй… По строкам сноровку-то и не захочешь, а наживешь! Надо будет им новые обутки сделать да одежонку кое-какую – пусть на заимке коров да телят пасут.

А что толку мне от снохи и внучки, какие они мне помощники? Только и знают, что деньги вымогать! Виданное ли дело: девке и двенадцати еще нет, а она уже на приданом помешалась! Обе они с матерью хороши, так и норовят урвать… Нет уж, кукиш с маслом: хватит! Женюсь после Покрова на Марине – и баста! Знайте, кто есть Иван Петрович Елпанов!»

Разгоряченный такими мыслями, он пытался успокоиться, самого себя образумить: «А пойдет ли она за меня? Мне как-никак семидесятый идет, а ей всего девятнадцать… Была не была, посватаюсь – может, и пойдет! Надоело, поди-ка, горе мыкать по чужим людям, вечно в строке…»

Любовь к молодой девушке, казалось, прибавила Елпанову новых сил, энергии и даже доброты к людям. Он пообещал работникам, если к Успенью все хлеба будут сжаты, снопы с полей свезены и уложены в скирды, устроить для них хорошие отжинки[119]; обещал даже рассчитать всех раньше Покрова. Работники знали, что Елпанов, если уж что пообещает, то никогда не забывает и не обманывает. И старались изо всех сил управиться со жнитвом, работали не покладая рук.

Мужики судачили в отсутствие хозяина: «Чё это поделалось нынче с Елпановым? Какой-то он стал не такой, как раньше. Подобрел, что ли? Может, в праведники метит? Доживем – узнаем. А покуда кто его знает, чё у его на уме? Лишь бы не забыл рассчитать нас, как посулено».

…Кажется, сама природа благоприятствовала в тот год Ивану Елпанову. Стояли на редкость погожие дни бабьего лета, урожай удался на славу. Хлеба были сжаты, снопы сложены в скирды, на заимке докапывали картошку, рвали коноплю, убирали все последнее с огорода.

Кирпичников хозяин рассчитал уже давно: елпановский кирпичный завод с наступлением холодов, когда глина ночами начинала замерзать, работать заканчивал. Кирпича этим летом заготовили много: вдоль всего правого берега Кирги тянулись длинные склады, крытые тесом и берестой.

Все крупные работы сделаны, осталась только молотьба. Пора было устраивать отжинки. Елпанов велел бабам на заимке варить пиво и кумышку, печь пироги, варить картошку и мясо.

На заимке за праздничным столом собрались все работники Елпанова, сам Иван Петрович сидел на почетном месте, положив на край столешницы могучую руку, другой ерошил свою смолянисто-черную, без единого седого волоска бороду, и как бы в большом раздумье обводил взглядом присутствующих.

Сидевший рядом мельник Елизар уже лез к нему целоваться и пьяненьким певучим вятским говорком ныл ему в ухо:

– Благодетель ты наш, Иван Петрович! Многие тебе лета…

– Дорогому нашему хозяину! Ура! – подхватила вся застолица.

– Тише вы! – Хозяин хлопнул широченной ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда. – Я не для того сделал отжинки, чтобы вы мне весь вечер славу пели, я вам не царь-батюшка. Добрая слава не вином покупается. Не забывайте, что мы седня тут все равны, нет ни работников, ни хозяев, а только гости. Давайте сдвинем все столы к стене, будем петь да плясать! Федос, неси свою тальянку, поиграй нам что-нибудь веселое. Потанцуем, попляшем, тряхнем стариной. Девушки, бабоньки, выходите на круг, не стесняйтесь, здесь все свои, все лето вместе робили.

Стеша мигом принесла гармошку и подала ее мужу. Федос сел на табурет и для начала заиграл «улошную», потом кадриль, барыню.

Иван Петрович несколько раз выходил на круг, танцевал и плясал вместе со всеми. Станцевав задорную «Барыню», подошел к Марине, чтобы пригласить ее на кадриль. С минуту думала девка, стеснялась, раскрасневшись, как маков цвет, потом легким кивком головы поклонилась и легко и плавно поплыла в танце, почти не касаясь пола. Танцевала она мастерски, с усердием, до самозабвенья, лицо ее было строго и торжественно. Иван Петрович уже давно сбросил с себя кафтан и жилет, остался в одной белой полотняной рубашке, не хотел уступить своей партнерше, топая сапогами, бурно наступал на нее, она же – молодая, легонькая, как козочка, – то легко и проворно уходила от него, то сама наступала. Крупным бисером выступил пот на лбу и на носу у Ивана Петровича, но он не хотел сдаться в танце.

До глубокой ночи в большом просторном доме на заимке Елпанова шло веселье. Пели песни и был слышен дробный топот ног. По мере того как гости пьянели, сам хозяин совсем протрезвел и больше ни капли не брал в рот хмельного. Он знал меру и ни разу в жизни не напивался допьяна. Он был человек дела и никогда об этом не забывал. Иван Петрович предполагал, что рано или поздно все свалятся в пьяном сне, так должен хоть кто-то не спать и следить за порядком.

Наконец-то все смолкло. Многие уже спали. Иван Петрович погасил все лучины и направился к выходу. В сенях было трудно пройти из-за спящих.

– Ничего, голубчики! К утру-то так вызвездит, что весь хмель пройдет разом, живо очухаетесь да прибежите в избу.

Елпанов вышел на крыльцо, потом во двор. С вечера все небо было в звездах и полная луна светила вовсю. Было тихо. Теперь натянуло морок и начал накрапывать мелкий дождик-бусенец. «Вот так чудо, – подумал Елпанов, – недаром говорят, что осенняя ночь на семерых тройках успевает проехать».

От амбаров мелькнула какая-то тень. Елпанов притаился в тени навеса и стал ждать.

Вскоре человек направился в его сторону и окликнул:

– Кто тут ходит?

Иван Петрович узнал по голосу своего управляющего:

– Это я, Федос Лукич, что не спишь?

– Да вить забота! Все перепились, канальи, не дай бог, еще что сотворят.

– Ну теперя уж все уснули.

– Дак вить есть и такие, что поспят малость, да встанут, начнут искать кумышку али брагу, да с огнем. А спьяну долго ли заронить?

– Хорошо, Федос, хоть ты трезвый. Вдвоем все же веселее.

– Помилуй, Иван Петрович! До питья ли мне, когда кругом пьяно.

– Ну ладно, Федос, спасибо тебе, что воздержался от выпивки, а то я тебя при последе нигде не видел. Думал, ты тоже упился. Завтре я их всех рассчитаю, уйдут по домам, и будет у нас полный порядок. Баб и девок только оставлю, кто пожелает куделю чистить.

На следующий день после обеда Елпанов стал рассчитывать всех желающих уйти от него. Мужики получали деньги и уходили домой к своим семьям. Но были и такие, что сразу шли в кабак, чтоб за неделю спустить все заработанное до последней копейки. Такие пропившиеся забубенные головы потом снова шли наниматься к тому же Елпанову…

Марина с Дунькой получили расчет и, счастливые, собрались бежать домой в Ваганову. Когда народ после отжинок почти весь разошелся, к Марине подошел Елпанов и протянул ей сверток:

– Вот тебе, красавица, подарок за усердие!

У той серые большие глаза удивленно округлились, смуглое лицо сделалось пунцовым.

– Мне… подарок? За што же это? Не надо!

– Да ты взгляни хоть!

Марина развернула сверток, в нем был бордовый с розами полушалок. Мягкая, теплая ткань словно обожгла руки.

– Не возьму я, Иван Петрович, непривычна я к подаркам… И почему мне одной? Дунька не хуже моего робила, а мы же с ней – заединщина!

– И подружке твоей тоже полушалок подарю, только не такой – одинаковых у меня не найдется… Почему не остаешься, Марина, у нас куделю-то чистить?

– Домой мне надо…

– Да у тебя же ни отца, ни матери…

– Избушка у крестного в Вагановой… Пока я в огороде уберу, в дому вымою, тут и крестный с женой придут из строку.

– А где они в строке-то робят?

– В Харловой, у Вершининых. Скоро рассчитаются да и придут.

– А если бы я тебя посватал, Марина, пошла бы за меня взамуж? – вдруг спросил Елпанов. – Видишь, один я как перст, наследников у меня нету… Всему бы ты хозяйкой стала!

– Ой, да што вы говорите, Иван Петрович, какая я вам невеста?! Нет! … Нет! Ничего мне не надо!

Лицо Марины побледнело как мел, руки затряслись, слезы выступили на глазах. Иван Петрович встал, подошел к ней вплотную.

– Ну что ты, касаточка, заплакала? Видит бог, совсем не хотел тебя обидеть… Конечно, стар я для тебя, да и жених у тебя, наверно, есть. А где подружка-то твоя?

– На поскотине меня дожидается…

– Ну-ка, иди, зови ее!

Вскоре Марина вернулась вместе с Дунькой.

– Ну вот, девицы красны, я вам тут подарочки припас. – И он подал Марине и Дуньке по свертку. – Хорошо робили, спасибо! Только уж не обессудьте – в точности одинаковых полушалков не нашлось…

Бойкая Дунька подскочила к хозяину:

– Благодарствуем, благодетель вы наш, Иван Петрович! Лучше отца родного… Может, придем к вам и куделю чистить, коли позовете! Вот сходим в Ваганову, я тятьку попроведаю – и придем…

– Ну, с богом!

Дунька была счастлива и довольна донельзя, а на глаза Марины то и дело набегали слезы. Она украдкой вытирала их, а подружка без умолку щебетала:

– Ой, Маринка, какой тебе он платок-то подарил – красота! У меня тоже красивый, да похуже. Давай до поскотины дойдем, присядем да хорошенько разглядим. А когда в Вагановой пойдем на игрища, ты мне дашь своего, на один вечер только, поносить?

– Да дам, конечно…

– Да ты чё-то невеселая, а, Маринка?

– А с чего мне веселиться-то, приду вот сейчас к пустой избушке… А потом хуже того – после Покрова крестный домой возвернется, будет пить да буянить, свои деньги пропьет, до моих доберется, вымогать будет. А жена его, Лизаветушка, как платок увидит, дознаваться станет: где взяла? Если правду сказать, что хозяин просто так подарил, всяко насмехаться начнет!

– Нет уж, дудки! – посерьезнела Дунька. Ее маленькие колючие глазки засверкали злыми огоньками. – Я бы в кровь исцарапала мачеху, если бы она стала у меня платок отбирать. А деньги я и так отдам тятьке, он меня жалеет. Да и он у нас не пьет вино-то. Как поедет на ярмарку в Ирбит, мне что-нибудь купит.

– Давай, Маринка, воротимся назад в Прядеину к Елпанову, скажем, што передумали, останемся куделю чистить, а там, может, еще што…

– Нет, Дуня, пойдем домой. Петра все-таки я должна повидать, все сердце изболелось. Пусть хоть его родители меня ненавидят, а с Петром я все равно должна встретиться, а то он подумает, что я его забыла, нашла другого. Обещала я ему к Покрову обязательно быть дома. А к Елпанову я наниматься боле не буду.

– Беда мне с тобой, Маринка, в Харлову ты не хотела, что крестный деньги у тебя отбирать будет. Вершинины ведь нас на работу брали… Не пошла… Теперь уж, кажется, чего бы лучше у Елпанова – опять не ладно, дома тоже нехорошо… Ишь царица какая нашлась. Как последние обутки спадут, бегом побежишь да поклонишься. Ну подумай сама, у меня хоть тятька родной дома, а у тебя брат пьяница.

Маринка ничего не сказала больше своей задушевной подруге. Слезы крупным горохом полились из ее глаз, она отвернулась от подружки, смотрела в сторону на осенние желтые листья под ногами.

Дунька, увидев, что подруга ее плачет, быстро догнала, обняла крепко за шею:

– Маринка, милая, не реви, не надо, вот увидишь – все хорошо будет. Чичас придем к нам, наедимся, вечером на игрища сходим, Петра твоего увидим. Если он к нам сразу не подойдет, то я выберу время, отведу его в сторонку и скажу, что Маринка с тобой хочет поговорить. А потом ночевать к нам придем, у нас на полатях тепло. А завтра в избе вашей печь затопим да мыть начнем. Я тебе помогу. Вот увидишь – все хорошо будет, я у тятьки отпрошусь, он непременно отпустит, он добрый. Только ты, Маринка, не реви.

– Ладно, Дуня, я уже не реву, пойдем скорее, а то как бы дождь не пошел, небо, вишь, застилать тучами стало. Теперя вить осень.

Всю дорогу Марину одолевали невеселые думы, угнетало какое-то дурное предчувствие, болело сердце. Если бы не ее возлюбленный, которого она любит, кажется, нечего было делать в родной деревушке.

За все время дороги не один раз думала сказать своей задушевной подружке, что говорил ей Елпанов, но решила оставить пока в тайне. Да и зачем говорить? Неужели он в самой деле приедет сватать ее, просто пошутил, да и все. «Ну какая я ему невеста, мне девятнадцать, а ему, говорят, уж больше шестидесяти. Хоть и крепкий он на вид, но разве сравнишь с Петром! Не бывать этому!»

– Ты чё, Маринка, бормочешь? Чему это не бывать? А если будет? – захохотала Дунька.

– Ой, задумалась я.

– Все о Петьке думаешь? Думай не думай, а сто рублей не деньги. Пойдем скорее, домой охота. Хорошо, да в людях, худо, да дома. С полей убрались, теперя вечёрки да посиделки начнутся, весело будет. Не горюй, Маринка!