В деревне страда. Сенокос в полном разгаре. Солнце поднялось в зенит и жжет невыносимо. Неумолчно стрекочут кузнечики, до боли в ушах. Иногда стрекот становится до того оглушителен, что будто тысячи молоточков бьют по маленьким наковальням. А может быть, это все от нестерпимой жары. Небо выцвело и поблекло от зноя. Над полями поспевающей ржи и у дальнего леса дрожит марево. Ни ветерка, ни малейшего дуновения, как в натопленной печи. В тени густых колков стоят стреноженные лошади, отмахиваясь от оводов хвостами и поминутно встряхивая гривой.

– Ну и жарина седни, – вытирая заливающий глаза пот, говорит один из косарей Ивану Елпанову, – сколь живу на свете, пожалуй, такого дня не было.

– Да полноте, были дни, может, и пожарче, да те прошли, ты их и забыл. Лето не без жару, зима не без морозу. Жар да сушь теперя – это хорошо. Бог даст, через неделю с сенокосом управимся, а там и рожь поспеет… Вон до того леску дойдем, поужинаем, а там, глядишь, и солнышко к низу покатится, жара спадать будет.

Недалеко от поля, в тени раскидистых черемух, женщины готовили для работников ужин. В становье была выкопана ямка глубиной аршина полтора, в ней стояла дубовая бочка с квасом для окрошки.

– Дашутка, а где же у нас Катерина? – спросила Пия младшую дочь.

– Катька с Дунькой и Зинкой побежали купаться на Осиновку, я с ними хотела, да меня не взяли.

– Какое еще им купанье! Этого не хватало! Вода-то в Осиновке вон кака холоднющая, ключевая. Зараз с жару-то простыть можно. Беда с этими девками!

К тому времени, когда косари пришли на ужин, девчонки уже были на месте, и Пия, чтобы не навлечь гнев свекра на молодых работниц, решила умолчать о купании.

Жара стала спадать, с полей потянуло запахом поспевающих хлебов, стало прохладнее; Иван Петрович в домотканой белой рубахе и в широких, таких же домотканых пестрядинных штанах шел впереди всех, делая самый широкий прокос. В косьбе никто не мог угнаться за ним. Несмотря на почтенный возраст, он мог заткнуть за пояс любого молодого человека.

Вечерело. Огненный диск раскаленного солнца наконец-то дополз до горизонта. Тени стали длинными и уродливыми. Иван Петрович, уже заканчивая косьбу, последний раз взмахнул косой, чтобы срезать крапиву под кустом одинокой ивы, и вдруг услышал отчаянный крик куропатки. Осторожно раздвинув ветки куста, он увидел перед собой смертельно раненную птицу и штук шесть пестреньких птенцов-пуховичков. Истекая кровью, билась в предсмертных судорогах их мать, защищая своим телом детей.

– Господи! Да как же я так?! Ну кто знал, что тут твое гнездышко? Что же я наделал? – отбросив в сторону окровавленную косу, воскликнул Иван.

Птица больше не защищалась, он без труда взял ее в руки, красивая головка ее поникла, круглые глазки-бусинки закрылись и подернулись голубой пленкой. Шестеро крохотных птенчиков жались в гнезде друг к дружке и жалобно пищали. Иван Петрович бережно положил на траву мертвую птицу, подобрал косу, вытер ее свежей кошениной и зашагал прочь. На душе было смутно и неспокойно…

На следующий день после полудня сгребали сено и уметывали его в стога. Девки-работницы с веселыми прибаутками помогали мужикам, а Катеньке еще с утра стало плохо: поднялся жар, сухой кашель сотрясал ее тело…

Вот уже убрали с полей. Небо все чаще хмурилось, птицы полетели в теплые края. Начались осенние ненастья. Загорелые на летнем солнце до черноты работницы Зинка и Дунька уже считают дни до Покрова, когда же их рассчитает хозяин и они хоть немного отдохнут в своих семьях. На улице весь день дождь льет, как из ведра, женщины сидят в риге и чешут лен. Работа с куделью пыльная, они чихают и смеются.

– Спица в нос! – говорят одна другой.

Кто-нибудь из женщин начинает напевать вполголоса заунывную, тоскливую песню: «Потеряла я колечко, потеряла я любовь». Песню подхватывают все. Всегда найдутся две-три женщины, которые могут хорошо петь, а остальные им подтягивают.

– Чё это вы распелись седни? К добру ли? Хозяева услышат!

– Ну и пусть слышат! – сказала озорная Зинка. – А кому нужно подслушивать-то, Пиюшки дома-то нет.

– Пиюшке теперя не до этого. Катька-то у нее шибко хворая, говорят, чахотка у ее скоротечная, до весны-то доживет ли?

– Господи, ну с чего бы это? – схлопала руками Анфиса. – Кажись, уж тут все есть – одета, обута… Не то што мы, грешные.

– А хто знает с чего! Захворала, да и все, такие-то еще хуже… они нежные, а мы што… отродясь не жили по-человечьи.

– Да… Сколь кому, видно, веку положено, – вздохнув, сказала Власьевна. – Вот я с малых лет в чужих людях в строке… и в огне горела – не сгорела, и в воде не утонула, и лесиной чуть не зашибло, и кони топтали, и под бороной была. Да вот все жива. В тифу лежала семь недель, робить не могла, думала – помру с голоду, ан нет! Видно, не судьба.

– Может, ишо и вылечится – говорят, у самых знатных дохтуров в Екатеринбурге лечат.

– Ну ладно, бабы, две недели до Покрова осталось. Не много уж… Как-нибудь… Главное, чтоб хоть рассчитали нас как следует, да и по домам.

– Ой, дома-то работы накопилось за весну да за лето…

– Ох, бабы, сколь мы у их кудели перечистили. Вот бы всю эту куделю да разделить между нами. Вот бы мы напряли за зиму-то да наткали холстов-то! Можно одеться, да еще и продать.

– Если бы не кабы, то во рту б росли грибы! Не видать никогда нам с вами столько кудели… А лен-то сколь хорош: длинный да волокнистый…

– Ой, за льном-то ведь уход нужен. Землю добру надо… навозну, удобрену, глубоко вспахану, да ишо не одинова…

– Знаем! Знаем, тетя Устинья! Знаем, што лен такой вырастить только Елпановым под силу, а нам уж где… Ни сохи, ни бороны, ни кобылы…

– Ну ладно, бабы, Ненила ужинать зовет, пошли нето…

Вот наконец-то долгожданный Покров. Если Троица – самый веселый, то Покров, говорят, самый сытый праздник. В народе Покров всегда ждали с большим нетерпением, хотя в это время редко бывает добрая погода, обычно идет дождь, на улице слякоть и грязь.

Олимпия Спиридоновна вернулась домой к Покрову, чтобы проверить работу и рассчитать работников. Она мрачно ходила по дому и выискивала, к чему бы придраться, но скотина была в полном порядке, куделя очищена, все было сделано и прибрано.

Пия с трудом сдерживалась, чтобы не отодрать за косы Дуньку и Зинку, которые были повинны в болезни ее дочери.

– Это вы, ироды, загубили мою дочь. Повели тогда купаться на Осиновку. Это вы во всем виноваты, што она теперя стала хворая, а вам хоть бы што. Ишь морды наели! Погибели на вас нет! Ни дна бы вам, ни покрышки. Вечно бы вам по миру ходить!

– Тетя Пия, мы не виноваты, она сама нас звала купаться, – слезливо тянули девки. – Прости нас, тетя Пия, мы не думали, што…

– Какая я вам тетя, негодницы! Убирайтесь с моих глаз, чтоб я вас никогда боле не видела!

Девки, схватив поскорее свои кошели, побежали домой. Были рады тому, что хозяйка их все же рассчитала.

После Знаменья установился санный путь, и Пия решила ехать в больницу, чтобы привезти гостинцы больной дочери. Пия попыталась уговорить свекра отвезти ее в Ирбит, чтобы уже оттуда добраться на перекладных до Екатеринбурга, но Иван Петрович сказал, как отрезал, что у него и без этого дел по горло. Со свекром спорить было бесполезно, он, во-первых, всегда был непреклонен в своих решениях, а во-вторых, ссориться с ним ей нынче было невыгодно. Кто она ему теперь? Вдовая сноха, чужой человек; как говорят, отрезанный ломоть обратно к булке не приставишь. Захочет свекор – может выделить ее, и все! Нити, связывающие ее с елпановским домом, очень тонки и непрочны и могут порваться в любой день, а этого она боялась больше всего на свете. Именно по этой причине она, оставшись молодой вдовой, не пошла вторично замуж. Елпановский капитал, казалось, был так близко, но, точно заколдованный, не давался в руки.

Пришлось Пие добираться до Ирбита с хлебным обозом на возу с мешками. Из Ирбита до Екатеринбурга гужевого транспорта шло много, знай только выбирай, но Пия была стеснена в средствах, и ей было не до комфорта.

В больнице мать застала Катеньку в слезах.

– Что с тобой, милая? Тебе здесь худо? – с тревогой в сердце доспрашивалась мать. – Ведь я им, иродам, столько денег стравила, штобы оне за тобой как следует ухаживали. От других больных отдельно держали и кормили получше!

– Я и так, мама, была отдельно от всех, да уж шибко тоскливо. Все плачу, домой охота… Сама попросилась вместе со всеми… А насчет еды – кормят хорошо, только я есть не хочу ничего, дух тут шибко тяжелый. Мама, возьми меня домой, пожалуйста, прошу тебя. А то здесь я умру…

– Ладно, возьму домой тебя, – от жалости к дочери у Пии навернулись на глаза слезы. – Седни же похлопочу об отъезде.

Разговор наедине с врачом не вселил никакой надежды.

Врач, как бы извиняясь, сказал, отводя глаза:

– Советую вам забрать Катю домой. Ей там будет лучше. В деревне чистый воздух, лучше питание, чем в больнице. Она у вас, видимо, нигде, кроме дома, не бывала и поэтому сильно тоскует. Все плачет, и лечение не идет ей впрок. Да и болезнь эту вылечить очень трудно…

Пия не мешкая забрала дочь из больницы и повезла домой. Остановившись в Ирбите, посетили известную на весь город знахарку, которая осмотрела Катеньку, пошептала какие-то заговоры, дала попить различных настоев и окурила больную сизым вонючим дымом. После знахарки, для закрепления лечения, побывали в церкви Спаса – прикладывались к чудотворной иконе Параскевы Великомученицы.

Дома Кате стало немного лучше. По совету врача мать ее кормила из отдельной посуды. Спала Катя в маленькой горенке, где всегда жарко натапливали камин. Мать беспокоилась за младшую дочь Дашутку и не давала дочерям находиться вместе. Но у Даши были свои подружки, и она проводила с ними целые дни.

Всю зиму Елпановы привозили к Кате разных лекарей, но, несмотря ни на что, к весне болезнь усилилась. Девушка таяла с каждым днем, ей становилось все хуже. Закутавшись в большую верховую шаль, она садилась спиной к камину и безучастно глядела в окно. А за окном уже ослепительно светило солнце, вовсю чирикали воробьи и капало с крыш.

Олимпия старалась придать бодрость своему голосу и говорила:

– Ну вот, Катенька, видишь, весна, скоро тепло будет. На улицу выходить станешь, а там, глядишь, и поправишься.

– Нет, мама… Мне во сне привиделась бабушка Серафима, царство ей небесное. Зовет она меня с собой, значит, я скоро умру.

Катя умерла перед Пасхой – апрельским погожим днем. Столь велико и беспредельно было горе, что светлый весенний праздник был никому не в радость.

Олимпия в черной шали стала похожа на старую иссохшую монахиню. Ее бледные тонкие губы теперь всегда были плотно сжаты, взор зеленых глаз потух, нос заострился, как у покойницы. Иван Петрович хоть и горевал, но благодаря отличному здоровью и крепкому, сильному и спокойному характеру не выдавал на людях свою печаль.

Среди суеты и сутолоки, повседневных хозяйственных дел стало постепенно оттесняться горе. И при разговоре Иван Петрович спокойно отвечал: «Так было угодно Богу. Бог дал, Бог и забрал».

Он часто вспоминал тот случай на покосе, когда он нечаянно косой убил на гнезде куропатку и как потом жалобно пищали только что вылупившиеся птенцы. Назавтра утром Иван Петрович приходил смотреть, что стало с птенцами, но гнездо было пустым. Мертвая мать не могла уберечь крохотных птенчиков, и их, видимо, растаскали вороны. Так и его дом пошел в упадок и разорение. «Завертелось колесо, его не остановишь; капитал прибывает, да что толку, кому это все достанется? Ведь я уже в годах», – думал про себя Иван Петрович…