Елпановской усадьбе, казалось, не было ни конца ни края. За рекой больше никто не селился, было некуда. Елпанов застроил весь берег своими мельницами, складами, навесами для зерна и лошадей, сараями, караулкой и избой для приезжающих из других деревень помольщиков. Дальше шли кузница и мастерская, а еще дальше строились сараи для сушки кирпича-сырца и печи для его обжига.

Строить елпановский кирпичный завод нанимались местные мужики в свободное время между покосом и жнитвом. В неурожайные, голодные годы люди рады были работать за один хлеб.

…Ночи напролет Елена Александровна обливала слезами подушку. Просила мужа простить дочь, отдать приданое и помириться со сватами.

– По гроб жизни не прощу ей этой дерзости, ненавижу их, – сжимая кулаки, отвечал Петр.

– Да за что же, помилуй бог, ты их возненавидел?

– Враги они мне теперь смертные на всю жизнь!

– Отец, прошу тебя, забудь обиду на дочь, поедем в Белослудскую к венчанью, благословим ее на брак, и домой. Подумай ты сам, креста на тебе нет, что ли, как же она пойдет без родительского благословения!

– Замолчи, дура! Потатчица!

– Не хочешь? Я пойду одна! Не стыдно тебе будет?! – закричала жена, не выдержав обвинений мужа. – Ты послушай, люди-то что про тебя говорят. В кого ты превратился со своей жадностью? Правильно, что хоть Марьянка отвоевала свое счастье! Ты сам женился на мне только из-за денег. Я не слышала от тебя ни одного доброго слова. Не хочу больше терпеть! Поеду в Екатеринбург к брату, не стану тут жить! Оставайся и подавись своим богатством! Все можно было по-доброму сделать, уперся, как бык. Люди на нас из-за тебя пальцем указывают. Вечно поперек живешь. Тебя в деревне никто не любит…

– А мне и не нужна их любовь! Не любите?! Пожалуйста! А жрать нечего будет, тогда полюбят. Ишь нашлась благодетельница! Никакого покою дома нет. Завтра на заимке ночевать буду!

– Вот и хорошо, давно бы так! Переселяйся на свою заимку и живи там! Всю скотину туда погоняй, надоело мне всю жизнь в работницах быть. Сейчас вся работа по хозяйству на мне. А што мне твои деньги! Где они? Как вышла за тебя, копейки не видела!

– Да не кричи ты! Евгеньюшка с Иванком услышат.

– Пусть слышат, пусть знают правду! Сама им расскажу.

Елпанов остолбенел: он и не предполагал, что его смиренница-жена может дать такой отпор.

Хотя на дворе была глухая ночь, он спешно оделся и вышел во двор. Через четверть часа он выехал на заимку. Гулявшие в деревне девки и парни видели, как он погнал к полевским воротам. Парни сгалушничали ему вслед: «Елпанову и ночь не спится, погнал искать свою Маремьяну!»

Весь день у Елены было тяжело на сердце, она уже глубоко раскаивалась, что нагрубила мужу. Думы одна хуже другой не покидали ее. Что же ей делать? Муж хоть и упрям, но надо было идти другим путем, умолять, упрашивать слезно, но она и так умоляла, упрашивала и плакала. Как теперь поправлять дело? Если отец не даст благословение, вся свадьба будет испорчена…

Петр вечером с заимки приехал рано и, превозмогая себя, буркнул жене:

– Собирай, мать, для Марьяны в сундук платья, полотенца да скатерти-половики – утром в Юрмич отвезем.

И сразу словно камень свалился с сердца Елены Александровны. Как молоденькая, мигом упорхнула она в горницу. Когда вошел Елпанов, она накладывала уже второй сундук…

– Будет тебе накладывать-то, и одного сундука ей хватит!

– Да кому же это все останется, Евгенье, што ли? Ведь Марьянино приданое-то, сама она и ткала, Евгенья-то, сам знаешь, не больно-то прядет, а ткать и совсем не может!

– Ну бог с тобой, и другой накладывай! Штоб только ее одно приданое, а то вить ты горазда и свои все станушки[107] ей отдать!

Павел Васильевич снял с божницы икону и протянул жене:

– На, заверни в чистую скатерку да положи куда-нибудь поближе.

– А ты… – Он обернулся к вошедшему Ивану. – Один тут распоряжайся! В кузнице работы не будет, на заимке и без тебя управятся, а ты весь день находись на строительстве. Следи, чтоб поденщики робили как следует, а то знаю я их: им бы, канальям, все в пень колотить да день проводить. К вечеру мы с матерью домой возвернемся.

– Да как так – на свадьбу ведь едете?!

– Дома дела есть, а на свадьбе гулять есть кому! – сказал как отрезал Петр.

После разговора с сыном вывел из конюшни Гнедка, запряг телегу, в которую погрузил приданое дочери.

– Мать, ты что копошишься? Поехали уж, – поторопил жену Петр.

Когда Петр с Еленой приехали в Юрмич, то жениха с невестой уже не застали. Сгрузили сундуки с приданым и налегке погнали в Белослудскую. К церкви они приехали вовремя. В притворе и на паперти толпился народ. Елпановы, стараясь не обращать на себя внимания, стали потихоньку пробираться в церковь.

Петр шепотом спросил стоящего рядом мужика:

– Это первая пара венчается?

– Да, первая, там еще две, – ответил мужик тоже шепотом.

Марианна с Андреем стояли в дальнем углу. Венчать их должны были в последнюю очередь. Они сразу увидали, что отец с матерью зашли в церковь и ищут их. Молодые подошли к родителям первые. Поклонились в пояс и поздоровались. Одеты они были хоть и не богато, но вполне прилично. На невесте было белое до полу платье, на голове восковые цветы. Жених одет в городской черный костюм и в белую рубашку. Среди пестрой толпы они выглядели нарядно и торжественно.

Елена Александровна с жалостью смотрела на свою дочь. Марианна изменилась за эти дни. Щеки ее ввалились, лицо было болезненно бледным. Грустные глаза выдавали душевные переживания.

Мать шепнула Марианне, что они уже были в Юрмиче, привезли ее приданое и поехали сразу сюда, надеясь догнать их по дороге. Марианна со своим женихом заметно оживились и повеселели, они поняли, что родители Марианны уж наполовину их простили и готовы дать им свое благословение. Марианна была крайне довольна тем, что привезли ее сундуки с одеждой, хоть есть что надеть первое время, ну, а там будет видно. Она прекрасно знала, что вышла в большую семью, где будет и нужда, и голодно порой, но она всей душой любила своего жениха, и это придавало ей силы.

Вот подошла очередь венчаться Андрею и Марианне. Они пали в ноги родителям и те их благословили.

У Елены Александровны от всех пережитых волнений закружилась голова. Она еле держалась на ногах, прислонившись к стене. С трудом дождалась конца венчания, чтобы выйти скорее из церкви на свежий воздух.

Молодые стали упрашивать родителей поехать в Юрмич на свадьбу, но Петр Васильевич наотрез отказался, хотя и пригласил их после свадьбы в гости.

Сразу от церкви Елпановы поехали домой. За всю дорогу не сказано было ни одного слова. Когда приехали в Прядеину, уже стемнело. С юго-западной стороны надвигалась туча, где-то далеко гремел гром. У пожарницы наигрывала гармошка и слышались звонкие девичьи голоса.

Петр слез с телеги, отворил ворота, и добрый выносливый Гнедко зашел во двор. Елена Александровна, с трудом разминая затекшие ноги, слезла с телеги, вошла в дом и, не раздеваясь, легла на кровать. На сердце будто лежал кусок льда и была одна пустота и отрешенность.

Евгения в одной исподней рубахе и юбке, прихрамывая, зашла в горницу:

– Мамонька, что же вы седни-то возвернулись? Не остались гостевать на свадьбе-то? Мы вас ждали завтра к вечеру.

– Иди спи, доченька, занемогла я!

Впервые за время жизни в елпановском доме Елена Александровна не спросила, управлена ли скотина и все ли в порядке в хозяйстве. Ей было все равно. Словно она была не хозяйкой всему, а работницей-поденщицей. С тех пор как Марианна ушла из дому, Елене Александровне опостылел этот мрачный богатый дом…