В семье Елпановых в эту весну произошло неприятное событие. Перед самой Троицей из Юрмича опять приехали сваты. Сваты сидели в избе и разговаривали со старшим Елпановым, а Марианна из маленькой горенки-боковушки слышала весь разговор. Лицо ее было красно, на глазах выступили злые слезы: Петр Васильевич сватам отказал наотрез. Елена Александровна хотела было готовить яичницу на закуску, но Елпанов вино пить не стал, сказал сватам, чтобы не тратили попусту время и больше к нему не ездили: у его дочери уже есть жених. Сваты принялись за уговоры, но Петр Васильевич был непреклонен:

– Кончен наш разговор, сказано – сделано! А сидеть мне с вами некогда, меня дела ждут!

Он пошел сначала смотреть, как работники строят кирпичный завод, потом в кузницу и на мельницу; да надо будет после паводка плотину осмотреть хорошенько – не нужно ли кое-где подчинить ее. Только поспевай доглядывать за всем да за всеми: на работников надейся, да сам не плошай.

«Времени и так не хватает, хоть вечером спать не ложись, а еще сваты эти навязались, – во время кратких передышек раздраженно думал Елпанов. – Всякая нищета еще будет сватов засылать… Любовь, вишь, у них! А с чем ее едят, любовь-то? Я вот сам век без любви прожил и, слава богу, не помер. Придет время, и выдам Марьяну взамуж, да только за того, за кого мне нужно».

Петр Васильевич давно наметил выдать дочь за старшего сына тагильского купца Варсонофия Зыкина. В сентябре около Богородицына дня вот год будет, как он овдовел, умерла жена, осталось двое детей, уже большие, скоро и от рук отойдут, старшему уж лет пятнадцать. Правда, Дмитрию Зыкину уже около сорока, да что из этого – зато он купец первой гильдии.

«И Марьяна не бог весть какая красавица, ей ли еще выбирать-то? Нечего им потакать! Что девка может понимать в выборе жениха? Дай волю, она и за работника выйдет, если в башку зайдет эта блажь – любовь… Прикажу – и пойдет за Зыкина, никуда не денется. Недаром говорят: стерпится – слюбится!»

С этим Петр Васильевич забыл про сватов и не видел даже, когда они уехали: повседневные хозяйственные заботы и хлопоты всецело поглотили его.

А Марианна, наплакавшись в своей горенке, вечером пошла на улицу делиться своим горем с подружками.

Коротки июньские ночи. На востоке уже давно зазолотилась полоска неба. Легкий весенний ветерок прошелся, прошелестел листвой, задел верхушки тополей, кусты черемух в палисадниках и умчался к полевским воротам, подняв пыль деревенской улицы.

В предутреннем сладком сне видит Петр Васильевич, как они с Марианной пашут поле, она, совсем еще девочка, ездит на гусевой, а он босой идет за плугом. Поле длинное-длинное, ни конца ему нет, ни краю. Петр радуется, что эта вся земля его. И вдруг он уже у реки, а река широкая, будто и не Кирга вовсе. Смотрит, а Марианна стоит на том берегу, и перехода нет никакого. Он хотел ей крикнуть – и проснулся…

Первой Марианну хватилась мать, когда пошла будить дочь доить коров. Похолодев от ужаса, она сказала только что проснувшемуся мужу:

– Отец! Марьянка-то ведь все еще с гульбища не вернулась!

– Как? Она не с ума ли сошла?! Утро уж на дворе! Сдурела совсем девка… Ну, я ей покажу – дома сидеть будет! И ты тоже хороша – зачем ее на гулянку отпустила?

– Ну ладно, отец, не ругайся, может, у подружек где ночевала…

– И никаких подружек, никаких ночевок боле! Дома работы столько, а ей хоть бы хны, вот явится – все космы выдеру, и будет дома сидеть до Покрова… А потом за кого хочу, за того и пойдет взамуж!

– Дак ведь ей, слава богу, уже не семнадцать лет – двадцать третий пошел, свой ум полный! На привязи держать ее, что ли? Скоро и сама никуда ходить не будет, старой девой останется…

– Ну, раскудахталась! – только плюнул Петр Васильевич.

Елена Александровна молча вышла в сени, взяла с полки подойник и пошла доить коров.

«Ну где же она? – билась в голове мысль. – Неужто решила бежать из дома, такая тихоня?»

Елена Александровна стала доить, первые тугие струйки молока глухо ударили в дно деревянного подойника, но тревожные мысли не давали покоя. Она еще надеялась, что вот-вот своим легким, неслышным шагом войдет дочь и виновато скажет:

– Ой, мама, проспала я немного! Весной вставать рано так неохота!

И начнет ловко и уверенно доить. Что бы ни делала дочь, в руках у нее все словно кипело. И характер у нее покладистый, в любой семье такую любить будут, с кем хочешь Марьяна уживется…

Елена Александровна подоила, пошла в погреб, слила парное молоко и перед тем, как идти доить других коров, заглянула в дом.

Муж уже ушел в кузницу; Евгения затопила печь и месила квашню. Елена Александровна приоткрыла дверь в горенку, там по-прежнему было пусто, стояла застеленная Марьянкина постель…

Подоив всех коров, Елена Александровна стала провожать скотину на выгон и тут увидела лучшую подругу дочери – Анку Прядеину.

– Анюта, подожди!

Анка остановилась, побледнела, лицо ее вытянулось, глаза в испуге расширились. Елена подошла к ней вплотную и почти шепотом спросила:

– Анюта, ты не знаешь, где наша Марьяна? Она дома не ночевала, мы ночь не спали, все иззаботились, где она, не дай бог, стряслось что-то…

Анка тяжело вздохнула и сказала:

– Не велела она мне говорить-то, да уж ладно, тетя Елена, вам скажу… Уехала она еще вчера… Прямо с гулянки жених ее в Юрмич увез…

– Да как же это?!

– Очень просто… Она еще тогда с ним договорилась, как свататься они приезжали… Сваты-то в ходке уехали, а жених остался; лошадь его ходила до вечера на выгоне, а сам он где-то прятался… Марьяна тем временем кошелек одежи наклала да задами к нам принесла – в погребушке мы с ей спрятали кошелек-то. Вечером, как собрались на гулянку, петь да плясать принялись, мы кошель из погреба взяли, задами и гуменниками до Ермолаевой бани, да в кусты на берегу Кирги. Жених спрашивает: никто, мол, вас не видел? Никто, отвечаем. Конь-то у его за рекой был, чтоб, значит, по мосту через всю деревню не ехать… Ну, обнялись, поцеловались мы с Марьяной в последний раз, заплакали обе. «Не говори пока, – просит она, – нашим-то. Убегом я решила взамуж идти, давно уж я Андрея люблю… А тятя – против, и теперя какого-то богатого жениха в Тагиле выискал мне! А я ни в жисть ни за кого взамуж не пойду, кроме Андрея… Маму вот только шибко мне жалко, да чё уж – век с ней жить все равно не придется…»

У Ермолаевой-то бани Кирга неглубока, брод там есть; перенес Андрей кошель на ту сторону. Мы за это время простились с Марьяной-голубушкой, потом спустились оба они к реке под обрыв, подхватил он ее, ровно перышко, перенес на руках, посадил к себе в седло и ускакали оне…

А я еще постояла на берегу, поплакала, потом для виду на игрища пошла. Девки спрашивают: «Куда ты свою подружку девала?» – «Чё-то у нее голова заболела, – отвечаю, – вот я ее домой и отвела…»

Прости уж меня, тетя Елена, что я не желаючи пособницей ее убега сделалась!

Елена Александровна остолбенела на месте, земля словно уходила у нее из-под ног… Как теперь сказать об этом мужу?! О господи! Не миновать скандала…

А Анюта – тоже как на иголках:

– Ой, как боюсь я, тетя Елена, дяди-то Петра! Как узнает он, што мне будет?!

– Да тебе-то што, Аннушка, ни в чем ты не виновата. Если уж задумала она, так и без тебя бы убежала…

И Елена Александровна в тревоге пошла домой. Стала процеживать молоко, и тут уж дала полную волю слезам: на душе было так тяжело, словно она похоронила свою единственную дочь…

Да и сама она бы ушла куда глаза глядят, так ей опротивело все в этом богатом, но постылом доме, где с утра до ночи все гнут да гнут спину… Да и сын Петра Васильевича, Иван, характером весь в отца. И уж об отцовском капитале всерьез подумывает…

Когда Иван с женой подслушали разговор отца с матерью и узнали, что Марианны нет дома, Иван смекнул, в чем дело, и в душе обрадовался: если Марьяна ушла взамуж убегом, то как пить дать, отец рассердится и откажет ей с приданым, и он, Иван, станет единственным наследником отцова богатства. Дождавшись, когда Петр Васильевич и Елена Александровна ушли из дома, он поскорее велел жене собрать завтрак. Евгения язвительно бросила:

– Уж подождал бы ты, Ваня, тятеньку-то! Хотя долго ждать придется: ведь не возвернется Марьяна домой, дак искать надо будет!

– Нет уж, – отрезал Иван, – пусть они сами ищут, а я поеду на заимку – пары пахать! Сенокос скоро, а у нас паров пахать еще эвон сколько! Некогда мне беглых девок ловить… Уж давно она не маленька, двадцать три скоро будет… А ты помалкивай, не встревай в это дело – без тебя разберутся! Она убежала, ей и ответ держать, а мы тут ни при чем!

Вдоволь наплакавшись, Елена Александровна немного успокоилась и пошла в дом. Евгения садила в печь хлеб, ехидно поглядывая на свекровь, но ничего не спрашивала. «Так вам и надо, пусть треплют по деревне, что у Елпановых дочка из дому сбежала… Вот позорище-то будет на всю округу! Молодец Марьяха, что убежала, а то уж совсем папаша затиранил всех каторжной работой. Да еще жениха дочери откопал – плешивого старого черта! Все кожилится[103], чтобы все только по его нраву было, чтоб каждый под его дудку плясал, а он только деньги в сундук себе загребал!»

Евгения выглянула в окно кухни: свекор зашел в ограду и тяжелой походкой направился к крыльцу. «Ид-е-ет, черт горбоносый, опять, поди, придираться будет!»

Петр Васильевич вошел в избу, мало нагнувшись в низком притворе, задел картузом за притолоку, рассердился и с порога начал:

– Ну, явилась беглянка-то?

Елена Александровна, бледная, с заплаканными глазами, виновато отвела взгляд:

– Нет, не явилась покуда…

– Да она прятаться надумала, что ли?! Али со вчерашними сватами сбежала?

– Может, и с ними, – неуверенно ответила Елена Александровна. – Ты бы, отец, успокоился… Чё уж теперь поделаешь, видно, любит она Андрея-то!

– Вот я покажу ей любовь! И тому, кто чужих невест сманивать горазд, достанется! Не могло, мать, такого быть, чтобы она своею волею поехала, не могла она, такая тихоня и смиренница, меня ослушаться! Нет! Нет!.. Едем сейчас же отбирать Марьяну… Привезу и затворю в малухе на замок!

Елена Александровна упала головой на кровать и заплакала навзрыд. Евгения как ни в чем не бывало гремела в кухне чугунами да ухватами… Петр Васильевич ринулся в кухню:

– А Иван твой где?

– На заимке, пахать уехал давно уж…

Петр побежал было к выходу, но, видно, передумал и вернулся.

– Мать, дай мне чистую рубаху и праздничный кафтан!

Елена Александровна достала все нужное и опять легла, сотрясаясь от рыданий.

Наскоро одевшись, Петр Васильевич запряг лошадь в легкие дрожки. По деревне он ехал, словно крадучись, почти шагом, чтобы меньше обращать на себя внимания, и зло глядя на окна домов.

«Ишь ведь, неработь[104]! Сразу по три да четыре рожи в окна уставились… Вот узнают про Марьяну-то, дак начнут зубы скалить… Ну, погоди ты у меня, родима дочь! Ужо я тебе покажу, как из родительского дома убегать… Новые сыромятные вожжи все об тебя исхлещу! Исхлещу и в малуху запру до самого Покрова, а там за Зыкина Дмитрия взамуж отдам… Я тебе покажу, как против отцовой воли идти!»

Выехав за деревню, он нещадно погонял Гнедка, дрожки трясло на ухабах.

«Как же в других-то семьях по десять детей, а родители справляются? У меня двое, да и то неслухи. Ванюха тоже хорош, огрызаться стал, отвечать. Ну, вот взять хотя бы седня, к чему было угонять из дому так спешно? В другие дни еле выпроводишь, сколь время копается, как жук в навозе, а седня дома нужен, дак нет же…» – думал раздосадованный Елпанов.

На большом ухабе дрожки резко подпрыгнули. Елпанов чуть не вылетел из коробка. Вылез, осмотрел ходок. Так и есть – слетело колесо. Выпала втулка. Где же ее теперь найдешь? Сколь раз хотел засыпать этот нырок! Петр снял кафтан, засучил рукава новой рубашки и, окуная руки по локоть в жидкую грязь, стал искать втулку. Вот она, окаянная! Петр поставил колесо, подстегнул Гнедка и продолжил свой путь.

На заимке никого из мужиков не оказалось, только работница Устинья, жена Лазарева, ткала холсты. Ее дочка, Дуняшка, собиралась погнать на речку Осиновку гусей.

Устинья встала из-за кросен, поклонилась:

– Доброго здоровья, Петр Васильевич! Мужики-то у Кривого логу нынче большое поле пашут, я сейчас Дуняшку за ними пошлю, а вы пообедайте пока…

– Нет, я сам к ним поеду, а поесть, пожалуй, собери, да поскорей только!

Ивана с работниками Елпанов нашел там, где и говорила Устинья, – на поле возле Кривого лога. Иван, в пестрядинной рубахе без пояса, в холщевых штанах и в броднях из сыромятины широкими шагами ходил по полю, налегая мускулистыми руками на рукоятки сабана[105].

Увидев отца, Иван остановил лошадей у самой межи и поздоровался.

– Вижу, допахиваете уж, немного осталось, – начал Петр Васильевич. – Вот что: работники и сами пахоту закончат, а мы с тобой в Юрмич поедем – Марьяну домой забирать! Вчера сваты оттуда приезжали: снова да ладом – опять за Андрюху Соколова сватали. Я не согласился, дак они силой Марьяну увезли!

– Ты думаешь – силой? – пожал плечами Иван. – Это вряд ли… Силой никто б ее не увез, знать, по сговору все было, по ее доброй воле! Я так думаю: любят они друг друга с Андрюхой-то, иначе зачем бы сватам второй раз лошадей гонять, когда в первый раз отказано?

– Нет, не бывать этому, поеду и отберу! Едем со мной, Лазаревых двоих прихватим и отберем!

– А если она не поедет обратно-то?

– Как это – не поедет?! Поедет, как миленькая, ежели отец родной прикажет!

– Вот тебе, батя, мой сказ: что хошь делай, а я с тобой не поеду! Езжай один или с работниками, а я тебе в этом деле не помощник. По мне – хоть за нищего пусть выходит, раз уж любит…

– А что я скажу Зыкину, ежели я слово дал отдать Марьяну за его Митрия?!

– Ну, невелика печаль, что не выйдет она за этого плешивого купчишку… Андрюха-то Соколов – не чета ему!

– Окстись! Что ты мелешь про честного купца! Да что вы, окаянные, сговорились все, что ли, против меня?! И ты туда же! Я ведь не посмотрю, что в сажень вымахал и борода до пупа, отлуплю по загривку-то!

Иван бросил недобрый взгляд на отца и с вызовом сказал:

– Спасибо, батя, ты меня уже сделал счастливым, женил по расчету на купеческой-то дочери… Всю жизнь ты мне испортил! С девятнадцати лет не живу, а маюсь – домой неохота заходить… А всему виной жадность твоя! Купечество, купечество… Да на черта оно сдалось-то, это купечество!

– Для тебя же я и старался! Да видно, дураку отцова забота – не помощь!

…Елпанова словно громом поразило, когда Иван отказался с ним ехать, да еще выкорил отца за то, что он его женил силой. Чего греха таить, Петр Васильевич и сам давно уж каялся, что женил Ивана на вершининской дочери и тот взял хворую невесту…

«Надо было не торопиться с Ивановой-то женитьбой, погодить маленько – нашли бы невесту и получше… Вон какой парень, кровь с молоком, а баба вовсе никудышная! Какая из ее работница? И коров доить не может, и у печи тоже кое-как… А в нашем хозяйстве нужна баба здоровая, расторопная да работящая!»

Петр Васильевич, даже не дав отдохнуть лошади, прямо с заимки поехал в Юрмич. Юрмич – богатое хлебородное село – получило название от неширокой, но глубокой и полноводной речки. Как и Прядеина, оно стояло на обоих берегах реки. После полудня Петр Васильевич был уже на месте. Проехав через мост на другую сторону реки, он свернул в чистую улочку с палисадниками из черемухи и рябины. Он знал, где живут Соколовы: в Юрмиче у Елпанова было много знакомых, у которых он закупал хлеб на продажу, и немало друзей, к кому Елпановы ездили в гости и принимали гостей в Прядеиной.

Вот и усадьба с большим старым тополем. Петр Васильевич остановил лошадь у тесовых ворот. Вошел, и на мгновение ему показалось, что в окне мелькнуло и тут же скрылось лицо дочери. Елпанов прошел к крыльцу. С крыльца поднялся глава семьи Соколовых, Илья Ефимович, могутный мужик, еще не старый, моложе Елпанова.

– Здравствуйте, Петр Васильич, – приветствовал хозяин неожиданного гостя. – Милости просим, проходите в дом!

Елпанов шагнул в просторные сени.

– Проходите, раздевайтесь, я сейчас накажу – хозяйки на стол подадут!

Из кухни вышла белокурая синеглазая пожилая женщина, поклонилась и стала хлопотать у печи.

– Это вот моя супружница, Домна Александровна.

В избу вошли сыновья Соколова – один другого выше и здоровее.

– А вот мой второй сын, Федор, женатый уже, и дите есть, а этот – Алексей, четвертый сын. Есть еще Пашка, двенадцати годов, да три дочери… Ну, а Андрея, самого старшего, вы знаете… Да что мы стоим? Вы садитесь за стол, Петр Васильич; мы только што отобедали, но сейчас хозяйка сгоношит чего надо!

– Нет, спасибо, Илья Ефимович, за стол я не сяду и гостем вашим не буду! За дочерью я приехал – домой ее увезти! Где она у вас заперта?

– У нас в дому людей не запирают, Петр Васильич!

– Тогда ведите ее сюда, а то я сам в горницу пойду!

Елпанов уже направился было к дверям, но хозяин, по-свойски перейдя на ты, запротестовал:

– Ты лишка-то не шуми, там ребенок спит, внучек наш, а лучше давай-ка не шеперься[106], садись за стол, да вино будем пить!

В горнице на столе уже стояла бутыль с вином и исходящая вкусным парком яичница.

– Сказано же – не пить-гостевать я к вам приехал, а за своей дочерью!

– Да ты сядь, потолкуем, выпьем, посидим. – Хозяин взял Петра за рукав кафтана.

– Да что ты меня угощать-то хочешь, к чему?! – Петр с силой стряхнул руку хозяина. – Сказано, не бывать моей дочери за вашим сыном, и все! Я не пьяница, чтобы дочь за рюмку вина продать!

– А никто и не говорит, что продай, она человек, не корова, кого любит, за того и пойдет.

– Еще будете мне ерунду говорить – любит, любит!.. Сказано, силой отберу и домой увезу!

Елпанов окончательно вышел из себя, но в этот момент в горницу вбежала Марианна. Петр Васильевич такой свою дочь и не видывал: полыхающая от гнева, с горящими решимостью глазами, она обратилась к пораженному отцу:

– Батюшка! Постыдитесь вы людей, ради бога! Никто меня силком не увозил, сама я собрала кошелек и пошла вслед за суженым своим! Люблю я Андрея Ильича! А Митрию Зыкину, душному козлу старому, так и скажите, что я его терпеть не могу, мне лучше вот в Юрмич головой, чем с таким-то жить!

«Вот тебе и тихоня! Вот так смиренница! Ведь, бывало, ходит и глаз не подымает… Не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся, вестимо – не зря!»

Донельзя удивленный, Петр Васильевич молча слушал дочь, которая в момент гнева стала просто красивой, и ловил себя на мысли, что он даже чуть-чуть гордится ею… Но вслух Елпанов сказал:

– Раз так, мила дочь, учти: в чем ты из дому убежала, в том и ходить будешь! А приданое твое я лучше Дуньке-работнице отдам!

– А у нас к венцу-то ей уже вся справа припасена, – примиряющим тоном ввернул Соколов-старший, – не хуже других оденем и свадьбу справим! Милости просим, Петр Васильич, в воскресенье в Белослудское: их в церкви после обедни и обвенчают!

– Спасибо, Илья Ефимович, что ты меня на свадьбу пригласил! – потихоньку отходя от гнева, буркнул Елпанов. – Ну а после свадьбы-то что они делать станут, как жить-то? Ведь у их – ни коня, ни возу…

– Ну, жить, как все живут, – робить да помаленьку обзаводиться чем нужно! Нам в купечество не выходить, а с голоду небось не помрем…

Елпанову показалось, что Соколов вроде бы смеется над ним… Он поспешно натянул картуз и, не простившись, пошел на улицу. Хозяин вышел следом за ним.

– Будет серчать-то, Петр Васильевич! Приезжай на свадьбу! Мало ли чё в жизни случается… Не первая дочка твоя и не последняя убегом взамуж ушла, дак чё уж теперь – век злиться, што ли? Надо же их благословить к венцу-то…

Елпанов взял в руки вожжи:

– Я ее вот этими вожжами благословил бы!

Разбирая вожжи и поправляя картуз, он проговорил напоследок:

– К себе нас не ждите… Прямо в Белослудское подъедем, аккурат к венчанию!

«Выходит, прав оказался Иван-то, нечего было ездить к Соколовым! И дочь домой не воротил, и день впустую потерял… Видать, не судьба выйти в купечество Петру Елпанову, – уныло думал он по дороге. – И с сыном раздор, по-своему ему, вишь, жить захотелось! Того и гляди отставит от всех дел и капитал в свои руки возьмет… О дочери и говорить нечего – вместо пышной свадьбы одно позорище да деревенские пересуды. Жизнь, получается, и вовсе трещину дала…»

Как в плохую погоду или к ненастью стелется-расстилается дым по земле, так и по деревне Прядеиной пополз ядовитый, словно гарь, слушок. Люди судачили: «У Елпановых дочь из дома сбежала. Елпанов ездил искать. Воротился ни с чем. Теперь злой, как цепная собака». Слушок, неизвестно откуда взявшийся, заполз вечером в пожарницу. И была новая пища для разговоров. Только говорили в деревне по-разному. Одни утверждали, что Марьяна сбежала в слободу, другие уверяли, что она в Кирге у тетки Настасьи. Третьи утверждали, что Марьяна ушла замуж убегом в Юрмич. Вот тебе и тихоня девка! Не стерпела, знать, елпановского ига. Ведь она у них жила, как работница. Теперь она отцу-то в немилость попала, какое уж тут приданое, последнюю юбчонку отберет…