Настала горячая пора покоса. К страде деревенские жители давно уже перемололи на мельнице все свое моло́тье[108], запасли муки на всю страду, чтобы не терять на мельнице дорогое страдное время. Елпановские мельницы были временно остановлены: теперь уж до нового урожая не поедут помольщики.

Возле плотины был сложен ошкуренный «красный» лес. Свежие, в два обхвата бревна источали терпкий запах, а под солнцем на свежих срезах выступала янтарная смола.

Летом, в самую жару, предстояло спустить воду из мельничного пруда и поправить, где понадобится, плотину. А пока вода с шумом шла по отводному каналу и, ударяясь в илистое дно, вымывала у плотины омут, который год от года становился все глубже.

По вечерам на закате солнца Елена Александровна выходила на берег и подолгу смотрела в омут, думая о своей жизни и вспоминая Марианну.

Как-то она там – ведь в гости с Андреем к родителям она так и не заехала… В большой многодетной семье Соколовых, поди, после свадьбы и есть-то нечего. Неужто в строк пойдет наниматься дочь моя, да от богатого-то отца?! Вестимо, шибко уж гордые они, Соколовы эти… Да и Марьяна тоже хороша: к чему было самовольничать? Отец как ни скуп, да на лошадь и корову дал бы. Не наличных денег, конечно, но ведь в крестьянстве жить – первое дело лошадь и корова… Тяжело вздохнув, Елена Александровна шла на пологий берег – искать пасущихся гусей.

А на елпановской заимке жизнь не затихала ни днем ни ночью. Пока не погаснет вечерняя заря, работали все – и хозяева, и работники. Далеко был слышен по Осиновке стук молотков и звон отбиваемых кос; бабы заканчивали вечернюю дойку, топили печь, готовили ужин, стряпали хлеб, выкуривали комарье и мошкару из конюшен и домов дымом зажженных еловых и сосновых шишек. Готовились к будущему дню – чтобы подняться чуть свет, когда начнет золотиться первая полоска на востоке, и начать новый трудный день.

Когда вокруг заимки обкосили травы и стало меньше гнуса, Елпановы угнали туда весь свой скот, оставив одну дойную корову, и увезли на заимку работницу Настасью. Жара стояла необыкновенная: овцы, открыв рты, лежали в тени черемух у речки, коровы норовили забрести по брюхо в воду. Мужики в прилипавших к телу рубахах, осыпанные сенной трухой, уметывали стога.

Петр Васильевич по пути с заимки домой не раз сворачивал к обочине поля, мял в ладонях колосок ржи, пробовал на зуб зерно и привычно думал: «Хороша рожь-матушка уродилась – густая да высокая, с полным колосом! А пшеницы недород нынче, знать-то, прихватило ее – вон какая жара несусветная. И колос мелкий, и зерно тощее… Овсы вроде хорошо поднялись, уже желтеть начали. Эх, дождичка бы теперь, да проливного, и жары чуток поубавить! В такую жару и скотине тяжело: хорошо, что коров из деревни сюда пригнали – там весь выгон давно выгорел. А здесь – благодать-то какая, кабы еще не зловредные пауты эти».

В воздухе слышался стрекот кузнечиков и разливался аромат свежего сена. Розовело вдалеке поле, цвела гречиха, слышалось жужжание пчел. Над водой носились крупные стрекозы с огромными полушариями синих глаз. Ветер приносил тонкий аромат лабазника и золотянки. На вырубках ярко, точно капли крови, алела земляника.

Восемнадцатилетняя работница Настя Кузнецова была рада, что ее взяли на заимку на сенокос. На заимке много народу, кроме основных работников были еще наняты пострадки[109]. Здесь куда веселее и проще, не то что в доме, где целый день проходит в незаметных хлопотах среди надутых и сердитых хозяек. Правда, старая хозяйка не была строгой. Она просто печальна и рассеянна, особенно с того момента, когда в доме не стало ее дочери. Даже не раз Настю называла Марьяной. Но зато молодая хозяйка была сущая змея. За короткое время, что прожила Настя в елпановском доме, она пролила много слез от Евгении Прохоровны. Эта с детства увечная и больная женщина с годами стала невыносимой. Она как бы мстила молодым девкам-работницам за их молодость и красоту. Подметила как-то случайно, что муж ее, Иван Петрович, оказал Насте какое-то малейшее внимание, с тех пор она всем своим нутром возненавидела молодую работницу. Стала придираться ко всякому пустяку и притеснять ее. Настя ревела и старалась исполнять все капризы и прихоти молодой хозяйки. Что было делать бедной девчонке? Оставалось жить и терпеть, ведь отец уже за год вперед взял за нее деньги, чтобы прокормить до нового урожая остальных детей. Жаловаться хозяину Настя не смела, он ей казался строгим и суровым, вечно занятым работой. Настя вообще не видела за все время, когда отдыхал Петр Васильевич.

Евгения Прохоровна все время пилила мужа за каждый пустяк, подозревала в измене. Она давно уже знала, что муж ее не любит, что он женился на ней только ради большого приданого, ради денег. И сколько она ни пыталась, с ней никто не считался в елпановском доме. Уж так повелось, что все женщины были отстранены от дела, от власти и капитала, они не имели права подавать голос, распоряжаться и вникать в хозяйственные дела. На их долю выпадала, по сути, та же работа, что и наемным работницам: они должны были вставать раньше всех в доме, топить печи, варить, стряпать, доить коров, управляться со скотом, носить воду, прясть, ткать, шить, стирать – и так круглый год, каждый день до поздней ночи.

Родила Евгения одного сына, и больше детей у нее не было. Сейчас Анфиногену уже шел седьмой год, это был хилый бледный мальчик с синими печальными глазами, золотушный и болезненный. Но дед и отец его приучали к работе, пробовали уже садить верхом на гусевую. Елпановы не любили, когда дети проводили время без дела.

Дед Петро глядел на болезненного внука, говорил: «Экой, Фенко, ты малокровый да худой. Ну, ничего, погоди, ужо дай срок, на вольном воздухе да на солнце побудешь – и аппетит появится, и окрепнешь». Но в первый же день пахоты Фенко занемог на весеннем жарком солнце, к вечеру носом пошла кровь, ребенок стал бледным, как полотно, и вывалился бы из седла, если бы не подоспел отец. Он принес сына на руках домой и отдал насмерть перепуганным женщинам. Дед плюнул в сторону, со злостью пробормотал сквозь зубы: «Экой, прости бог, выродок! Мозгля… слякоть какая-то! И это елпановский наследник! Эх, господи, за что караешь, разве таких нам надо наследников для нашего дела? Эвон работы-то – непочатый край. Земли одной сколь обработать надо. Нет! Мой Ванюха не такой был. Это все с той стороны нанесло. Не надо было женить Ванюху, а поискать получше ему невесту-то. Эх, дурака спороли! Да чего уж теперь, не воротишь. Не любит он ее, всю жизнь испортили парню».

Так прошло лето, отбушевало ливнями, грозами. Наступила тихая пора бабьего лета. Заполыхала зарницами-хлебозорами, все чаще заволакивала небо обложными грибными дождями. Вот и страда кончилась, к югу потянулись косяки перелетных птиц.

А там уже и Покров на носу… Рассчитаны сезонные работники-пострадки. Остались только те, что нанялись на год.

Как-то вечером после ужина, выбрав удобный момент, Елена завела с мужем разговор о дочери:

– Отец, надо бы съездить в Юрмич-то? Может, хлеба там прикупишь, говорят, там нонче пшеница уродилась. Хотелось бы и про Марьянку-то узнать. Как они там? Помирился бы ты, отец, со сватами-то? Да отдал Маремьяне приданое-то!

– Что ты выдумала, глупая баба! Какое ей еще приданое надобно? Мы же ей два сундука отвезли. Еще мало? Нате-ка, выкусите, вместе с дочерью и со сватами. – И он поднес увесистую фигу. – Гордые больно! Нишшота! А тоже… Ставят из себя… Гордятся, а чем? Да и Маремьяна хороша! Я ей по гроб это не забуду. Не жди она от меня ничего больше! Приданое? Ну уж нет! Этому не бывать… А мириться? Что я, ругался с ними? Я не виноват! И всему хозяйству будет один наследник – мой сын Иван! А ты не смей тут самовольничать, когда уедем в дорогу! Не твое это дело!

Петр зло посмотрел на жену. Над переносицей врубилась глубокая складка, и горбатый ястребиный нос придавал ему сходство с коршуном, высматривающим добычу…