Великим постом Елена где-то простудилась и слегла. Сначала ей ни днем ни ночью не давал покоя надрывный кашель. Дальше – больше: начала болеть голова, Елену стало лихорадить, появился жар.

Пелагея Захаровна переполошилась: ведь снохе через неделю-две предстояло рожать! Свекровь не отходила от постели Елены. Когда та, мучимая тошнотой, отказывалась от еды, Пелагея Захаровна предлагала поесть то одно блюдо, то другое, наскоро принималась готовить что-нибудь третье или бежала по соседям, выпрашивая то, чего не было дома, но что могла попросить сноха. Так она хлопотала над Еленой целую неделю с утра до вечера, а по ночам, когда уже все спали, горячо молилась перед образами, чтоб рабе Божьей Елене было ниспослано исцеление…

Благодаря ее стараниям, лекарствам и наговорам бабки Евдонихи через неделю Елена, хотя и худая, бледная, как смерть, все же смогла сидеть на кровати, закутанная в теплую пушистую верховую шаль. Пелагея Захаровна, понимая, что Елене, может быть, не меньше, чем травы и припарки, нужны ободряющие слова, рассказывала снохе, вспоминая, как сама она рожала своих детей. Свекровь Палаши была к ней строгой; семья большая, сидеть да нежиться не приходилось.

– Я Петра твоего как родила? Кое-как успели приехать домой с покосу, как я легла и родила, легко и быстро, ровно блин испекла… И нисколько потом не лежала, а через день поехала опять на покос.

Пелагея Захаровна не помнила, чтобы в их роду хоть одна тридцатилетняя женщина рожала в первый раз. Последнее время ей становилось тревожно оставаться наедине с Еленой, в голову лезли ужасные мысли, надвигалось, точно грозовая туча, беспокойство за сноху.

В глубине души она была сердита на сына: не будь он таким жадным к наживе, женился бы вовремя, на молодой девушке, по любви. Теперь уж дети выросли бы большие, да и они с Василием Ивановичем были бы помоложе и могли помочь.

Пелагея Захаровна за последний год заметно постарела. Ее когда-то густая темно-русая коса поредела, побелела, как снег, лицо избороздили морщины.

Неженатым был сын – была забота. Женился – тоже забота неменьшая.

Все усилия прилагала свекровь, чтобы поскорее вылечить Елену и перед родами поднять на ноги. Поила чаем с малиной, парила липовый цвет, березовый и смородинный лист. Елена поправлялась медленно. И не успела поправиться и по-настоящему встать на ноги, как почувствовала приближение родов. Всю ночь она не могла заснуть из-за боли в животе и в пояснице, нестерпимая боль пронзала ее все чаще и чаще. Утром она сказала Петру, собиравшемуся, как всегда, на заимку:

– Петя, остался бы ты сегодня дома… Плохо мне.

– Родишь и без меня! Надо будет – старики за повитухой пошлют!

Елена была в таком состоянии, что ей нужно было внимание как раз мужа, а не его отца-матери… Свекор со свекровью и так делали для нее все, что могли.

Когда Петр пошел запрягать, а потом послышалось ржание и топот копыт Буяна, она залилась неудержимыми слезами, в первый раз серьезно покаявшись, что пошла замуж за Елпанова и вот теперь решила родить.

Страшная боль пронзила Елену. Прибежавшая на крик роженицы Пелагея Захаровна подошла к постели:

– Сейчас, сейчас, Еленушка, повитуха придет, ты уж потерпи, милая!

Свекровь проворно оделась, и на ходу крестясь дрожащей рукой и шепча молитвы, побежала звать повитуху. Было еще темно. В деревне хозяйки начинали топить печи и управляться со скотом. Утро было морозное. Над Киргой стоял туман.

Остановившись, Пелагея Захаровна встревоженно думала, куда ей идти. «Лучше, конечно, к Феофанье Евдонихе, так ведь она уже старуха на восьмом десятке… Ивана Прядеина баба тоже родильницам не раз помогала… Как же ее звать-то? Парасковья… а вот чеевна – и не помню».

Постучалась в ворота Прядеиных. Прасковья стряпала хлеб. Не спрашивая, зачем пришла Пелагея Захаровна, она оделась и сказала снохе, вошедшей с полным подойником: «Ты, Овдотья, сама тут достряпывай, да в сильный жар-то хлебы не сади! Я сейчас к родильнице пойду, не знаю, когда и возвернусь».

Когда вышли на улицу, Прасковья спросила:

– Давно она мается-то?

– С ночи еще. Первые роды, а в годах ведь уже она…

– У всякой по-своему быват… Бог даст – к обеду разродится!

Прасковья помолилась на образа, поздоровалась, разделась, погрела о печку руки и пошла в горницу, откуда доносились стоны.

– Воды отварной приготовь и все чистое!

– Все готово уж! – отозвалась Пелагея Захаровна. По требованию повитухи она принесла еще вересовника[61] и богородской травы.

– Неси сюда горячих углей: окурить надо родильницу-то вересом, чтобы дух легкий был в горнице! – распоряжалась Прасковья.

Вот уже настали сумерки, а Елена все продолжала кричать и стонать.

Петр приехал с заимки. Пришел из кузни Василий. Елена все еще не родила. Она уже не могла кричать, охрипла и только тихо стонала.

Петр попросил разрешения зайти к Елене в горницу. Видя тяжелое положение жены, он или в самом деле проникся к ней жалостью, или сделал вид, что жалеет ее: подошел к кровати, наклонился и поцеловал ее в горячие воспаленные губы. Спросил: «Тяжело тебе?» Елена, едва шевеля языком и распухшими губами, еле слышно ответила: «Помру я, наверно, не родить мне. Прости, если чем досадила…» – «Да что ты, что ты, Еленушка! Все будет хорошо, вот увидишь! Ты меня прости, невнимательный я к тебе был, больше так не будет».

Сильная боль опять волной захлестнула Елену, и она слабым движением руки велела Петру выйти из горницы. В это время Пелагея уже вела бабку Евдониху.

Бабка Евдониха, маленькая, худенькая старушонка, к своим семидесяти годам стала совсем похожа на дряблую картофелину, но на ногу была скорая, за ней едва поспевали молодые, когда она бежала в лес за грибами, ягодами и целебными травами.

По дороге она корила Пелагею:

– И чё же ты, Пелагея Захаровна, утрось ко мне не пришла, если сноха у вас вторые сутки мучится, родить не может, – значит, помогать придется, руки приложить. Дотянете вот так-то до самого нельзя, а потом приходите.

– Дак ведь Прасковья-то с утра у меня приведена, да ничего не может сделать, – сокрушалась Пелагея.

– Ну ладно, посмотрим, чё с вашей снохой подеялось. Чем могу помогу.

Эта ночь в елпановском доме была самой тревожной. Жизнь Елены висела на волоске. Даже старая опытная бабка Евдониха не знала, что делать, случай был исключительно трудный. Петр теперь уже сто раз покаялся, что не повез Елену в Ирбитскую слободу.

Бабка Евдониха решилась пойти на последний риск, когда уже все способы были испробованы. Она долго и тщательно мыла руки кипяченой водой, потом смазала их перекипяченным маслом и решила направлять ребенка – руки у нее были маленькие, но очень сильные и цепкие. Елена уже начала терять сознание. Чтобы привести ее в чувство, ей смазывали виски и лоб уксусом, подносили к лицу тлеющую ветку вересовника. Прасковья с Пелагеей осторожно нажимали полотенцем Елене на живот, а бабка Феофанья поминутно прикладывала ухо к животу и слушала. И вот наконец Елена отчаянно вскрикнула, и ребенок появился на свет. Это был мальчик, но он не дышал. Тогда бабка Феофанья, не медля ни минуты, очистила ему рот и стала дуть в него, при этом одновременно одной рукой делала массаж сердца, а другой шлепала по ягодицам. Ребенок вскоре задышал, заплакал, закричал сначала глухо и хрипло, но потом все громче и требовательнее. Крик сына сразу привел Елену в чувство. Она улыбнулась и тут же погрузилась в глубокий, здоровый сон. А наследник кричал все сильнее и настойчивее, показывая елпановский характер. Ночь уже близилась к концу. Только перед самым рассветом, когда в горнице все было прибрано, Петру показали сына. Ребенок был копия отец.

До самого рассвета не гасли свечи в елпановском доме. Бабка Евдониха сидела возле кровати родильницы. Она знала по своему многолетнему опыту, что хоть Елена и родила, но опасность возникновения кровотечения еще есть.

В первый день Елена не могла встать, чтобы пойти в баню, где, по обычаю, ее должны были вымыть и выпарить после родов березовыми вениками. Она была очень слаба. На второй день вести родильницу в баню уже необходимо, но она опять не могла идти, и ее повели под руки.

Силы у Елены восстанавливались очень медленно. Молока у нее не было. Пелагея стала кормить младенца коровьим молоком. Ребенок часто просыпался, плакал. Пелагея, почти не смыкая глаз, носила его на руках, качала. Под утро, когда засыпал, наскоро стряпала, варила обед. Доила коров и управлялась со скотом сейчас полностью Секлетинья. Но на девятый день Елена, бледная, как смерть, пошатываясь и держась за стены, помаленьку начала вставать и нянчиться с сыном сама, да и ребенок к тому времени стал спокойнее.

Везти крестить новорожденного в Киргу побоялись – далеко, а на дворе вроде и не март, а студеный январь – так было холодно. Попа привезли в елпановский дом, и он, вместо церковной купели окунув младенца в кадушку с подогретой водой, окрестил Елениного первенца.

Так в деревне Прядеиной стал жить и здравствовать Иван Петрович Елпанов. Только что явившийся на свет человек многое изменил в жизни семьи. Петр Васильевич после рождения наследника относиться к жене стал внимательнее. А Елена, оправившись после родов, так и сияла от счастья, она похорошела и даже, кажется, стала моложе.

Боже! Как она любила своего первенца! Ради него она чуть не лишилась жизни, но все это – в прошлом. Теперь у нее есть сын, надо сберечь и вырастить его. Она целыми днями нянчилась с ним, перепеленывала, ласкала. Великая сила материнства бурным потоком прорвалась наружу, захватила ее полностью всю без остатка, всю ее душу и тело, тосковавшее столько лет по материнству. Елена еще раньше, когда жила с Шапошниковым, в душе завидовала молодым матерям. Она подолгу и горячо молилась перед иконой богоматери при дрожащем свете неугасимой лампады и шепотом просила: «Богородица-матушка! Сжалься надо мной, грешницей, пошли мне дите на радость. Все же бы жить было не так тяжко. Как бы я его любить стала!»

Елена верила: пройдут годы, и она станет полной хозяйкой в елпановском доме. Может, муж привыкнет к семье, может, у них еще родятся дети? Будет Петр любить детей – полюбит по-настоящему и ее. Ведь бывает, что любовь приходит только с годами. А не придет – ну что ж, она будет жить ради детей.

Весна была холодной и поздней. Природа как будто насмехалась над людьми. Тепла все не было, а на Егорьев день навалило сугробы снега. Страшная метель бушевала три дня, валила вековые деревья, нельзя было высунуть носа из избы. В дикой пляске и реве ветра не слышно было собственного голоса. Даже старики не помнили такой метельной и холодной весны, с такими страшными отзимками. Конечно, и раньше бывали годы, когда «Егорий приезжал на белом коне», но чтобы нанесло снега в колено, да еще так мело, не помнил никто.

Но как бы ни злобствовала природа, наконец, вдоволь натешившись буйством, на четвертый день сдалась. Ветер утих так же внезапно, как и начался. Из-за туч выглянуло солнце – небо, по-весеннему бездонное, голубело в вышине, как будто начисто вымытое к первому весеннему празднику доброй радетельной хозяйкой-весной. Щедрое солнце быстро растопило непрочный весенний снег, превратив его в веселые говорливые ручейки. Просушенная с прошлого года земля жадно впитывала влагу, еще несколько теплых дней с легким южным ветерком – и влажная земля прогрелась и стала подсыхать. У горизонта задрожало марево и поля наполнились духом поспевающей для пахоты земли. Быстро пошли в рост травы. На болотах заквакали лягушки – первые вестницы сева.

Наступили настоящие теплые весенние дни с трепетными звонкими песнями жаворонка в бездонной синеве неба. Деревья подернулись полупрозрачной дымкой, как будто на них накинули тончайшей работы зеленоватую дорогую вуаль.

Осины и белоствольные красавицы-березки принарядились, как девушки-невесты, понадевали на себя, понавешали скромные сережки. Собрались толпой на солнечной веселой лужайке, как будто наперебой подбегая к лужицам весенней талой воды посмотреть на свое отражение и полюбоваться своей красой. Каждая притом ревниво оглядывает свою подругу, не лучше ли ее наряд. Старые березы-матери стоят поодаль, изредка ворчат на своих взрослых дочерей, когда по их вершинам пробежит верховой ветер, они сердито бормочут и грозят, махая ветвями и непоседливому ветру, и слишком разбаловавшимся дочерям, которые затеяли веселый хоровод. Но старые березы не сердятся на молодежь, вспоминают свою прошедшую молодость и втайне любуются своими повзрослевшими детьми.

Совсем маленькие березки жмутся поближе к своим матерям, старым березам, и те защищают их и от жгучего солнца, и от сильного ветра любящими материнскими руками-ветвями, баюкают их колыбельными песнями и знают, что придет время – и эти маленькие принарядятся и тоже, как их старшие сестры, будут водить хороводы на изумрудной зелени лесных веселых полянок.

Весело и хорошо ранней весной в березовом лесу. Повсюду кукуют кукушки, поют соловьи, весь лес заполнен разноголосым птичьим гамом. Значит, весна полностью вступила в свои права.

Вот и прогремел первый весенний гром. Все радуется. Все оживает, ликует и поет хвалебный гимн солнцу – подателю жизни всему живому.

Вечнозеленый хвойный лес весной как бы мрачнеет, становится угрюмее, замирает. Сквозь густые кроны ельника почти не просачиваются солнечные лучи. И даже в жаркие летние дни в нем всегда торжественно тихо. В глухих сосновых и еловых борах не ощущается легкого дуновения низового ветра, ветер где-то в высоте шумит вершинами этих могучих столетних великанов, которые в любую непогоду зимой и в осеннее ненастье могут укрыть под своей сенью птицу, зверя и человека.

Никогда не перестану восхищаться нашей великолепной уральской природой, богатством и разнообразием наших лесов, которые в любое время года радуют глаз и украшают нашу землю.

Как мудро распределила природа: в долгую суровую уральскую зиму нет ничего красивее заиндевевших сосен, в первых отблесках утренней зари или в последнем луче угасающего дня, тогда как лиственные леса стоят голые и прозрачные и как будто не подают признаков жизни. Но с наступлением первых весенних теплых дней оживают и приходят на смену своим хвойным собратьям.

…После голодного 1751 года и следующей холодной весны, задержавшей сев, исхудавшие от недоедания пахари потащились в поля с сохами, принялись на отощавших за голодную зиму лошадях кое-как засевать свои полоски. Весна, хотя и поздняя, кажется, сочувствовала измученным людям. Скот скоро стал наедаться, коровы прибавлять молока. Крестьяне с надеждой и радостью смотрели на первые всходы. Вовремя прошедшие июньские дожди вдосталь напоили поля и луга драгоценной влагой. Все прядеинцы от мала до велика радовались, глядя на высокие травы, на густые хлеба. Год обещал быть добрым.