Василий Гусаков, устав от безуспешного фермерства, решил, наконец, жениться. Правда, он уже был однажды женат. И семья у него была благополучная. Сам он всю жизнь состоял при хорошем заработке, не пил, не курил, хозяйка, хоть и не скажешь, что красавица писаная, но все же не дурна собой: многие мужики заглядывались, детки толковые выросли, образование получили.

Василий вышел на пенсию молодым еще, поскольку служил на Севере, вышел в полном, так сказать, расцвете сил: хоть воду на нем вози.

Вот и пришла ему в голову страстная мысль – вернуться в родную деревню крестьянствовать. Но семья у Василия, как, впрочем, и у Федора, забастовала: из города в деревню – ни ногой.

И вот уже столько лет Василий в одиночку отстраивал будущие свои хоромы из вековых строганых сосен, – рубил баню, более похожую на будуар, совмещенный с прачечной и физкультурно-спортивным залом, гараж, погреб, скотный двор, пустующий пока, огораживал владения гектаров в пять земли с небольшим леском.

Теперь, когда имение в общих чертах обрисовалось, нужен стал и бабий пригляд, и женские руки, да и самого тоска по любви и ласке женской одолела. Вот и решил жениться вторично. С учетом прошлого опыта. Еще и ребятишек вознамерился настрогать: иначе кому наследовать дом и хозяйство, машину и инструмент, трактор и землю, закрепленную за ним с правом наследования.

В общем, по нынешним временам Василий казался женихом завидным. И пенсия добрая без задержек, и богат, и трезвенник, и как мужик – крепок. Один маленький изъян – лысина, да и той под шапкой не видно.

Нужна была ему баба работящая, не старая, способная к деторождению, чтобы и не толстая, и не маленькая, и не дылда, чтобы стройненькая, смазливая, с которой и на люди выйти не стыдно. Чтобы характером мягкая, услужливая, чтобы мужа любила, чтобы сварить умела и испечь. Чтобы раньше мужика вставала, скотину обряжала, печь затопляла, самовар ставила. Чтобы не пила, не курила, не гуляла и чтобы без особых претензий была…

Для такого, как он, жениха, считал Василий, невест сегодня – пруд пруди. И то верно: не стало в Руси стоящего мужика. Одни слабаки да пьянь хроническая. Ни за свои интересы постоять, ни семью поддержать, ни государство… Как говорится: ни богу – свечка, ни черту – кочерга! А сколько от пьянства запойного в молодые годы на тот свет отправилось, сколько семей не могли завести… Да таким и баба не нужна – пол-литра милее.

С другой стороны, крутых бизнесменов взять, новых русских, про этих и вовсе говорят, что они на девяносто девять процентов импотенты.

Так что женскому населению одна дорога – Василию в невесты! В очередь, бабы и девки. В очередь! Не все сразу!

Слух о том, что Гусаков жениться решил, быстро по округе распространился, и тут же через добровольных свах и сватов предложения пошли. Кандидатур до десяти набралось. Василий методом индукции и дедукции отбор производил, не встречаясь с претендентками, пока не остановился на одной вдове лет около сорока из дальней деревни. Правда, возраст у нее был критический для полноценного деторождения, но была у женщины в хозяйстве корова, и сама она слыла работящей и заботливой хозяйкой.

Василий съездил в район на барахолку, купил новые кроссовки, дешевые блестящие штаны китайского производства и, не извещая избранницу – сюрприз, – отправился за сорок верст свататься.

Однако не по что и съездил. Потому как не только мужики нынче на Руси в редкость, но и настоящие бабы. Чтобы с коровами и без претензий. Живо приберут к рукам. Опоздал, Вася.

Деревню нашел и дом невестин, в крыльцо зашел – постукал, потом в сени – стучал, потом в коридорчике оказался, потянул дверь – вроде как на кухню попал: печь русская с занавесочкой.

Еще и поздороваться не успел, слышит – не ладно в дому. Женщина на печи стонет тяжело. Не его ли избранница прихворнула? Вот и повод для знакомства, есть возможность свою обходительность проявить.

– Минутку, – кричит, – потерпите, я сейчас помогу! – И соколом на печь. Взлетел соколом, а свалился мешком картофельным. Там, на печи, его избранница от счастья стонала, обнимая удачливого конкурента. Вернулся домой без супруги и без коровы. Только новые кроссовки грязью заляпал да бензину бак сжег.

Стал дальше думать, куда оглобли направлять. На какой еще кандидатуре взгляд остановить. Одна – старовата, другая – толстовата, третья – на ходу спит, как пожарная лошадь…

Случилось ему в район ехать. Ездили на этот раз на пару с Санькой Горошиной, всеведающей и всезнающей.

– Бабы с девками так нынче все с ума посходили, – вздыхала бабка. – Левонтея Макарова всяко знаешь. Этому уж под восемьдесят. А токо пенсию получит, сказывают, тут как тут девки к нему катят. Ночи-то и скачут. Срамной болезнью, слышь, Левонтея-то заразили…

Василий осуждающе качал головой.

– А тут, ну-ко ты, мужику на хозяйство бабы не найти, – возмущалась бабка Саня, осуждая современные нравы.

Опять на барахолку завернули. Гусаков яйца, муку закупает, холостяцкий стол блинами усладить. И тут бабка не выдержала, продавщицам толкует: «Да видно, бабы, у вас глаз нет! Гляньте-ко, как мужик один маетси. Жениться за сто верст собрался. Али своих баб нет? Ведь из ума мужик сложен! И дом, и хозяйство, и даже трактор свой! Провороните мужика!»

Продавщицы заволновались, зашушукались. Потом догоняют: «Есть одна желающая! Баба хорошая, правда, с ребеночком!»

– Молодая?

– И тридцати нет.

Василий растерялся было, уж очень молода была кандидатка, да вспомнив разговор дорожный про Леонтия Макарова, скомандовал решительно:

– Ведите знакомить!

Повели продавщицы жениха, оставили у крыльца: погоди, мол. Минут через двадцать выходит из дома, как с экрана телевизора, красавица. Ноги длиннющие, стройная, что тростиночка, волосы русые волной, глаза зеленые черной бровью обсоюжены, губы, что клубника спелая.

– Вот знакомьтесь, – ухмыляются бабы. – Вези домой, хозяйство показывай.

Василий при виде красавицы рот разинул и даже шапку зачем-то стащил, сразу продемонстрировав свой главный изъян.

Но дама была невозмутима и готова, видимо, ко всему. Поехали в деревню.

Скоро уже Гусаков суетился вовсю: таскал воду, топил баню, разогревал самовар и пек блины. Потом, счастливый, водил нежданную длинноногую королеву по своему имению, широким жестом указывая: «Это наш дом, это наша земля. И лесок тоже наш. А это, милости прошу, баня». Красавица благосклонно принимала владения. И в жаркую истому бани ступила первая решительно.

Вечером, напившись чаю с блинами, распаренный Василий новоженей стоял в заулке дома в чистой глаженой рубахе и, глупо улыбаясь каждому прохожему, наслаждался забытыми уже было ощущениями семейного благополучия. Подруга его нежилась в чистых простынях широкой кровати, посматривая телевизор.

Почти месяц Гусаков летал, как на крыльях. Хлопотал по дому, мыл, стирал, варил, копал и садил огород, его королева сидела чаще всего на крыльце, покуривая длинную черную сигарету с золотым ободком, щурилась молча, подставляя солнышку высоко заголенные ноги.

Через месяц она неожиданно исчезла, оставив на столе короткую записку: «Прощай, дедуля, и не ищи! Мне нужно на суд. Лишают материнских прав. Может, когда-нибудь я к тебе и загляну на ночку, если к тому времени у тебя будет жена, скажешь, что я твоя племянница. Чао!»

В тот сезон Василий так никого и не нашел на вакантную супружескую должность. Долго грустил по длинноногой красавице, все стоял у изгороди вечерами, поглядывая на пустынную дорогу.

А осенью, убрав урожай и оставив имение под приглядом бабки Сани, поехал вновь на переговоры с семьей. И снились ему на вагонной полке дальняя дорога и пустые хлопоты. А потом шел он в новых кроссовках деревенской улицей, вел под руку бабку Саню в белой фате, и сзади бежала вприпрыжку его народившаяся в новом доме мелкота и кричала звонко: «Тили-тили тесто! Жених и невеста!»