Вслед за осенью, скучной, мокропогодной, на лихих метелях да вьюгах прикатила в Потеряйку белоснежная красавица зима.

Куржавит деревня в стылое небо горьковатый дым ольховых да осиновых дров, варит картошку, пироги по праздникам печет, скотинку обряжает ежедень трижды, да на печках бока греет… Дрова для деревни – жизнь. Ни больше, ни меньше. А для тех, кто их из лесу возит – праздник.

Андрюха Кукуй с Иваном Деяновым да Лехой Культиватором подрядились ехать по дрова Раиске с Того Угора, прозываемой в деревне Матросихой.

Звалась она Матросихой потому, что лет сорок назад погулял с ней недельку заезжий матрос, да и отбыл в неизвестном направлении. Еще Раиска известна была своим дурным глазом. Глаза у нее разные были, один – черный, другой – зеленый. Наверное, зеленый и был дурным. А может быть, и черный. Только многие замечали, что если Матросиха недобро взглянет на тебя, жди какой-нибудь напасти. Ну, да это так, к слову сказано.

Так вот, собрались мужики по дрова. Леха – за тракториста, Андрюха – за впередсмотрящего, Иван – за грузчика в дровнях.

С Матросихой срядились, а чтоб в лесу не замерзнуть, бутылку задатку выпили. Матросиха поупрямилась было, а дала. Правда, сказала, мол, смотрите, по дрова езжайте, и нехорошо так взглянула.

Тронулись лесовики в путь. Еще деревней едут, Андрей Леху в бок толкает:

– Стой! Пойдем, – говорит, – к моей бабе. Скажем, что не Раиске Матросихе за дровами поехали, а нам. У ней в заначке есть, выставит.

Пошли к Андрею. И впрямь баба обрадовалась, бутылкой о стол стукнула.

Андрей за хозяина тост поднял:

– Всякий выпьет, да не всякий крякнет!

Выпили, крякнули, пошли трактор заводить. А Ваня Деянов и говорит:

– А что, мужики, у меня тоже дрова не вывезены. Не мешало бы и мою бабу расколоть на белоголовую.

Сказано – сделано. Крякнули у Деянова третью. Народ подобрался крепкий: каждый по пол-литре на нос примет – один запах. Пришлось заезжать к Лехиной бабе, чтобы норму добрать. Тоже дров посулили.

Выбрались, наконец, за деревню.

Леха Андрюхе говорит:

– Я, парень, дороги не знаю, да и снег густо валит. Ты, Андрюха, мне дорогу-то сказывай.

– Я скажу, мать-перемать, – отвечает Андрей. – Я прямо скажу (непечатное)…

Кукуем Андрея звали тоже не понапрасно. В молодые годы ему на гулянке гирькой от ходиков долбанули. С тех пор он, если больше пол-литра выпивает, теряет дар речи. Глазами смотрит, руками, ногами шевелит, а вот язык выговаривает только матюги да еще два словосочетания: «Я скажу, такая мать…» и «я прямо скажу…», а дальше следуют вовсе непечатные выражения. И все… Но говорит он это почти безостановочно, а потому и прилепилось к Андрею прозвище Кукуй.

Так проехали они поскотину, вывернули на дорогу к сельнику, тарахтят вдоль берега реки. А снег так валом и валит, ни зги не видно. Скоро уже карьер будет, когда-то песок прямо из берега брали, нужно объезжать. Андрей заволновался, Леху в бок тычет:

– Я скажу, мать-перемать, я прямо скажу (непечатное)…

Леха прямиком и прет, только газу поддает «дэтэшке». Ваня Деянов носом в дровнях клюет. Убаюкало, засыпало.

– Андрей, – тревожит Леха, – дорогу сказывай!

– Я скажу, – горячится Андрей. – Я прямо скажу (непечатное), я скажу, мать-перемать, тут, тут…

Тут трактор в карьер нырнул. Благо песок уже осыпался, полого было да снежно.

Андрей лбом в стекло ударился.

– Я прямо, – говорит, – скажу: тут – яма!

А Леха что? Леха за рычагами не шелохнулся. Леха спокоен, как телеграфный столб. Не зря его Культиватором с малолетства дразнили.

– Андрей! Едем куда? – И газу жмет.

– Я прямо скажу…

А тут дровни на обрыв выскочили и только до середины его дошли, как катапультой Ваню Деянова выкинуло.

Но не зря Деянов служит в десантных войсках, за что и дразнили его Парашютом. Упал посреди реки в глубокий снег, как сидел, так и сидит, даже не проснулся.

Андрюха с Лехой дальше шпарят через реку к лесу.

– Я прямо скажу, – кукует Кукуй. И дальше – все непечатное. Вскоре трактор исчез за пеленой снега, и треск его тоже стих. Пропали, будто в черную дыру провалились, наши лесовики.

А Деянов тем временем проснулся, отряхнул с себя снег и стал с удивлением оглядываться кругом:

– Чего это я? – говорил он сам себе с недоумением. – Вроде бы на реку не собирался. А если и собирался, то где санки, мешок, пешня?

Но ни того, ни другого, ни третьего в наличии не значилось.

– А-а, пустая башка, – наконец, догадался Деянов. – Сани с пешней я всяко у Раиски Матросихи оставил, когда у нее выпивал. Она ишшо говорит: «Водку-то выжрешь, а рыбы-то не попадет». А я ей: «У меня вся рыба в реке на привязи ходит…»

– Али это было лонись, – почесал он затылок под шапкой. – Али до лоньского, али намедни? – Но так и не решив, когда же он был у Матросихи, Иван пошел разгребать снег и проверять сети. Благо лунки не застыли и веревка оказалась на месте.

Рыбы неожиданно попалось изрядно. Щука, налим, пара лещей, пяток бершей и судак. Деянов скинул фуфайку, оклал в нее рыбу и, перекинув через плечо ношу, побрел в целик к деревне. «Ишь, – говорил он воображаемому обвинителю, – бают, что у Парашюта вся рыба в сетках пропита. А вот Матросихе долг отдам, бабе на пирог оставлю да еще на две пол-литры в магазин сдать хватит».

Дом Матросихи был крайним к реке, и скоро Деянов торкался в ее ворота.

– Что больно скоро? – откликнулась Раиска.

– В самый раз, отворяй живее! – Деянов скинул ношу на крыльце. – Выбирай, какую хошь. Хошь берша, хошь леща!

– Эка! – удивилась Раиска. – А мужики-ти где? А трактор, а дрова?

– Я те – про Фому, а ты – про Ерему. Долг вон принес, на реку бегал. Сама на рыбник просила.

Раиска охнула.

– От дура-то я, дура. Нельзя было наперед водки давать. Не уехали по дрова, окаянные, запили, ой, горе-горькое.

Тут что-то щелкнуло в голове Деянова. Отрывочно всплывали кое-какие детали. Андрей, Леха, сборы по дрова. Однако куда все это делось? Он вроде бы и в дровнях сидел… Тогда при чем тут река, рыба?

Он бросил Матросихе несколько рыбин и снова, вскинув на плечо фуфайку, в полной задумчивости побрел к магазину.

«Ну, и зловредная эта бабенка Матросиха, – думал он про себя. – Не зря говорят, что глаз у нее дурной. Поди теперь разберись, чего было, чего не было. Все перепутала, окаянная. От ейного сглазу один рецепт – стакан».

…Андрей с Лехой тем временем катили лесом. Снег все падал и падал. Они уже объездили, бог знает, сколько лесных дорог и вырубок, но ни Андрюхиных, ни Алехиных, ни Матросихиных дров не нашли. Или их засыпало снегом, или кто-то ошибочно увез. Уже вечерело, когда наткнулись на порядочную гору осиновых и ольховых хлыстов. Леха подогнал впритык сани и только тут заметил отсутствие Парашюта.

– Сбежал! – заругался он. – Слышь, Андрей, Деянов дезертировал.

– Я прямо скажу, – ответил Андрей осуждающе.

Они вдвоем перекидали дрова на воз, забили стояки и, довольные, тронулись дальше. Уже смеркалось, когда засветились огни деревни. Андрей к тому времени малость протрезвел и толкнул Леху в бок:

– Куда приехали? Вроде как не наша деревня?

– Протри глаза! – крикнул Леха. – Вон овин, вон Раиски Матросихи дом. Не с той стороны въехали, вот тебе и блазнит.

Андрей, хоть и сомневался, все же решил с Лехой не спорить. Уж больно хотелось домой, «колосники» горели, не мешало бы закинуть на них стакан-другой.

Они поставили у Раискина дома трактор и в предвкушении горячих щей и запотелой поллитровки споро выгрузили дрова.

– Парашют нам топерь не товарищ, – сказал Леха.

– Я прямо скажу, – поддержал Андрей, – брянский гусь ему топерь товарищ.

Раиска Матросиха не появлялась. Да и огни в доме не зажигались. Они постукались в ворота – тишина, постучали сильнее. Тут из соседнего дома выглянул незнакомый мужик.

– Чего ломитесь? – спросил он строго.

– Дрова привезли – чего… – недовольно отвечал Леха. – А ты кто такой, командир?

– Живу тут, – отвечал мужик. – А в том доме, куда ломитесь, года три уж никто не живет.

Мужики не поверили:

– А Раиска Матросиха где?

– Матросиха, всяко, в Потеряйке Конец живет. Бывал я там лет пять тому.

– А мы тогда где? – заикаясь, спросил Андрей.

– В Ульянке, – усмехнулся мужик.

Тут наши заготовители остолбенели. Это они километров на двадцать усвистали от дома.

– Вы лучше скажите, откуда дрова везете? – спросил мужик, приглядываясь к штабелю.

– А шут его теперь разберет. Вроде недалеко грузили, – отвечал нехотя Леха.

– Вот и я гляжу, – оживился мужик. – По зарубкам мои дрова-то. Ну коль привезли – спасибо, прошу в избу. Подмогли.

Андрюха мгновенно повеселел.

– Слышь, Леха, вот свезло! Щец топерь в самый раз под стопарик. А?

Леха молчал.

– Слышь, идем в избу-то? – подталкивал его Андрей.

– Молчи, пустая твоя башка. Думай, чего говоришь! Ославят топерь на всю округу. В избу не пойдем. Проси у мужика литру за дрова – и домой!

Андрюха ушел к мужику в закоулок на переговоры, Леха – к трактору запускать движок. И он тоже, как и Деянов, нехорошо подумал о Раиске.

– Ишь, накружали, – сказал он сам себе. – С чего бы это?

Тут вприпрыжку выскочил из калитки Андрюха Кукуй, обеими руками держа перед собой кулек с горячей картошкой и огурцами. Из карманов его фуфайки торчали белоголовые.

– Топерь, парень, мы с тобой правики. Токо бы нам ишшо по дороге дрова найти! Топерь нам с тобой, Леха, сам черт не брат!

– Дурак ты, Андрюха, – с суеверным страхом откликнулся вдруг Леха, – ты почто его, рогатого, в такую пору поминаешь!

Но вот на всю сумерничавшую деревню заверещал пускач Лехиной «дэтэшки». Наши горе-путешественники прыгнули в кабину, и трактор, шаря по деревне длинной рукой прожектора, выскочил за околицу.

…Дезертир и предатель, друг тамбовского гуся Иван Деянов, он же Парашют, успешно поменял в магазине рыбу на вино и отправился было домой лечиться от Раискиного сглаза. Но нехорошие предчувствия от предстоящей встречи с женой подтолкнули его отсрочить явку.

Внимание привлекла колхозная баня. С утра ее кто-то топил, но не мылся. Баня была большая, с широким полком, огромной, на треть помещения каменкой, топилась по-черному, и жар ее был лучшим целителем, чем весь персонал районной больницы.

Иван замахнул в предбаннике стакан, закусил сельповским пряником и, скинув под лавку одежду, полез в жаркую истому бани. Он бросил на каменку ковш воды, каменка ахнула, и Деянов мигом очутился на широком полке. Доски были в копоти, но Иван этого не замечал. Через минуту он сладко спал, и пот градом катился по его бокам.

…Было уже темно. Раиска Матросиха, устав ждать трактор с дровами, собрала белье и отправилась в натопленную с утра баню, захватив огарок свечи.

Она хорошенько разогрелась, намылась до розовости молодухи, и только собралась было окатиться, как в темном углу полка что-то зашевелилось и страшно захрапело.

Раиска обмерла: «Баннушко пужает али блазнит!»

Но с полка, кряхтя и чертыхаясь, лезло уже что-то невообразимо большое, черное, имевшее при себе, как все же это Раиска успела заметить, мужское достоинство.

В тот же миг она вышибла банную дверь и, похватав в охапку одежду, ринулась в голом виде вдоль улицы домой.

…Сглаз у Деянова прошел к утру. Он вспомнил все: как собирались в лес, где и сколько пили, как выехали за поскотину. Страшная догадка обожгла сердце Ивана. Не заходя домой, он схватил в приделке лыжи и молчком, во весь дух покатил к реке – искать промоину во льду, куда, по его мнению, провалились вместе с трактором мужики.

Снегопад закончился. Поднималось солнце, и с обрыва Иван разглядел уже занесенные снегом, но хорошо видимые под солнцем тракторные следы, уходившие на другом берегу в лес.

Деянов бросился по ним, радуясь избавлению от одной беды и гася в душе недоброе предчувствие новой.

К вечеру, чуть живой от усталости, пробежав, наверное, километров полста, Парашют вернулся в деревню. Следы Лехиного трактора кончились под городом на бетонке.

Дома у Деянова восседала Матросиха с таким гордым видом, словно она отказала сейчас десятку сватов, и пила с Ивановой бабой чай.

– Явился, – без злобы, но с издевкой сказала баба, – извращенец. Надо догадаться: за Раиской Матросихой в баню подглядывать залез. Ну, и чего там тебе неизвестного наглядел?

Матросиха по-королевски швыркала чай из блюдца, не удостаивая Деянова и взглядом.

– Да пошли вы! – тускло возразил Иван.

– Чего пошли, куды пошли? Я твои подштанники опознала. Раиска вон к магазину их принесла, как доказательство. Я вот тебе сейчас как дам коромыслом, дак полетишь у меня парашютом, – запричитала жена.

Не слушая ее, Иван обреченно сел на лавку и стал стягивать валенки. «Пропали, пропали товарищи мои дорогие!» Но тут возле его дома затрещал движок. Деянов выглянул в окно и радостно остолбенел. У его крыльца стоял знакомый трактор, груженный дровами.

Двери кабинки открылись, и в проеме показался Леха Культиватор.

– Ванька! – закричал, перекрывая шум мотора, Культиватор. – Парашют окаянный! Кто за тебя дрова разгружать будет?

Деянов облегченно выдохнул. И тут же об одном валенке с другим в руке поскакал на улицу.

Рядом с трактором стоял пропавший еще летом Федька Гусаков. На нем была богатая куртка на гагачьем пуху, модные теплые ботинки на толстой подошве и новый меховой треух.

Тут из-за дровней вырулил Андрюха Кукуй с двумя огромными сумками, больше походившими на набитые матрасы, в которых что-то подозрительно металлически побрякивало. На сумках стояли какие-то непонятные иероглифы и еще было крупно написано по-русски: «Привет из коммунизма!»

Ванька машинально сжался, не ожидая ничего хорошего от встречи с человеком, которого он обманно заслал на край земли.

Но Федька шел навстречу, радостно распахнув объятия.