Пришла из райцентра «вахта» и вместе с ней доставлен был слух, будто бы Саньке Горошине в администрации района за сданных государству бычков дают Почетную грамоту. Это событие бурно обсуждалось в очереди за хлебом.

Кто-то из стариков одобрил:

– Заслужила. Ничего не скажешь.

Из очереди выступила старуха в плюшевой жакетке и в запале промолвила с обидой.

– Мы тоже сдавали. Не хуже Саньки робили.

– Вам до Александры далеко. Ей не грамоту, орден надобно дать.

Очередь обиду проглотила. Только бабка в жакетке пробубнила:

– Зато она жизни не видывала. Мы хоть питались чередом. Теперь все одинаково едим! С хлеба на воду.

…Магазин открыт, двери, полы, дымно топится печь. Народ крепится, утирает глаза, но от прилавка ни на шаг. Старики покупают в основном хлеб. На все остальное «купило притупило». Буханка в день – и то сколько набегает, да сахару, да чаю, да за свет заплатить, за дрова, за запашку огорода, за навоз… вот и вся «пензия».

– Шутка ли, две пятилетки глазурованных пряников не едали, – возмущается Лидия Филина. – Нет, гнать надо этих правителей поганой метлой.

– Слава Богу, хлеб еще возят, – вздыхает на пороге Ассикрит Деянов, отец Ваньки Деянова. – Я хлеба-то настоящего попробовал первый раз не то в сорок пятом, не то в сорок шестом. Батько две буханки из города привез. Брат у меня и говорит: «Еще бы раз хлеба-то поесть, так и умирать можно…»

Как вспомню эти драники, так и сейчас тошно. Лепешки такие заместо хлеба мать из картошки напечет. Чего туда ни намешано, вплоть до коры толченой… В школу придем и давай сраженья разыгрывать, этими драниками что снарядами в друг друга пулять. К стене прилипнет – не отодрать.

– А мы так лепешки из клевера и лебеды делали, – подхватила Лидия Филина. – А весной за пестышами пойдем да насобираем цельные подолы, да мама поставит чугун с пестышами в печь, так один запах кормит…

– Как не кормит! – возразили ей. – Ты вспомни, сколько здесь народу примерло с голодухи в войну да и после ее.

– Эдак, эдак, – поддержал Деянов. – Особо когда поволжских немцев из Германии сюда привезли. Помню, они, горемычные, все помойки вычистили, искали картофельные ошурки.

– Вон Дуня Пароход катит, она скажет, – подхватила Деяновскую речь Санька Горошина.

По тропе вдоль забора продвигалась к магазину с котомкой в руках мать братьев Гусаковых.

– Кто крайний-то? – подала она еще с дороги голос.

– Ты крайняя и будешь, – весело ответил ей Деянов.

– А я, батюшка, всю жизнь крайняя, – сказала Дуня Пароход, и впрямь грузным телом, большими валенками с огромными калошами напоминавшая корабль. – Как мужик ушел на войну, так семерых на моих руках оставил. Да еще и братовых троих – у того бабенка на сплаве утонула. Десятерых поднимала. Иду как-то улицей, они облепили меня кругом, а председатель сельсовета проезжал деревней и говорит: «Ты, Дуня, будто пароход». Так и пристало: Пароход и Пароход…

– Да и пенсии не дали, – пожалел ее Деянов.

– Говорят, стажу не хватило, – грустно согласилась бабка Дуня. – А уж я ли не робила? В колхозе, помню, лен теребили. Нам с двумя девками отвели участок, а они решили от меня отделиться, мол, у нее ребятишки, отвлекаться будет. Обидно. Я по хозяйству обрядилась, деток накормила, пришла на поле, а солнце уже высоко и девки далеко ушли. А как начала лен дергать, как огнем палила – обеих обогнала и ушла раньше.

Осенью полномоченный с района приезжает, собирают собрание. «“Ну, – говорит, – докладывайте: кто тут у вас передовики?” Бригадир встает: “Маня Калинина!” А народ: “Рано этой еще в передовики”. Тогда брагидир говорит: “Меньшикова!” “И эту, – кричат, – знаем. Пусть еще покажет себя”. “Ну, – говорит, – тогда Дуня Гусакова”. “Вот эта, – кричат, – залуженно. За троих управляется”».

Полномоченный достает из портфеля отрез ситца и мне вручает. Синий в белый горошек…

– Ты это забудь, – сказал Деянов. – Это колхозный стаж. Ты ведь потом на производстве в лесной работала. Тут стаж нужен либо колхозный, либо производственный…

– У меня и производственного хватало, – возразила бабка Дуня. – В войну на конюшне робила. Дак не засчитали. Начальник лесопункта Равдин говорит: ты у нас приказом не проведена была. Я работала, а кто-то другой оформлен был. Так и осталась, по утрате кормильца платят. Всю жизнь всех кормила, а вышло, что меня мужик мой кормил. А где уж кормил, когда в сорок третьем сгинул… – Она вздохнула тяжело. И люди в магазине сочувственно вздохнули.

– Дожили… – сказал авторитетно Ассикрит Деянов.

– Так топерь-то хоть куда идем? – растерянно спросила баба Дуня. – Ты, Деянов, вроде поумней всех, скажи.

– Идем куда ведут, – многозначительно отвечал Деянов. – По генеральной, так сказать, линии. Завсегда так было. Вот, помню, когда я еще партейным был, Никита Сергеевич взошел на пост и принялся хулить вождя всех времен и народов. Жалко, конечно, Иосифа Виссарионовича да терпим. А Хрущев свою линию гнет.

– Вы, говорит, мужики, шибко по Сталину не тужите. Груб, говорит, был, да к тому же тиран. А мы с вами вот чего лучше сделаем: коммунизм на потом не станем откладывать, а построим сейчас.

– Как это может стать? – заинтересовались некоторые товарищи.

– Ой, да делов-то! – отвечает. – От старых земель отступимся, целину распашем, кукурузу повсеместно внедрим… Америку догоним, а там уж и рукой подать!

– А и верно, – говорим, – сложного тут ничего нет. Зато при коммунизме благодать – хочешь на печи лежи, хочешь в потолок поплевывай. Даешь коммунизм.

Крикнули Хрущеву «ура» и стали коммунизма дожидаться. А тут немного погодя объявляется генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев.

– И кого, – говорит, – вы, мужики, слушаете. Да это всему миру известный Емеля. Он даже в ООН ботинком по трибуне стучал. Вы, говорит, послушайте, что я вам скажу… Коммунизм, говорит, дело хорошее. Мы от него не отказываемся, а вот с Америкой того, промашка вышла. Мы, говорит, когда за Америкой рванулись, скотина-то наша и поотстала в силу своей несознательности. Поэтому у нас сейчас перебои с молоком и мясом… Я, говорит, вот чего предлагаю. От целины отступаемся. Станем нечерноземную зону теперь подымать… Все деревни, какие есть, в одну свезем. Под старыми земли распашем, столько нарастет всего, что не приесть будет…

– И то верно, думаем. – В одной деревне веселя жить будет. Даешь «зону»! «Ура» Леониду Ильичу!

Долго, коротко ли, объявляется Андропов.

– И чего это мы, граждане, все разаемся[4]?

– А чо?

– А ни чо. Не нами сказано: выше головы не выскочишь.

Предлагаю так: работаем больше на один процент, а с каждого рубля экономим по копейке. Это в мастабах страны какая экономика выйдет!

– Даешь копейку, – согласились мы с Андроповым и на печку полезли. Чего после Андропова Черненко говорил – не помним, все заспали…

А тут и Горбачев поспел:

– В чем дело, товарищи? Почему на печи?

– А у нас по программе коммунизм давно.

– Я ту программу переписал.

Закряхтели, слезли.

– Слушаем.

– Значит, так. Коммунизм в силу его неперспективности отменяется. Старую систему ломаем и начинаем перестраивать. Будем собирать капитализм с человеческим лицом…

– Ну, коли так, мы согласные, – отвечаем. – Мы завсегда. Пожили при коммунизме, отчего при капитализме не пожить… Как говорится, процесс пошел.

– Все идем, идем, остановиться не можем, – сказала Лидия Филина.

– Что же это ты, Ассикрит, пока партейным был, не похлопотал, чтобы нас в дороге кормили бы за казенный счет…

Очередь нестройно захохотала.

Тут на воле скрипнули тормоза. Привезли из райцентра хлеб…

Но в магазин ввалился громадный парень с бычьей шеей и бритой головой. За ним явилась рыжая крашеная девица в длинных сапогах-ботфортах и до безобразия короткой юбке.

Они оглядели презрительно пустые полки, примолкших старух в заплатанных фуфайках, валенках, стоящих с пустыми котомками.

– Нищета! – сказала девица. – Что с них возьмешь?

– Чем торгуем? – пробасил парень. – Иконы, складни, самовары, антиквариат есть? Плачу как рублями, так и баксами.

Он вытащил пухлую пачку денег, стукнул ее об ладонь.

Старухи испуганно молчали.

– Может быть, у кого ценные бумаги завалялись, акции? Куплю дорого!

– Свят, свят, – перекрестилась Лидия Филина.

– Пронеси, Господи! – прошептала неверующая Санька Горошина, почувствовав, как к сердцу подкатывает неясный, неведомый ранее страх…