У Василия на душе было радостное настроение. Подарок Саньки Горошины в один момент снова возжег в нем угасшую было капиталистическую жажду наживы. Он прикинул, какое потомство за год может дать этот нежданный подарок, и твердо решил заняться товарным овцеводством. За пару лет стадо вырастет до сотни голов, а это уже хорошие деньги. Одного мяса как минимум на полмиллиона, да шерсть, да руно…

А вот корову с теленком, которые так и не возвращались с дальних пустошей, Василий окончательно решил свести со двора, не столько по экономическим соображениям, сколько от обиды.

Василий разместил новоселов в недостроенном дворе, обеспечил их свежей подкоской, намолол на ручном жернове ячменя, заварил ароматной каши, сдобрив ее тертой морковкой, устроил из прошлогоднего сена подстилку.

Бурбуля подошел к нему и властно ткнул Василия чугунным лбом, подставляя для почесывания ухо.

– Хозяина признал, – радостно екнуло у Василия сердце. – Уважает.

И Гусаков принялся чесать Бурбулю, радуясь обретенному, наконец, счастью взаимопонимания со скотиною. А баран уже лежал у ног хозяина, подставляя для почесывания бок. Василий старательно принялся расчесывать густую серую с голубым отливом шерсть Бурбуля. И Бурбуля млел, закатывая глаза и сладко похрапывая.

Гусаков настолько расчувствовался, что даже ночевать не пошел в барак, а всю ночь провел на дворе с Бурбулей и ярушками.

Наутро он вновь накормил ароматной кашей свое крестьянское будущее и вывел его на лужок. Чудема с Габерелем так и не появлялись. Но Бурбуля, в отличие от последних, проявлял к нему особые нежные чувства, не отходил от нового хозяина ни на шаг, то и дело подставляя для почесывания голову.

До обеда в нежностях и радостях провел время Гусаков. Наконец Бурбуля утомившись от ласк и почесываний, прилег на траву отдохнуть.

К Василию подошли две симпатичные, ласковые ярушки, невесты Бурбули, которые должны были наплодить Василию скорое богатство. Они тоже сунули свои головы под руки Гусакову, ласково прихватывая его ладони губами.

Давно не видевший от скотины таких нежных чувств, Василий поплыл.

– Ох, вы, мои бяшеньки, красотулечки. Давайте, давайте почешу ваши ушки, – ласково приговаривал Гусаков, теша столь приветливую и послушную скотинку.

Он не заметил, как дремавший на лугу Бурбуля открыл фиолетовый глаз и недобро глянул на хозяина, а потом встал и, опустив голову, стал раскачивать свое могучее тело, готовясь к нападению.

А Василий, подхватив ведра, которые так и не изведали тугих молочных струй, отправился к бараку попить, наконец, чайку. Удар чугунной бурбулиевой башки пришелся чуть ниже поясницы. И это обстоятельство спасло Василия. Ведра покатились под угор, а сам он, приходя в себя, стоя в четвертой позиции, почувствовал, как на него, храпя и постанывая, садится обласканный им баран.

И тут Гусаков понял всю нелепость и позор своего положения. Кровь бросилась ему в голову.

– Зашибу, – прохрипел он, пытаясь вывернуться из-под Бурбули. И это ему удалось в какой-то мере. Не зря Гусаков был мастером спорта. – Кастрирую…

Он вывернулся, но подняться на ноги не успел, как тут же был повержен снова. Удар пришелся в то место, откуда растут ноги. Василий от удара пробежал на четвереньках метров пять, и снова удар чугунной головы продвинул его на пути к бараку…