Часам к пяти вечера нужно было поднимать стадо и гнать его в деревню. Но козы, овцы и телята сами без команды пастуха, разворачивались по направлению к деревне. Домой! К хозяйкам, к теплому, ароматному пойлу, которое готовилось в каждом доме к приходу скота.

И вот разномастная братия вступала через поскотину в деревню, где на угоре собиралось все женское население деревни.

– Маля-я! Маля-я! – неслось по угору. – Милка-а, Милка-а!

Бяшки-бяшки, бяшеньки!

Козы в сопровождении козлят шли, полные достоинства, словно демонстрируя хозяйкам загруженные молоком вымена, овцы, бараны, ягнята растекались по проулкам и заулкам, и только телята, показывая независимость, не спешили домой, отыскивая под заборами травку погуще и послаще, дожидаясь, когда подойдет с Заречья взрослое стадо с мамками-коровами.

На нашем дворе помимо коровы Зорьки и бычка Капитона обитали невероятной вредности коза Маля с двумя козлятами, смиренная овца с ягнятами, поросенок-прожора, пяток гусей-сторожей, с десяток куриц с петухом-будильником и безостановочно жующие траву, морковку, осиновые прутья – кролики… И вся эта дворовая братия хрюкающая, блеющая, мычащая, гогочущая и кукарекающая подчинялась строгой иерархии, во главе которой стояла корова-матуха… Зорька.

Вечером бабушка, подоив Зорьку и напоив меня парным молоком, принялась рассказывать свою коровью историю:

– Корова, милушко, это – женская доля. Женская. Вот так.

Я присел рядом с нею на лавку, ловя каждое слово.

– Корову звали матушкой, матухой. Помню, как замуж-то выходила, так как приехали к женихову дому, так перво-наперво, не заходя в горницу, повели меня на двор к коровам. Свадебный каравай разломили, и стала я кормить с рук коровушек новой семьи. А уж после свадьбы одели на меня, как и всем замужним женщинам полагается, борушку такую – головной убор, навроде как с рогами сшитый.

Да, милый. Корова и хозяйка-та будто бы одним целым становились. Бывало так, нужно мужику подоить корову, жена, скажем, в отъезде, так тому нужно платок на голову одевать, иначе не дастся.

А как на пастбище-то выгонять после зимовки, обходишь своих коров еще на дворе с иконкой, солонкой и творишь заговор:

«Две русицы, три русицы на теплое летушко, на красные деньки, темные ночки. Царь лесной, царь водяной, царь земной, спасите и сохраните мою скотинку. Егор-батюшко, Илья-пророк и Спас-Спаситель, спасите и сохраните мою скотину. Аминь».

После того выпускаешь корову через порог так, чтобы она перешагнула через иконку с гостинцем: в узелке хлеб, сахарный песок, чай завернуты. Это подношение лесовому.

Под кустик незаметно положишь: «Угощайся, батюшка, Лесовой, испей чайку-то нашего…»

А уж после отела нужно корову «поставить», чтобы та не лягалась при дойке.

Беру, милушко ты мой, молоко на ладонь, протираю корове задние ноги с приговором: «…Как с места на место земля не шевелится, так бы и любимая Зорька с места не шевелилась… Стой горой, дой рекой, озеро сметаны, река молока…»

Или так:

После отела корову, милко, окадивать надо: тлеющие угольки из печки на лопате вокруг коровы носить. А уж потом доить садись.

Ну, а если покупаешь корову, нужно ее правильно в дом ввести, чтобы ее принял хозяин двора – дворовой.

– Прими, батюшка, скотинку мою не по шерсти, по Божьей воле…

Иначе и хозяева намучаются, и сама скотина: и болеть корова будет, и лягаться, и по ночам кричать…

В доме, милушко, домовой правил, а на дворе хозяин – дворовой.

Его тоже уважить надо. Молочка к ночи в плошку плеснуть.

– А ты его, бабушка, видела, дворового-то?

Бабушка заулыбалась.

– Что ты, милушко, разве он покажется. Стеснительной он у нас. А вот слышала-то много раз. То вздохнет тяжело, то хихикнет, то строжить начнет: в бревно как торкнет, так весь двор и отзовется… Да ты его не бойся, милушко, он у нас радимый…

– Да я его и не боюсь, бабушка, вовсе. Я его уважать стану. Я ведь теперь пастух, а пастух со всеми духами лесными, речными, болотными, домовыми и дворовыми в согласии должен быть.

– Верно, голубок, говоришь, – обрадовалась бабушка. – А то все старопрежнее обсмеяли да обругали. Мол, темнота да серость деревенская. А я тебе, послушай, что скажу.

Вот была у меня прежде корова, всем коровам корова. И вот как-то не вернулась она со стадом. Как я плакала, как слезами умывалась. Приду на двор, так белугой вою: «Как жить, чем деток кормить? Пропадем!» Потом, слышу, и он тихонечко плачет, как дитя малое. Дворовой-то…

Звали ту мою коровушку Малиной. По три ведра доила, уж умница-разумница была. Выступала словно барыня. Голос – труба…

Я все леса и болота, луга и покосы обегала. Нет Малины.

Потом уж к бабке ясновидящей в соседнюю деревню помчалась. Та сразу мне и открыла. Говорит, на гарях она, в круг попала. Кто-то на нее порчу напустил.

Возьми, говорит, святой воды, как найдешь, ее сердечную, сбрызни водицей, колдовство-то и спадет…

Вот какие чудеса бывали в прежние времена. Я бы сама не поверила, если бы не видела своими глазами.

Или вот жил у нас в Острове такой человек, глаз у него, говорят, был недобрый. Как-то молодые поехали на колхозном жеребце родню в Потеряйке проведать. А жеребец-то был такой: как пойдет махать, ровно огнем палит. Тот мужик-то и вышел, поглядел вслед – жеребец-то и обезножил, так еле-еле приплелся до нашего дому, в пене весь.

Послали за тятей моим, он только прошептал что-то в ухо жеребцу, как жеребец вздыбился и пошел на махах, едва молодых не вывалил.

Я вот все и думаю, что глупые мы были, у стариков ничего не переняли. А они многое знали, чего бы и нам, и внукам нашим сгодилось бы.

– Так нашла корову-то?

– А как же! Три дня она бедная в кругу ходила, кожа да кости остались. А как сбрызнула я ее водой, так замычала и пала без сил. Еле ее выходила. Вишь, кто-то позавидовал, уж больно удойная корова была, и наслал порчу.

А потом приезжают из области большие ученые, селекционеры, Обошли все колхозное стадо, все деревенское осмотрели и выбрали мою Малину. Сам профессор Емельянов ее под свою опеку взял. Говорит, станем раздаивать, чтобы потом от нее потомство рекордисток получить.

– Вот с этой коровой я и буду работать. У нее перспективы большие. Она может замечательные молочные качества будущему стаду заложить.

А я тогда дояркой была на молочной ферме. Говорит, ты возьми ее со своего двора на колхозный двор, мы ей устроим отдельный кабинет и начнем раздаивать. Так моя Малина попала в науку.

А тут война. Ученого того на фронт взяли, а Малину снова в рядовые коровы зачислили. Не до рекордов, не до селекции.

И только спустя годы приехал ученый, тот селекционер, обратно, нашел Малину и снова с ней работать стал, рационы составлял. Чем кормить и когда. Кровь на анализы брал, молоко исследовал. И, веришь ли, принесла моя Малина ему бычка. Внук его теперь на бычатнике у нас стоит и породу улучшает. Малинино потомство теперь по всей области славой гремит, милушко.