Война, унесшая миллионы жизней, наконец, выдохлась и умерла сама с переломленным хребтом. С цветением черемух, яблонь, сирени вернулся мир.

Пароходы, полные фронтовиками, приходили чуть ли не каждый день… Через одного, через двух на третьего, но возвращались битые, стреляные, калеченные, радостные фронтовики.

Женщины окрыленно летали по поселку, ребятня хвасталась обновками и подарками, привезенными отцами и братьями с войны. И только Платонида ждала мужа со страхом и немыслимыми страданиями.

Порой у нее возникало желание дождаться мужа, передать на его руки детей и покончить с собой.

Не она одна, не первая и не последняя с этим горем… Сколько в округе девок, принужденных к сожительству, не вынесло позора и наложило на себя руки…

Платонида написала мужу все, как есть:

«Я грешна, Николай, перед тобой. Но выхода у меня не было. Согрешила перед тобой по принуждению с человеком мне ненавистным. И только ради того, чтобы спасти детей от голодной смерти.

Как ни трудно, но я написала тебе эту правду. Лучше сама, чем кто-то поведает ее тебе со стороны.

Если сможешь – прости, приму покорно твой гнев, буду любить и холить тебя. Нет – в мире много дорог, много женщин, которые лучше меня, честнее и станут любить тебя больше, чем любила я. А детей сберегу и воспитаю, раз сберегла их в лихой час даже такой ценой…»

Ответа от Николая не пришло.

…Начальник участка, бабский командир Травин уже давно готовился покинуть свой боевой пост. Он еще зимой ездил в область, хлопотал о переводе, и говорили, что скупал в городке золотые монеты. Их было здесь много в черном обороте. Продавали за бесценок. То там, то тут пробивались слухи о найденном кувшине с золотыми или серебряными монетами, а то про целый таз золота, который нашли якобы под яблонями монастырского сада. Надо тебе золотые зубы, только скажи нужному человеку и тут же предложат царских монет на целый рот.

Похоже, и Травин решал в области с помощью золотых монет из монастырского сада свои проблемы.

Это была его последняя поездка. Травин возвращался на пароходе, чтобы забрать свою жену. Это был шумный веселый пароход, на котором возвращались фронтовики. Играла гармошка, звенели песни, стучали каблуки…

И вот, наконец, вернувшиеся с очередным пароходом фронтовики принесли Житьевым радостную весть: Николай вернулся. Но задержался в городке у друзей.

Весь поселок замер: как-то встретятся Николай с Платонидой. В деревне вся твоя жизнь на виду, захочешь скрыть, да не скроешь.

Рады ребятишки, прыгают чуть не до потолка, визжат, «ура» кричат.

– Что же ты, мамка, не рада папке?

– Рада, Вася, рада! Еще как рада, – а у самой слезы на глазах.

Ждут Житьевы отца день, второй, третий. Нет батьки.

Неделю нет.

Платонида взяла лодку, погрузила детишек в нее, от берега отпихнула:

– Плывите, ребята, к папке, найдете его в городе. На мельнице он, вся-ко у Миши Костягина. Зовите домой. А я вас тут дожидаться стану.

Поплыл стружок по Дороманке. А в нем Клавка, Лешка, Колька, Катька… Три года батьки не видели…

Скатился стружок по быстрой реке. Причалил Лешка его у мельницы. Ждут, пождут: не покажется ли их батька на берегу… Какой он? Узнают ли его?

И вдруг видят, идет человек. Батька?!

Выскочили все из лодки, бегут навстречу.

– Папка! Папка! Вернулся!

И верно, не ошиблись дети. Папка их родной идет. Схватил их всех в охапку и заплакал.

Уходил – плакал и пришел – плачет. Радоваться надо!

– Папка! Домой поехали! Мамка ждет!

А батька стоит молча, держит ребятишек руками и плачет.

– Едем папка, едем скорее.

– Погодите, я за вещами схожу…

…Погрузили дети его поклажу в лодку и вверх по реке. Где на шесте, где веслами. Вода еще большая стояла в реке.

Николай за весла сел. Раз веслом махнет, лодка стрелой летит.

Дети «Катюшу» поют.

И тут видят, Катыря идет с запани в поселок.

Кричат:

– Дядя Гриша! У нас папка вернулся! Садись к нам в лодку.

Николай лодку к берегу подогнал. Обнялись они с Катырей.

Слышат дети, Катыря говорит отцу: «На одном берегу праздники справляют, на другом – похороны. Вот она наша жизнь».

– Что такое случилось, сосед? – насторожился батька.

– Да вот, говорю, начальник нашего участка Травин повесился на сосне.

– Как повесился?

– А говорят, ехал из Вологды, деньги вез, да не довез. Прогулял, растратил на девок деньги-то. Вот со страху и повесился…

Батька только плечами повел.

– Писали мне на фронт. Напакостил тут много…

…Платонида на берегу извелась вся, ожидаючи мужа. Вся с лица спала, одни глаза остались.

И вот в сумерках уже едут.

Высыпали из лодки радостные дети. За ними отец. Молчаливый, неулыбчивый. Хотела Платонида на грудь ему упасть. Да где там. Холодом от мужа за версту подает.

– Ну, вот и свиделись, – сказала горько Платонида. – Что ж, не хочешь меня принять такую?

– Трудно принять. Время нужно. Я тебя судить не могу. А твой начальник, слышала, верно, на сосне качается…

Платонида зарыдала в голос:

– Господи, Николай!

Надо бы радоваться, а тут слезы и горе.

А чего ж не радоваться Житьевым! Вся пятеро братьев вернулись с войны, хоть и израненными, но живыми.

Ночью, когда дети уже спали, Николай достал из кармана пачку денег, кинул на стол.

– Это вам мои аттестаты, мать. Возьми на конюшне лошадь, поезжайте в город. Детей приодень, сама себе купи платье. Продуктов. Надо справить мое возвращение.

Целое лето фронтовики рыбачили на реке, готовились к охоте на крупного зверя, бражничали у костра с ушицей, рассказывая друг другу о своих любовных подвигах.

И действительно, немытые, обовшивевшие в окопах, истосковавшиеся по любви и ласкам, они сделали на какое-то время эту тему главной в своей жизни. Надо ли было судить их за это?

Сколько драм разворачивалось здесь летом сорок пятого. Они, фронтовики, порой казалось, готовы были перешагнуть любые нравственные законы и традиции, чтобы добиться своего. А женщин и уговаривать много не надо было.

Возвращение Житьевых праздновали всем поселком.

…Гуляли дня три. Катыря умаялся, играя на баяне фронтовые, застольные. Над поселком неумолчно гремело:

Лешка любовался отцом. В новом темно-синем костюме, на котором сияли ордена Великой Отечественной войны и Красной Звезды. В белой рубашке, с рассыпанными темными кудрями на высоком лбу, он выделялся среди всего застолья и в пляске на кругу, и в танцах. Статный, широкоплечий, сильный, стремительный, как сжатая пружина…

Не один Лешка любовался Николаем Житьевым. Сколько влюбленных девичьих глаз внимательно следили за героем! И пуще всего любила его до сердечной дрожи в груди, до невольного вздоха, до страстного обожания Любашка Лесникова, еще только-только входящая в девичью пору.

Семья Лесниковых в соседях жила. Отца на фронте убило, а мать Лесникова поднимала пятерых сыновей и дочку.

Парни уже под потолок, дружные, крепкие, дерзкие. Часто они приходили гулять к Житьевым, в карты поиграть вечерами, вместе с Лешкой и Колькой на рыбалку, на охоту бродили.

Любашка Лесникова и была пятым ребенком у Лесниковых, хотя и было ей лет пятнадцать, но уже красавица была несказанная.

Вот она-то и влюбилась без памяти во фронтовика Житьева.

Лешка детской любовью к Любашке пылал. И ничего с собой не мог поделать.

Как-то под вечер он удочкой ловил рыбу в Дороманке, а Любашка со стадом рядом была. Все ближе и ближе к Лешке. Села рядышком, в глаза заглядывает:

– Ты не сердишься, Леша, что я папу твоего люблю? Веришь ли, сил нет, как люблю… Кажется, отними у меня эту любовь, и я умру, Леша. Ты ведь не хочешь, чтобы я умерла?

– Скажешь тоже. Умрешь… У батьки мамка есть. Ей-то каково, узнает?

– А она не узнает. Ты ведь не скажешь ей? А потом у твоей мамки ты есть, Колька, Клавка, Катюшка… Она вас любит, и вы ее любите. А меня любить некому, – прошептала она и опустила голову.

– А мамка твоя, братья…

– Мамка? Она только ругается да пилит меня, а братьям я вроде прислуги. Под ногами путаюсь. – И по лицу ее покатились слезы.

– Не надо, – сказал Лешка. – Я тебя люблю. Так сильно, что и сказать не могу.

– Я знаю, Леша. Но и я ничего не могу с собой поделать. Давай, я тебя поцелую. Только я все равно буду думать, что целую его.

Она обхватила руками Лешкину шею и прильнула неумело своими горячими губами к Лешкиным потрескавшимся за знойное лето губам. Губы Любашки пахли земляникой. У Лешки поплыла голова…

И тут над их головами раздался голос:

– Не помешал?

Лешка вскинул голову. Рядом стоял отец с удочкой.

– А я пошел тебя поискать, – сказал он ласково. – Мамка тебя ищет. Твой черед огород поливать…

Любашка, увидев Житьева-старшего, вспыхнула, как маков цвет.

– Сынок, мамка тебя дожидается, – повторил Житьев.

Смущенный Лешка поднялся, взял удочки и нехотя поплелся в гору.

– А что, Любашка, – спросил Николай, – придешь ли сегодня с братанами к нам?

Любашка не ответила. Она смотрела влюбленными глазами на Житьева и молчала.

Батька в тот день вернулся с реки уже затемно. У Лешки замирало сердце от ревности и нехороших предчувствий.