Не зря тревожился Николай Житьев, отправляясь на фронт. Не зря. Платониде в ту пору тридцать лет исполнилось. В девках была красавицей, а в бабах еще, кажется, краше стала. Не смотри, что четверых родила и выкормила, что тяготы солдатки на плечи легли, не сломалась, не завяла.

Стать природная осталась, грудь высокая, шея лебединая… Оденет в праздники платье крепдышиновое, обтечет ее материя, прильнет к стану, к бедрам, ногам, волнуется на ветру, сердца мужские волнует…

Но пришла и Платониде очередь ложиться под разгулявшегося, потерявшего все моральные границы начальника участка Травина.

Однажды по весне пришел он за лошадью в конюшню.

Платонида кормила лошадей.

– Хочу предложить тебе новые условия, – сказал Травин, хищно оскалясь. – Добавить тебе еще единицу в штат. Все тебе полегче.

Платонида насторожилась.

– А от меня тебе лично премия будет. Тут у тебя никого больше нет? – сказал он, оглядываясь. – Веди на сеновал, пообщаемся. Исстрадалась, поди, без мужика-то.

И Травин игриво хлопнул ее по заду.

– Давай, давай, поторапливайся! Замаялся я с вами, бабы…

– Это что такое? – вспыхнула Платонида. – Нашел подружку для утех. Мало тебе, что ты девок портишь, на баб переключился?

– Давай, не ерепенься, – жестко сказал Травин. – Некогда мне.

– Вот и проваливай, – понесло Платониду. – А не то как возьму скребок.

– Скребок? – спросил Травин с угрозой. – Кошка скребет на свой хребет. Кто ты есть, чтобы со мной так разговаривать? Ты бы лучше за порядком следила в конюшне. Запустила тут все…

Он вывел коня во двор, вскочил на него и, уезжая, сказал как бы между прочим:

– Завтра можешь не выходить на работу. Приказ я подпишу вечером. В конторе расчет получишь.

– Да что же это такое делается? – охнула Платонида. – Куда же я с ребятами-то?

– Думать надо лучше. Как одумаешься, можешь найти меня. Я пока оставляю дверь открытой.

…Жаловаться было некому. Никто не мог подтвердить домогательства начальника к солдатке Гуськовой, да и на люди выносить этот сор она бы не посмела.

А вот приказ, который написал Травин на увольнение, изобиловал недостатками в ее работе. И было трудно возразить на то, что лошади недополучали до нормы сена, что не хватало овса, что крыша прохудилась и текла, что в конюшне было холодно…

На все лето Платонида осталась без работы. Лето они еще пережили благополучно: грибы, ягоды, овощи, рыба, а в зиму вошли с тревогами.

Пришла Авдотье Ивановне похоронка на мужа. Погиб Данила Андреянович, георгиевский кавалер, кавалер ордена Красной Звезды, под Курском сложил голову уварский ухорез и атаман. Вслед за этой бедой пришла другая: убралась на кладбище и сама Авдотья Ивановна.

Совсем стало грустно. И с Ленинградского фронта идут вести невеселые. Затяжные оборонительные бои, голодаюший город, голодающие защитники. И в ларе с мукой у Житьевых запас истощился.

…Уже в конце октября это было, снежок кое-где выпадал и не таял, пришел с запани взволнованный Катыря.

– Я, девка, сегодня едва в штаны не напустил. Натерпелся страху, – рассказывал он Платониде. Зашел на болото посмотреть, не осталось ли клюквы, чтобы знать по весне, где журавлиху брать. И вижу – лось задранный лежит. Видимо, только-только эта драма случилась. Хотел было отрезать от ляжки кусок, да только наклонился, а в кустах рев страшенный, и медведь встает…

Рявкнул на меня, и только кусты стрещали, убежал.

А я не посмел дальше хозяйничать. Поскорее убрался восвояси.

Платонида не стала жалеть Катырю, а ушла домой, ни слова не говоря, взяла большой берестяной заплечный пестерь, нож, которым муж бил скот, острый, как бритва, и почти в пробеги побежала на указанное Катырей место.

Катыря говорил правду. На небольшом верховом болотечке, который в народе именовали Лакомцем, нашла она задранного лося, около которого валялся брошенный Катырей нож.

Было тихо. Только сорока, усевшаяся на чахлую березу, докладывала затаившимся птицам и зверью лесные новости.

Платонида огляделась. Если медведь сторожит добычу, то, верно он здесь, в этих кустах.

Унимая страх и нервную дрожь, Платонида обратилась к воображаемому медведю:

– Михайло Потапыч, медведь-батюшка, не гони меня, бабу несчастную, поделись со мной добычей твоей, не себе прошу, малым детушкам…

Платонида прислушалась, в какой-то момент показалось ей, что в чащобе будто бы вздохнул кто-то.

Она поставила пестерь и быстро напластала с лосиной ляжки полный короб мяса.

Потом она встала осторожно, поклонилась до земли:

– Спокойного сна тебе, Потапович, в берлоге твоей.

Продела руки в лямки ставшего тяжелым пестеря и побежала рысью домой. Не доходя до дому, она прикинула, что успеет еще сбегать в лес, еще нарежет пестерь мяса… Глядишь, и одолеют зиму.

И она снова побежала в лес, и на следующий день бегала. Она слышала, как ходил вокруг оставленной добычи медведь, как урчал и хоркал, но не прогнал ее грозным ревом и страшным видом своим.

…Платониде удалось пристроиться на малые деньги истопницей в школе. Но этой зарплаты не хватало и на хлеб. Искать поддержки было не у кого. Катыря съехал от них в деревню на запань. Лахов сам едва волочил покалеченные ноги…

К апрелю кончилась и картошка, и мясо, рыба в реке не ловилась, слишком низким был уровень воды. Скатилась рыба в большую реку.

По утрам Платонида делила между детьми последнюю картошку, по картошине на каждого. В школу дать уже было нечего.

Еще бы месяц, полтора прожить до первой крапивы, до весенней рыбы…

Выход у Платониды был: поклониться Травину. Но сама мысль об этом загоняла ее в депрессию. Порой она сидела на табуретке, сложив на коленях руки, и глядела бессмысленно в окно. Без дум, без желаний, без воли.

Однажды прибежал из школы перепуганный Васька:

– Мамка! Там, в школе, Надька наша упала, говорят: голодный обморок. Дай чего-нибудь сладкого… Говорят, ее надо чаем сладким отпаивать.

Платонида встрепенулась, хотела было бежать спасать дитя, но спасать было нечем. Ни хлеба горбушки, ни сахара куска.

А Надьку уже вели из школы под руки Колька и старшая Клавка.

И эта беда брела снова к ней. И никто, кроме ее самой, не мог развести эту беду.

– Ждите! – сказала она детям. – Я скоро вернусь.

И она прошла, тяжело шагая по дороге в контору, стоявшую на горе.

– Чего тебе? – Травин даже не поднял головы от стола, когда в дверях появилась Платонида.

– Работа нужна! – выдавила она из себя хрипло. – Дети голодают.

– Что, поубыло спеси? – На этот раз Травин уже посмотрел на Платониду.

Платок свалился с ее головы, щеки горели нездоровым румянцем, а глаза были полны тоски. И все равно даже в фуфайке, разношенных подшитых валенках, была хороша.

– Или ты все еще со скребком ходишь?

Платонида молчала.

– Так что же молчишь?

– Я готова на все, – тихо сказала она. Но Травин услышал.

– Ну, так давно бы. А то брыкаешься, как необъезженная кобыла. Завтра утром детей отправишь в школу, я к тебе приду. Подготовься. Поняла?

– Поняла, – ответила Платонида, едва справившись со спазмами в горле. – Мне аванс нужен. Дети голодают.

– Ладно. Иди в кассу, я скажу.

Травин откинулся на стуле и постучал в стенку.

– Марья, выдай Гуськовой аванса сто рублей и талон на муку. Она с понедельника в лес выходит.

…Травин пришел не таясь. Белым днем. Он овладевал женщинами и девушками участка, как щелкал орехи.

Он закрыл на крючок дверь и, не говоря ни слова, опрокинул Платониду на кровать.

И она не оказала ему никакого сопротивления. Только слезы потекли по зардевшимся щекам.

– Завтра приду снова, – сказал он. – В это же время. Мне понравилось.

Это произошло в середине марта. Это было ужасно. И вот-вот должны были вернуться фронтовики. Война заканчивала свою страду.