Орда не избежала новой замятни. И вновь за грехи свои – за жадность, за жестокость и дикость, за тупую гордыню и ложь, за поруганных русских женщин, за гибель мужчин и детей, за разграбление церквей православных и оскорбление святынь. Некто принц Темир сверг Булат Салтана и прогнал самого Едигея, потерявшего вес в Орде, в пределы Черного моря и Крыма. А едва сделал он свое дело, как этого Темира сверг с престола сын Тохтамыша – принц Зелени-Салтан, на которого делал ставку Витовт и готов был помогать ему против всех и вся. В том числе и Руси.
Звездный час пришел к Витовту в 1410 году. Вместе с ненавистным братом Ягайло, возглавив польских и литовских рыцарей, взяв в помощь русских богатырей из западных княжеств, Королевство Польское и Великое княжество Литовское 15 июля означенного года под деревенькой Грюнвальд на голову разбили рыцарей Тевтонского ордена. С обеих сторон сражалось до ста тысяч человек. Погиб цвет рыцарства с обеих сторон, но главное свершилось – Орден был повержен, унижен, растоптан. С псами-рыцарями, как вечной угрозой Литве и Польше, было покончено раз и навсегда. Пройдет еще сто с небольшим лет, и Орден исчезнет, а на его месте возникнет светское государство, протестантское герцогство Пруссия.
Грюнвальдская победа позволила великому князю Витовту забыть о позорном поражении на Ворскле и вновь оказаться одним из первых и самых грозных государей Восточной Европы.
В то же самое время быстрым набегом ордынцы вновь напали на Русь, разорили Владимир, новый митрополит Фотий едва успел убежать и прятался от агарян на далеких непроходимых болотах. Успенский кафедральный собор татарва ободрала как липку, сбила золотые иконостасы. А вот ключарю Патрикею повезло меньше, чем митрополиту. Он убежать не успел. Его долго пытали прямо в храме, желая дознаться, куда Фотий спрятал церковные сокровища, но Патрикей не выдал. И тогда ему свинцом залили глотку, чтобы он замолчал навеки. И вновь татары грабили палаты, грабили церкви. А потом Зелени-Салтан прислал в Москву грамоту, где грозил, что решил восстановить удельное нижегородское княжение, и первым князем будет Юрий Шуйский – сын проклятого всеми русскими Васьки Кирдяпы.
Вот уж плевок в сторону Москвы, так плевок.
В 1412 году Василия Дмитриевича вызвал к себе в ставку Зелени-Салтан. Дела были плохи. Созрел новый опасный союз, да сколько земель охватил он! Во-первых, хан ордынский Зелени-Салтан, во-вторых, великий князь литовский Витовт, – он хоть и замирился с зятем, но сколько волка ни корми, ясно куда смотрит, – в-третьих, нижегородские князья – Кирдяпы отпрыски, ненавидевшие Москву, и в-четвертых, тверской князь Иван Михайлович.
Четыре врага – и у каждого Москва как бельмо в глазу. В кольцо первопрестольную взяли!
Великого князя отговаривали – засада будет. Зарежут его, как зарезали в Орде десятки доблестных русских князей прошлых лет. Софья ревела. Но Василий сказал: «Поеду». Не хотел он, чтобы новый поганый царь ордынский оказался у его порога еще с одним черным войском. Его народ только отстроился по Москве и по ее княжествам. Только едва затянулись сердечные раны по погибшим отцам, мужьям и сыновьям, сложившим голову во время похода Едигея. А кому-то с этими ранами так и жить приходилось, когда русский человек вспоминал, что его дочь или молодая жена, уведенные в плен, сейчас в наложницах у какого-нибудь ордынского бека. Так и жить с этим все оставшиеся дни, Богом отпущенные, а кому-то и не жениться заново, потому что как жениться-то, если жива твоя суженая? Разве можно христианину двоеженцем быть? Проклятые татары – сколько бед они причинили Руси, сколько изломанных судеб оставили позади себя. Вот этого повторения Василий Дмитриевич никак не хотел.
Все что угодно, только не новое нашествие.
Сел и поплыл с небольшой дружиной в Орду. На авось, с надеждой на одного только Бога. И Добрыня Никитич, конечно, поплыл вместе с ним – как он своего ученика, друга и великого князя отпустит? На кого оставит? Кому его судьбу препоручит?
– Небось, сейчас рядятся, кто нас резать будет, – поглядывая на берега, шутил у борта ладьи Добрыня. – Нижегородцы, бесы Кирдяпины, вопят: мы! мы! Подайте московитов! Уже и ножи наточили! Витовт, твой тестюшка, длинный свой охотничий кинжал приготовил и ждет расправы. Тихонько ждет. Иван Тверской за былые распри тоже меч в руках держит. Мол, я первым их и зарублю. А Зелени-Салтан им всем поперек: татарская сабля должна московитам головы снести! Ко мне они в гости едут. А вам – что достанется. Мослы, хрящи да жилы.
– Господи, Добрыня, не терзай ты душу. Накаркаешь ведь.
– А что тут каркать, Василий? Я уж и причастился перед отъездом.
– И я тоже. Ничего, даров набрали – несть им числа. Если не убьют, то откупимся точно. Татары, они до подарков жадные. Только бы успеть. Сразу головы не сложить.
Они вышли в низовьях Волги, на берегах Сарая, которые так хорошо знал великий князь Московский Василий Дмитриевич еще в прежние времена. Все помнил, и как носился тут на лошадях, с Митькой, Насимой и Амирой, и как счастлив был. Сколько с тех пор жизней-то прошло? Трех деток уже успел потерять за это время: Юрочку, Даниила и Семена. Трех мальчиков – трех наследников. После таких потерь счастливым себя уже вовек не назовешь. У Софьюшки его от этого горя давно уже седых волос не сосчитать.
Вот с такими мыслями они и плыли в Сарай, где когда-то мальчишкой, пленником Тохтамышевым, жил Василий.
Потом предстала им столица, сильно запустевшая и обедневшая после Тимурова нашествия, так до былой славы уже и не поднявшаяся. А ведь когда-то была центром половины мира!
А потом и царский дворец открыл им высокие и резные свои двери…
Его и Добрыню провели в посольскую залу. За ними тащили дары несметные. И вдруг оно – чудо. Встретил гостя не злобный Зелени-Салтан, а совсем другой государь.
– Здравствуй, великий князь Василий! – воскликнул он, прогоняя менестрелей и танцовщиц и протягивая вперед руки. – Здравствуй, дорогой друг!
– Здравствуй, хан! – глазам не мог поверить Василий Дмитриевич.
Это был Керимбердей! Еще один сын Тохтамыша. Он прятался у Василия в московских пределах от своих врагов, от Едигея в первую очередь, а спрятаться было где. Москва спасла ему жизнь. Оказывается, совсем недавно Керимбердей на охоте лично застрелил из лука своего брата Зелени-Салтана, приказал перебить его нукеров и быстро сел на отцовский трон. Прогнал мстительных нижегородцев, отпугнул тверского князя, послал сказать Витовту, что в его услугах и дружбе он не нуждается. Старый друг – лучше новых трех. И у него уже есть этот друг – московский великий князь. Подаркам Керимбердей был рад, ни от чего не отказался, устроил пир московскому князю, но просил выход не задерживать, чтобы во всем порядок был, и чтобы на выход князь не скупился. Ну а если кто на князя с мечом пойдет, пусть Василий только скажет, он, грозный Керимбердей, как господин ордынский, лично придет и разберется с негодяем. Всех на куски порубит.
– Я Москву люблю! – говорил на пиру уже веселый хан. – Москва – добрый улус Орды, мне жизнь спасла, хоть и чересчур холодный улус. Медвежий угол! Брр! – передернул он, слывший большим шутником, плечами, и все его вельможи радостно и весело засмеялись, во всем поддакивая хану.
На своей шкуре Керимбердей испытал злые погоды – прятался от врагов где-то у Волока-Ламского, в каких-то избах, да еще той памятной лютой зимой времен нашествия.
Плыли домой русский князь и его свита с легким сердцем – и смерти избежали, и поели-попили на славу, и с будущего Москвы грозная ордынская тень ушла. Только бы подольше этот весельчак Керимбердей продержался, думал и Василий Дмитриевич, и Добрыня, не дал бы себя порешить по скорому, как его близкие неосмотрительные гордецы-родственники.
Более никакие войны не грозили княжеской судьбе московского государя Василия Дмитриевича. Почти все недруги оказались слабее его. В Орду он исправно платили выход, и татар это устраивало. Да, не три бублика съедят его москвитяне, а полтора, но ничего, с голода не помрут, зато живыми останутся и смогут расти в мире детей.
В 1415 году в семье великого князя случилось великое счастье – сорокачетырехлетняя Софья Витовтовна родила сына – его назвали в честь святого Василия Кесарийского, одного из отцов Церкви, вошедшего в историю под именем Василий Великий. Нечего и говорить, что после смерти трех мальчиков в семье на это дитя смотрели как на чудо, окружили воистину царской заботой и молились за него круглые сутки во всех церквах Московского княжества. Никаким нянькам его не отдавали – мальчик рос исключительно под присмотром матери, которая просто умерла бы на месте, случись с ним что плохое.
Но Бог миловал – и мальчик рос здоровым и веселым.
Темник Едигей, правивший в Крыму, еще пытался воевать то ордынские земли, то литовские, и далеко залетал на них, жег церкви, дошел до Киева, все разорил вокруг, но в конце концов его выбили отовсюду.
В 1416 году он прислал Витовту подарки – трех верблюдов под красной попоной, двадцать семь скакунов и воистину философское письмо. Вот его текст:
«Князь знаменитый! В трудах и подвигах честолюбия застигла нас обоих унылая старость, так посвятим миру остаток жизни. Кровь, пролитая нами в битвах взаимной ненависти, уже поглощена землею; слова бранные, коими мы друг друга огорчали, развеяны ветром; пламя войны очистило сердца наши от злобы; вода угасила пламя. Заключим же долгий и добрый мир?»
Обоим было за шестьдесят лет. Витовт пошел на это соглашение – ему нужно было разбираться с западными и северными соседями. Еще через три года в битве близ Сарайчика темника Едигея убил один из сыновей Тохтамыша. Керимбердей тоже не долго правил в Орде – его убил родной брат, сын Тохтамыша, Кебек, ставший следующим ханом. Московская Русь исправно платила татарам дань, числилась ее северным улусом и тем была спокойна за свое мирное существование.
Самым главным врагом оказалась вновь моровая язва. Еще с четырнадцатого века чума свирепствовала по всей Европе и унесла жизней гораздо больше, чем самые кровавые битвы. Русь не была исключением. Когда-то именно чума, выкашивая род Рюриковичей, позволила линии Дмитрия Донского выдвинуться вперед. Еще прежде двух маленьких сыновей – годовалых Данилы и Семена – лишился Василий Дмитриевич из-за проклятой чумы.
Теперь же за полгода небывалой прежде вспышки смертоносной болезни новгородцы потеряли в городе, посадах и окрестных селах восемьдесят тысяч жителей. В Пскове даже сожгли живьем двенадцать женщин, обвиненных в колдовстве, но чума не уходила, требуя все новых жертв. Ко всему прибавились еще и природные катаклизмы – страшные пожары летом, разрушительные половодья весной и лютые зимы. Во время паводка 1421 года весь Новгород затопило – люди жили на крышах, затопило и девятнадцать монастырей.
По Москве ходил блаженный в лохмотьях и выкрикивал:
– Люди добрые! Поглядите, что творится?! Говорил Иисус Христос, что в последние дни будут великие знамения Небесные! Будут глад и язвы моровые, брани и неустройства! Восстанет язык на язык и Царство на Царство! Всё мы видим ныне. Татары, турки, фряги, немцы, ляхи, литва – все воюют Вселенную! Что делается в нашем православном отечестве? Князь восстает на Князя, брат точит меч на брата! Покайтесь, грядет последнее время![14]
Люди в Москве и во всем подлунном мире жили предощущением близкого конца света. На фоне ужасов моровой язвы пытался выстраивать самостийную жизнь Господин Великий Новгород, насколько Москва позволяла ему это делать. Свободолюбивая Вятка, как дитя Новгорода и его продолжение, бунтовала и желала вольностей, но и тут московские полки делали свое дело, отнимая одну свободу за другой у некогда разудалой волжской пиратской республики. Нижний Новгород великий князь Василий Дмитриевич уже считал своим безраздельно. Лично ему принадлежала треть Москвы, Коломна, Муром, другие волости. Все это он должен был оставить в наследство своему малолетнему преемнику Василию Васильевичу, под опекунством матери, Софьи Витовтовны. Вторым опекуном он выбрал, как это ни странно, своего тестя – великого князя Литовского Витовта, с которым ссорился и мирился и едва не вступил в роковую битву на Угре. Просто Василий догадывался, что литовец постарается и за свою единственную дочь, и за своего единственного малолетнего внука. Кровь – великое дело. Постарается в том случае, если многочисленные могущественные дядья крохи Василия, будущего Василия Второго, решат отжать у него первопрестольную власть.
И об этом думал способный заглянуть за полог будущего мудрый великий князь.
Все дело в том, что после пятидесяти лет здоровье Василия Дмитриевича стало резко ухудшаться – стремительно уходили силы. Он хорошо помнил, как рано умирали мужчины в его роду, и дотянуть до сорока лет – уже считалось большой удачей. А он, по меркам своего времени и своего рода, прожил долгую и очень насыщенную жизнь.
Часто он оставался в тени великих событий, хотя полноправно руководил ими, прослыл крайне осторожным политиком и полководцем, даже великим хитрецом, но так Орда сделала из него великого политика и хитреца, и Литва приложила к этому руку, но когда нужно было – он бросался с мечом в руке в любую битву и не жалел ни сил, ни жизни. Просто он хорошо помнил заветы и отца, Дмитрия Донского, рано сломавшегося в битвах, и наставника митрополита Киприана, готовившего его, Василия, для долгого княжения.
Мудрый первосвященник русский однажды сказал ему:
«Смелость бывает разная, великий князь, и оправдывается только успехом. Смелость не ко времени, неудачная, смелость ради гордости способна погубить и тебя, и твой народ, всю державу. И судить будут по плодам дел твоих, а не по вспышкам отваги. Часто благодарность отечества принадлежит тому, кто без крайней нужды не был дерзок, не лез на рожон, не пытался во что бы то ни стало возвеличить имя свое. А думал о будущем, о пользе дел своих и о счастии тех, кого препоручил твоим заботам Господь».
Именно так жил и действовал Василий Дмитриевич – старший и самый мудрый из сыновей великого князя Дмитрия Донского. Княжил он долго, тридцать шесть лет, и за это время широко раздвинул границы Москвы, укрепил ее уже на иных рубежах, чем отец, стал по силе равным Орде и Литве и не страшился никого. И если исправно платил ордынцам дань, то лишь чтобы не допустить еще одного нападения дикарей на свою землю.
«Два нашествия мы видели своими глазами, Тохтамыша и Едигея, ты свидетель тому, – однажды сказал он своему другу и наставнику богатырю Добрыне Никитичу, – третьему нашествию при мне не бывать, Богом клянусь. А дети и внуки мои сами разберутся, как им быть с нашими врагами».
Зимой, в конце 1424 года, Василий диктовал грамоту дьяку Тимофею Ачкасову. При том были митрополит Фотий, заплаканная великая княгиня, к ногам которой привалился затихший малыш Василий, самые ближние люди – братья родные и двоюродные, самые доверенные бояре.
Немного исхудавший, Василий лежал на постели и диктовал:
– «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, по благословлению отца нашего Фотия, митрополита Киевского и всея Руси, я, грешный раб Божий Василий, при своем здоровье, пишу грамоту духовную.
Отдаю своего сына, князя Василия, заботам моей княгини. А ты, сын мой, князь Василий, чти мать свою и слушай ее, когда рядом не будет отца твоего…»
– Буду чтить, батюшка, – откликнулся десятилетний мальчик. – А почему тебя рядом не будет? Отчего так, батюшка? – он взглянул на мать, на дядьев и бояр, но никто не дал ему ответа.
– Тише, – княгиня еще теснее прижала его к себе. – Тише, милый, – она тихонько всхлипнула, – батюшка говорит.
Василий Дмитриевич продолжал, дьяк записывал:
– «Оставляю по благословению своему сыну, князю Василию, свою вотчину, треть Москвы со всеми селами и деревнями…»
Далее шло долгое перечисление волостей, сел и деревень на тех или иных подмосковных реках, лугов и лесов, мельниц и бортнических хозяйств, прикупы и примыслы.
– «А княгине своей даю волости Коломенские…»
И вновь шло длинное перечисление подмосковных сел, костромских, переяславских и прочих, пошлины с Новгорода и Мурома, стада кобыльи, но на равных с сыном Василием, и холопов оттуда и отсюда, и тоже пополам с малолетним сыном.
Но вот, замолчал великий князь – выдержал паузу. Точно такую же паузу выдержал когда-то, диктуя свое завещание, и Дмитрий Донской, зная, что не всем понравятся эти строки.
И повторил слово в слово наказ своего отца:
– «А сына своего, князя Василия, благословляю своею отчиною, великим княженьем, чем и меня благословил мой отец».
Речь шла о наследственном праве на всю русскую землю, поклонившуюся Москве. И дьяк Тимофей Ачкасов четко прописал эту строку в грамоте. Так четко, чтобы ни к одной букве никто не придрался, коли бы охота у кого нашлась. Наследственное по отцу «великое княжение»! Василий Дмитриевич знал, что диктуя эти строки, он, возможно, бросает искру огня в сухой хворост гордыни самых близких ему по крови людей, но так было надо. Не продиктуй он эти строки, было бы еще хуже. Факел бросил бы в стог сена. И пойди тогда – уйми тот огонь.
– Братья мои родные, сыны Дмитриевы, скажите мне, никто не станет оспаривать моего решения? – спросил он с высокой княжеской постели у стоявших в отдалении родных младших братьев. – Андрей? Петр? Константин?
Не было тут лишь одного брата – Юрия Дмитриевича Звенигородского, второго по старшинству сына Дмитрия Донского. Сказался больным. Может быть, так оно и было. А может, и нет. Кто знает.
– Ты – великий князь, твоя воля – закон, – сказал за троих Андрей.
– Добро, – кивнул Василий.
– А вы, двоюродные мои братья, Семен и Ярослав? Будете ли соблюдать закон Дмитриев?
Это были сыновья Владимира Андреевича Храброго, который в свое время так горячо оспаривал наследство Дмитрия Донского, решив занять по древнему лествичному праву московский стол, но был образумлен и Сергием Радонежским, и самыми мудрыми боярами, но в первую очередь своей совестью. Ведь был он всегда порукой и брату Дмитрию Ивановичу, и оплотом своей родины, и когда страсти поутихли и возобладал разум, стал оплотом и Василию Дмитриевичу, племяннику своему. По матери, Ульяне Тверской, Семен и Ярослав Владимировичи были внуками литовского великого князя Ольгерда, так долго терзавшего набегами Москву, и племянниками Витовта.
– Можешь на нас положиться, великий князь, – ответил за двоих старший из братьев, сорокалетний Семён.
– Рад это слышать, – честно признался Василий. – А посему, дьяк, пиши дальше.
Тимофей Ачкасов кивнул: мол, слушаю, великий князь.
– Препоручаю заботу о моем сыне, князе Василии, и о моей княгине, и о моих детях брату моему и тестю, великому князю Витовту, а также моим братьям младшим, князю Андрею Дмитриевичу, князю Петру Дмитриевичу и князю Константину Дмитриевичу, а также князьям Семену Владимировичу и князю Ярославу Владимировичу, пока силы у них будут защищать моих близких. Кто сию грамоту нарушит, судить его будет Бог, и не будет на нем моего благословения ни в этом веке, ни в будущем». А теперь, святой отец, ты первым поставь свою подпись на сем документе, – попросил Василий у митрополита.
И Фотий, взяв из руки писца гусиное перо, аккуратно поставил свой росчерк. А за ним потянулись и удельные князья, закрепляя документ своими именными печатями, коих было пять: родных братьев Андрея, Петра и Константина, и двоюродных – Семена и Ярослава.
– А теперь ступайте, я отдохнуть должен, – сказал Василий. – Вечером пир будет, тогда и свидимся.
Ушли все, остались только Добрыня, София с малолетним Василием и митрополит Фотий. Они подошли к постели великого князя. И друг, и жена, и пастырь то и дело поглядывали на грамоту, на которой сейчас застывал блестящий кирпичного цвета сургуч.
– Пустоват документ без печати твоего брата Юрия, – заметил Добрыня Никитич.
– Думаешь?
– Уверен в этом, Василий.
– Добрыня прав, – крепко прижав к себе сына, строго кивнула София Витовтовна. – Юрий должен принести клятву верности. Обязан принести ее. И пока этой клятвы не будет, я не буду спокойна за своего сына. За нашего сына, Василий, Богом нам данного после всего того горя и ужаса, что мы пережили.
Горе и ужас – это была потеря детей.
– А что скажешь ты, святой отец? – спросил Василий у митрополита.
Не было Киприана, вот бы кто все поставил на свои места. Но и Фотий был и справедлив, и скромен, и чист сердцем. И мудр, как и положено быть священнику такого ранга.
– Юрий Дмитриевич – той же крови, что и ты, великий князь, и подвигов за ним немало числится. Ты сам его посылал во все самые опасные битвы на границы твоего княжества. Верен он был и тебе, и московскому престолу. Оттого люди его любят, уважают и ценят, – священник непроизвольно взглянул на малыша. – И заслуженно, великий князь, заслуженно, – последняя фраза означала, что маленького Василия уважать и ценить пока что не за что, дитя он пока, а любят его отец и мать, мамки да няньки теремные, и этого достаточно. А в князе хотят видеть в первую очередь силу и мощь. – И если твой брат Юрий клич бросит, то всякое может случиться…
Кивнул и Добрыня Никитич:
– Юрий Дмитриевич – князь еще тот. Удалец.
Стоя за сыном, Софья положила руки ему на плечи. А десятилетний мальчишка, наслушавшись взрослых, уже все понимал. Сейчас говорят о важном, и это важное касается всей его жизни, которая едва началась.
– Он твой наследник, и никто более, – ледяным голосом произнесла Софья, у которой в такие мгновения характер прорезался отцовский. – А кто решит иначе, тот станет первым врагом и мне, и Василию, сыну моему, и отцу моему Витовту, и боярам нашего двора, и всей Москве.
Великий князь вновь согласно кивнул:
– Я вызову Юрия и поговорю с ним, клянусь вам.
Софья обернулась на Фотия и Добрыню:
– А теперь подите, прошу вас. И Васеньку возьмите с собой.
Митрополит перекрестил великого князя и поклонился. Добрыня положил руку на плечо юному княжонку:
– Идем, богатырь, дай мамке и тятьке перемолвиться.
Втроем, они вышли. Софья стащила платок, бочком прилегла к Василию, обняла его, положила голову мужу на грудь. Он гладил ее по волосам и ничего не говорил. Как же он любил ее – все жизнь любил! Как и его отец – его мать. Повезло перед Богом так повезло…
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. У самой глаза были полны слез, сверкали мольбой и болью, дрожали губы. Наконец сказала:
– Васенька, прошу тебя, не уходи так рано…
– А если Господь зовет, Софьюшка? – слабо улыбнулся он в ответ. – Как тогда быть, любимая моя?..