Из Звенигорода по московской дороге поспешал скорой рысцой отряд всадников на северо-восток, в сторону первопрестольной. В дорогих теплых кафтанах, в медвежьих шапках. При мечах и саблях, с копьями и луками. Полсотни человек. Стояли первые дни марта – едва повеяло ранней весной. Холодное полуденное солнце ослепительно искрилось на снежных заносах. Ехали по проторенной старой дороге – поведи лошадь в сторону, и провалишься по пояс, а то и с головой, коли овраг внизу. Леса, поля, перелески. В середине отряда на черном рысаке ехал пятидесятилетний князь Юрий Дмитриевич.
Вчера ему доставили черную весть, что скончался его старший брат, великий князь Московский Василий.
Господь свидетель, он, Юрий, любил и уважал брата, тот был ему примером с малолетства. А какие легенды о нем ходили и в семье, и при дворе, когда Василий заложником находился в Орде. Мальчишкой попал в плен Тохтамышу! Ему даже завидовали: вот они, испытания Господа! Маленьким Иовом называл его митрополит Киприан. А потом вернулся их Василий и показал себя истинным князем – будто его в Орде готовили к этой стезе. Умным и ловким, хитрым и смелым, и очень дальновидным. Любой бы татарский хан от зависти поперхнулся! И какую невесту привез – литовку-Софью! Первую красавицу на русской стороне, разве что после матушки Евдокии Дмитриевны. И сына в честь него, брата Юрия, назвал Василий Дмитриевич, только умер тот мальчишка рано, бедный племянник его.
Да вот только не все так просто было: многие не верили, что Василий живым из Орды вернется. И все чаще смотрели на него, взрослеющего Юрия Дмитриевича, как на будущего великого князя Московского. И он, никогда о такой судьбе не думавший, тоже стал размышлять о том, за что потом во искупление много молитв прочитал. Какой ведь соблазн был! Какая гордыня вдруг одолела! Но Василий вернулся живым, обрученным на литовской княжне, опытным воином вернулся, и счастливый их отец, великий русский князь Дмитрий Донской, стал посвящать старшего отпрыска во все хитрости княжеского дела. Как мудро властвовать над людьми, как уметь управлять ими и направлять Божьей стезей во благо родины и рода. Всему учил его, что должен был знать наследник государя.
А ему, Юрию, как второму по старшинству брату, выпала своя судьба – быть полководцем при великом князе. Двадцати четырех лет от роду он повел войско на волжских татар – взял Казань, Булгар, Жукотин, всего четырнадцать басурманских городов. Нечего было то и дело нападать на русские земли! Хорошо отомстили. Своих пленных вернули, добычу привезли несметную, татар притащили в колодках тоже не счесть. О нем, Юрии Дмитриевиче, тогда заговорили по всей Московской Руси, и не только. Десять лет назад он совершил большой поход на Нижний Новгород и вернул его под московскую руку – в удел великого князя. Не единожды ходил на Вятку – наказывать разбойников, за что и получил от брата вольную Вятку уже в свой княжеский удел. Сказал ему тогда Василий: «Поладил ты с татями – вот и бери их себе на поруки». Посмеялись они от души. А еще ходил со старшим братом на Древний Новгород, то и дело бунтовавший против Москвы. Всю свою жизнь он преданно служил первопрестольной, в которой и у него самого были земли.
И вот – старшего брата не стало. Но остался вместо него сын – десятилетний Василий. Так неужто это князь? В чем прок от такого князя? Руси нужен защитник – истинный, крепкий, о которого любой враг переломится, как сухая ветка о полено. Таким был их отец Дмитрий Иванович, таким был осторожный и мудрый Василий. И таким является он – Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский и Галицкий.
Но уж точно не сопляк – десятилетний Василий, который еще за подол мамки держится. Так справедливо ли это? Богоугодно ли? Ведь это их отец Дмитрий Иванович придумал – от отца сыну наследство передавать. И только лишь потому, что князь серпуховской претендовал на Москву. Если бы не отцовское завещание, если бы все по-дедовски было, то это он, Юрий Дмитриевич, сейчас бы в Москву ехал принимать первопрестольную, на трон садиться, как о том и написано в лествичном праве еще их предками. Так может, погорячился их отец, великий полководец Дмитрий Донской? И пока не поздно, стоит все переиграть? Потому что ножом резали строчки из завещания старшего брата: «А сына своего, князя Василия, благословляю своею вотчиною, великим княженьем, чем и меня благословил мой отец».
«Неверно это, неверно! – все кричало в князе Юрии. – Напутала судьба, все впопыхах переиначила!» Потому что и другие помнил он строки, но уже из отцовского завещания, Дмитрием Ивановичем Донским продиктованное: «А если из-за грехов отнимет Бог сына моего князя Василия, то мой удел пусть достанется следующему моему сыну». Вот оно, вот! Есть же отцовские строки! И не кто-нибудь это завещание рукой своей заверил, а сам преподобный Сергий Радонежский, крестивший его, Юрия! «Следующий сын» – «следующий!» Так как же такую волю батюшки не исполнить?!
Впереди была опушка, от нее уходила влево другая дорога – уходила в обход Москвы в заснеженную даль…
– Стой, братцы! Стойте! – у самой опушки взревел князь. – Тпру!
Юрий натянул удила, и вороной его от неожиданности и рывка встал на дыбы.
Отряд поспешно остановил коней, кавалькада вросла в снег. Пар валил от лошадиных морд. Глаза отчаянно сверкали. Трясли лошади головами. Княжеская ватага смотрела на своего вождя. Что надумал хозяин? Ехал чернее тучи, а теперь и совсем глядит так, будто перед ним кабан лесной явился и хрипит и землю роет и вот-вот бросится. Но князь Звенигородский упрямо молчал. Смотрел вперед – на рукав дороги слева, – но глаза слепыми казались. Что он видел в этой заснеженной дали? Только струйки пара выходили изо рта и вились по седеющим усам князя.
– Ты чего, батюшка? – подъехав, заботливо спросил двадцатипятилетний сын Василий, самый старший. – Не в груди прихватило? Не сердце?
Знали все, что жаловался хозяин их на тяжесть в груди, редко, но было. Знали, что отвары пил, но чаще вино, что покой князю надобен, а не беды и несчастья в юдоли земной.
– Сердце, Вася, сердце, – кивнул Юрий. – Болит оно у меня от несправедливости, которая на белом свете творится. Рвется сердце мое! И по моей судьбе и по твоей тоже, и по судьбе Димитрия, – кивнул он за спину княжича.
– О чем ты?
Подъехал и второй сын – двадцатидвухлетний Дмитрий.
– Может, сойдешь с коня и посидишь, батюшка? – спросил младший из двух сыновей. – Мы и шубы раскинем.
– Ничего, сынок, так отдышусь. Дайте флягу с вином!
Князя и наследников окружила охрана и люди двора.
Один из ординарцев немедленно достал из седельной сумки флягу, открыл зубами пробку и протянул князю. Тот принял и выпил всю – до дна. И глаза оттого загорелись, и лицом еще пуще вспыхнул князь.
В стороне, в седле, осталось только три человека – им был Акинф Ослебятев, боярин митрополита Фотия, и двое из его охраны. Подозрительно и с легкой опаской смотрел московский боярин в сторону князя Звенигородского, сейчас диким зверем глядевшего на заснеженную округу. Словно требовал он у сверкающего снега, укрывшего поля, и лесов в отдалении, но главное – у заметенной дороги – ответы на самые главные вопросы в своей жизни.
У Акинфа и дыхание перехватило, и сердце засбоило от княжеского молчания. Не к добру оно! Пыткой для него стали эти два дня, пока он был с Юрием Дмитриевичем в его богатой столице и с нетерпением ждал отъезда. А тот вся тянул и тянул. Угощал вином и сам много пил. За упокой души великого князя как не выпить? Это он, Акинф, привез в Звенигород весть о смерти великого князя Василия Дмитриевича и самое последнее его завещание. Копию доставил, наскоро сделанную по требованию митрополита Фотия. Хотя все при дворе давно знали, кому и что полагается по смерти великого князя, если таковая случится. Но одно дело знать, и другое – прочесть ту грамоту с подписями и печатями. Ведь она и есть – закон.
И вот, Юрий Дмитриевич прочел. Скрежеща зубами. Едва гася в себе вспышки гнева. Опрокинув три кубка вина. Жадно ища глазами самые важные строки. И теперь, уже в дороге, не сдержался – сколько терпел!..
– А ведь это дорога на Галич, – кивнул в сторону Юрий Дмитриевич.
– Самая близкая, – ответили ему. – В обход Москвы.
Галич передал в удел второму сыну отец – Дмитрий Донской. До враждебной и желанной Москвы дорога была коротка, до Галича – длинна. Звенигород, близко расположенный к первопрестольной, с богатыми храмами и двором, стал светской столицей большого Юрьева удела, Галич был городом-крепостью на отшибе, на северо-востоке, и окружен он был крепкими стенами, к которым просто так и не подступишься. Тут большое войско собирай – орду, не меньше.
– Добро, – Юрий Дмитриевич весело вытряхнул последние капли вина на язык. – Акинф! – отдавая флягу ординарцу, громко позвал князь.
– Да, пресветлый князь? – откликнулся боярин и тут же нарочито заботливо спросил: – Ты здоров?
– Как никогда здоров, Акинф. Как никогда. Ты вот что, Акинф, поезжай один в Москву.
– Как же это так, пресветлый князь? – нахмурился боярин, сдерживая белого рысака. – Ждут тебя – и митрополит ждет, и великая княгиня Софья Витовтовна, и наследник – Василий Васильевич.
– Сам Василий Васильевич ждет меня? – дерзко и весело усмехнулся князь Звенигородский. – Да разве он о моем существовании знает?
– Зря ты так, пресветлый князь, о тебе все знают.
– Представляю, сколько ему напели обо мне при дворе великокняжеском. И великая княгиня, и Фотий, и Добрыня Никитич ваш, и бояре. Верно?
– Только правду говорили, великий князь.
– Что я в холопах у него должен ходить, так?
Вино и гнев сделали свое дело – развязали князю язык. Но более всего сделало свое дело решение, которое уже принял Юрий Звенигородский.
– Обижаешь ты нас, великий князь.
– Что он знает о власти, Василий ваш? – взъярился Юрий Дмитриевич. – О великом княжении? Он в деревянных солдат играет – в русских богатырей и поганых татар, которых мой отец на поле Куликовом рубал.
– И его дед, храни Господь душу Дмитрия Ивановича, – на свой страх и риск добавил Акинф Ослебятев. – Твой отец – он и дед Василия Васильевича. Разве забыл?
– Ну, мой отец меня-то знал, и верил мне, а про внука Василия и не слышал.
– Но ведь ждал он внуков – и от тебя, пресветлый князь, и от твоего старшего брата. Особенно от Василия Дмитриевича. Трое сыновей его умерло, четвертый будто самим Богом был дан, чтобы выполнить и волю деда, Дмитрия Ивановича, и отца, Василия Дмитриевича.
– Не было у Дмитрия Ивановича такой воли, не было! – взревел князь Звенигородский, под которым конь уже ходуном ходил. – Коли Василий представится прежде времени, Богу душу отдаст, меня Дмитрий Донской хотел видеть в наследниках! Меня, Акинф!
Боярин Акинф Ослебятев и двое его спутников не смели более возражать разгневанному князю Звенигородскому. Он хоть и не был по натуре бешеным, но мог стать таковым – так всё в нем перевернуло завещание старшего брата.
– И ведь младшенькие мои, Андрюшка, Петрушка да Костя-малолетка, все на поводу у Софьи и ее волчонка пошли! – более в выражениях он не стеснялся. – А ты, боярин Акинф, скажи спасибо, что твой предок Ослябя хорошо послужил моему отцу, голову за него сложил и назван был им героем. И Господу скажи спасибо, что милостив я! Прощай, Акинф! Да, и передай князю своему: по старине теперь все будет! По старине! – крикнул, повел уздой налево, подстегнул плетью коня и пустил его по заснеженной дороге в даль белую, снежную, искрящуюся на солнце. И весь отряд, бросив трех москвичей на дороге, разве что уколов гостей взглядами, полетел вослед князю.
– Господи милостивый, – глядя на уходивший по снегу отряд звенигородцев, прошептал Акинф Ослебятев и перекрестился. – Спаси нас грешных – худшее началось…
И сам не ведал боярин Акинф Ослебятев, как он оказался прав.
Прибыв в Галич, князь Юрий Дмитриевич бросил клич по всей отчине, всем своим вассалам – собирать войско, чтобы воевать Москву. В первопрестольной о том узнали и тоже стали собирать полки. Следуя грамоте, дядья Васильевы, князья Андрей, Петр и Константин, сразу встали на сторону малолетнего великого князя. И слово давали, и властолюбивого старшего брата знали хорошо. Понимали младшие сыновья Дмитрия Донского, в какой омут тащит их гордыня Юрия. Митрополит Фотий с этих дней взялся курсировать от Москвы до Галича и обратно, пытаясь вразумить Юрия Дмитриевича и, увещевая, вернуть его в семейное гнездо. В конце концов регенты Василия Второго, вступившего на престол под таким именем, и Юрий Звенигородский договорились о перемирии. Но, как оказалось, это перемирие необходимо было Юрию только для одного, чтобы в уделе своем собрать как можно больше сил, а самому поехать в Орду и доказать очередному хану, что именно он, Юрий Дмитриевич, нужен татарам на престоле Москвы. Когда переговорщик митрополит Фотий понял, что его водят за нос, то «в гневе и досаде» покинул вотчину Юрия.
И тут разразилась новая вспышка чумы – вернулась она, как наказание за грехи людские. На время чума распугала обе враждебные стороны, заставила князей бежать от повального мора куда глаза глядят, в самые отдаленные русские уголки и глухие монастыри.
Свидетель гибели людей оставил о той чуме следующую запись:
«Во всех городах русских и волостях и селах мало людей осталось, мёрли они прыщом». Чума вызывала на теле человека страшные язвы. Увидев, что на московском престоле разлад, Витовт напал на Псковскую землю. Все как будто начиналось заново: раздоры, кровопролития, беды. В феврале 1426 года от чумы умер в городе Дмитрове князь Петр Дмитриевич, младший брат Юрия и дядя Василия Второго. Временное перемирие закончилось быстро – дядя и племянник схватились из-за удела покойного. Только через два года пришло новое примирение – дядя признал верховенство племянника. Так решили в Орде. Но признал, конечно, опять же временно.
Глядя, что русские князья бросили свои северные земли на произвол судьбы, великий князь литовский Витовт напал теперь уже на Новгород. Сколько заботились о мире Дмитрий Донской, а потом его старший сын Василий? Как долго добывали его? Отец прокладывал эту дорогу мечом и союзом, сын – мудрыми политическими договорами. Отец разбил Орду, сын умирил ее. Отец отбил Литву, сын породнился с ней. Теперь оказалось, что и Орда может быть в стороне, и Литва может делать что захочет, а русские князья и дружины будут сами истязать друг друга. Чужие не нужны – все сами сделают. Но тут и казанские татары разохотились, глядя на враждующих русских. Изгоном налетели и взяли Кострому, разграбили земли Галича, Плёс и Лух. И с поживой убрались восвояси. Бросились за ними русские князья – Андрей и Константин Дмитриевичи, да не успели. Утекли татары. У Нижнего оставили погоню. А вот их воеводы, князь Федор Палецкий и боярин Федор Добрынский, дальше за татарами пошли. Грабители расслабились по дороге, отдохнуть решили с гигантским обозом, с изловленными русскими девками. Тут два воеводы и настигли татар – покромсали, полон отбили и добро назад забрали. Доказали, что идти за татями надо до последнего, настигнуть и наказать примерно. С тех пор казанцы затихли надолго.
Восьмидесятилетний Витовт решил на старости лет короноваться. Мало ему было престола великокняжеского – захотел он стать королем. И папа Римский согласился, и смастерили ему корону в Риме, и повезли ее в Литву, но проезжать надо было через Польшу. А польский король Ягайло, тоже восьмидесяти лет, с которым и враждовал Витовт, и немецких рыцарей побил, перехватил посольство и сказал: езжайте, но без короны. Я ее себе на память оставлю. Так на пороге смерти один старик показал козу другому старику. И умер бог войны Витовт, увы, не коронованным, в 1430 году. Проклиная подлого кузена – польского короля.
Долго в Москве обливалась слезами по батюшке София Витовтовна – теперь вдвойне осиротела. Но оттого единственный сын в десять раз дороже стал.
В следующем, 1431 году умер и митрополит Фотий, возглавлявший и русскую церковь, и правительство московское при малолетнем великом князе, и выполнявший роль миротворца. Той работой занимался, какую делал когда-то митрополит Алексий при малолетнем Дмитрии Ивановиче, будущем Донском. Без Фотия опустели и кафедра церковная, и самое авторитетное кресло в думе боярской. В том же году в очередной раз устремились в Орду Василий Второй с дарами и Юрий Дмитриевич с подарками – выбивать у хана Улу-Мухаммеда ярлык на великое княжение московское.
С Василием Вторым в Орду отправился и новый фаворит Москвы, политик, великий хитрец и опытный интриган боярин Иван Дмитриевич Всеволож. Он достиг при регентстве великой княжны Софьи и малолетнем Василии небывалых высот, без его совета не обходилось ни одно важное решение. При нем многие бывшие друзья княжеского дома ушли в тень, в том числе и Добрыня Никитич. Впрочем, что стареющему богатырю было делать в Кремле без любезного друга Василия Дмитриевича? Митька монахом стал в Лавре, и Добрыня на покой ушел, в имение свое отъехал. Теперь при новом великом князе новые люди появились и всем воеводил боярин Иван Всеволож. Это он приложил немало усилий в Орде, чтобы ярлык на великое княжение достался именно Василию Васильевичу. Заговорил хана: мол, вернее юнца тому подданного не сыскать, в отца весь пошел, тихий, умеренный, готовый хану челом бить, миром все готов решать, а Юрий-то иной! Юрий в отца пошел – в Донского! Он многих ордынцев в землю положил за свою жизнь, чуть что бунтовать станет. Хитрый татарский хан, зная о том, как поступали его предшественники, после долгих споров, устав от русичей, от их брани, отдал ярлык юноше – потому что мальчишка, как вождь своего народа, был слабее. Сильный Юрий и без того возьмет свое. Так в свое время ордынские правители решали спор между Москвой и Тверью. Москва была слабее – ей и давали ярлык, а потом смотрели, как тверичане нападают на москвичей, а те яростно отбиваются и сами нападают, потому что это им Орда дала первенство, как тут не взять свое? Они должны быть впереди! Но и жирный кусок хан Улу-Мухаммед не забыл бросить проигравшей стороне – Юрий Дмитриевич получил ярлык на Дмитровское княжение. А Василий Васильевич, получив московский ярлык, обязывался собирать со всех русских княжеств дань и платить Орде ее законный выход.
Разумеется, в лютой ненависти друг к другу возвращались на родную землю дядя и племянник. А тут еще, сразу по приезде, забыв о воле Орды, Василий изгнал из Дмитрова наместника дяди. Отнял у Юрия Дмитриевича подаренный ему ханом город.
Заперев ворота Галича, с этого дня Юрий Дмитриевич придумывал для жадной и коварной Москвы самые лютые кары. Вопрос о том, когда между ними, племянником и дядей, начнется война, был только вопросом времени.
Великому князю Московскому Василию Васильевичу исполнилось восемнадцать лет – самое время под венец. Но повзрослел и возмужал он куда раньше. Впрочем, как и положено принцу. В десять лет он потерял любимого отца, и сразу его с головой окунули в политические интриги, распри, опасные противостояния и схватки, заставили стать подозрительным, озлобленным, живущим с оглядкой на собственную тень; дважды отправляться в Орду за милостью ханов, откуда, еще неизвестно, вернешься живым или нет, научили во всем видеть предательство, люто ненавидеть близкую родню, доказав, что именно она, эта самая близкая родня, и может оказаться главным вражьем корнем.
Но что-то должно было произойти и хорошего в жизнь юноши. Невеста нашлась – загляденье, прекрасная дева, правда, совсем юная, тринадцати лет от роду, да к тому же близкая родственница – Мария Ярославна, внучка Владимира Андреевича Серпуховского Храброго. Ничего, и Евдокии Дмитриевне, невесте Дмитрия Донского, когда их венчали, было тринадцать, а самому Дмитрию – пятнадцать. Так говорили при дворе Васильевом. А тут, внуку великого героя, полные восемнадцать лет. Взрослый муж! Его отец Василий Дмитриевич к этим годам уже и сожженную Москву видел, и в плену татарском жил у Тохтамыша, и в далекой Молдавии обретался, и в Литве влюбиться успел в юную деву, матушку Василия Второго, и вернуться домой под крыло батюшки и власть в руки взять. Что до свадьбы, главное, как опять же судили при московском дворе, два самых сильных дома – первопрестольный и серпуховской – теперича потомство дадут и вместе пойдут рука об руку супротив всех врагов. Новый митрополит Киевский и всея Руси Герасим, то ли по дороге в Константинополь, то ли назад, согласие дал на женитьбу, но сам в Москву пока не торопился – междоусобия княжеские на Руси отвращали его.
Свадьба была назначена на 8 февраля 1433 года. В Кремле зашел разговор о том, как быть с Юрием Дмитриевичем. И разговор серьезный. Не пригласить в дом Юрия означало бы смертельно оскорбить князей Звенигородских и Галичских и прямиком вызвать их уже на войну. Даже при взаимной ненависти этого не хотел никто.
– Матушка, – в запале говорил юный великий князь. – Да будь они прокляты! Сколько крови из нас попили! Из тебя, милая матушка! Сколько унижений я из-за них в Орде вытерпел! И я, и треклятый Всеволож ужами вились, только чтобы обойти Звенигородских! Не хочу звать их! Не буду!
Но мудрая Софья была непреклонна:
– Надо их позвать, Василий, надо. Твой батюшка, покойный мой муж Василий Дмитриевич не одобрил бы нас, если бы мы так поступили с его братом Юрием. Не позвать их – лучше сразу собирать войско и вести его на Галич. Ничего, Василек мой, правители должны быть и терпеливы, и милостивы даже с врагами своими. Была бы честь предложена. Вот если не приедут, тогда и собирай войско прямиком на следующий день после брачной ночи. А коли приедут… Тогда и поглядим на них, что они в себе держат, что у них на уме. По глазам все видно будет. Я, женщина, повидала на своем веку многих государей и полководцев, сама дочь бога войны, по их глазам, Юрьевичей, все увижу.
Приглашение привезли гонцы и в Звенигород, и в отдаленный Галич, где сейчас гнездились ненавистники Москвы – Юрьевичи.
Отец семейства Юрий Дмитриевич, расхворавшийся сердцем, лежа в постели и глотая снадобья, сказал сыновьям:
– Мне отлежаться надо, а вы езжайте. Но во-первых и в десятых помните, кто вы такие. Вы – наследники московского трона. Не Васька юнец-змееныш, а вы! Знаете не хуже меня, что мой отец отписал: коли старший мой сын Василий преставится, то следующий по старшинству занять его место должен. Этот старший – я. Я! – приподнялся он на подушках. – Юрий Дмитриевич! – князь даже закашлялся от гнева и напряжения. – Я должен быть великим московским князем. А вы – мои наследники, и должны унаследовать после меня этот трон. Поэтому смотрите на всех бояр хозяевами – милостиво и грозно одновременно. Придет час, и вы въедете в Кремль на белых лошадях под пурпурно-золотой попоной. По-княжески въедете!
– Пресветлые князья, – из отдаления подал вкрадчивый голос очень знатный вельможа, – простите, что осмелюсь давать вам советы, но эти – необходимы. Если батюшка ваш разрешит мне, конечно.
– Говори, Иван Дмитриевич, – попросил князь Юрий.
Это был все тот же недавний фаворит Москвы, хитрый политикан, а ныне изменник – Иван Всеволож. Когда Василий вернулся из Орды с ярлыком на великое княжение, для чего Всеволож хорошо постарался, тут и открыл боярин свою преданность, истоки ее. Предложил свою дочь в жены молодому великому князю. Но брак такой был бы неравным, и боярину резонно отказали. Софья отказала ему – еще и громы и молнии в наглеца метнула. Не много ли берет на себя боярин? Без него она что ли невесту сыну не отыщет? Осерчал Всеволож и затаился. А потом испарился боярин-временщик, чтобы вскоре оказаться во враждебном лагере – при дворе Юрия Дмитриевича в Галиче. И теперь уже ему давал советы, как быть и что делать, и его сыновьям. Оттого и называли его теперь в Московском Кремле не иначе, как «треклятым змеем». Занедуживший Юрий Дмитриевич ехать не собирался, и здоровый бы не поехал, да еще сказал: «Глаза бы мои их не видели до конца жизни моей!» – и сам не знал, что накаркает себе будущее. Младший сын его Иван Красный тоже был занят своими делами, Москва его не тянула никаким боком. Зато Василий Юрьевич и Дмитрий Юрьевич по прозвищу Шемяка на поездку решились.
– С Васькой, щенком, будьте ласковы, – сказал им Всеволож, – в разговоре глазом не моргните, мол, ста лет жизни ему желаете на княжеском троне, со змеей Софьей тем более. Вот кто вас ненавидит еще пуще Васьки – она-то знает, какая вы угроза для ее дома. И умна Софья Витовтовна, и хитра, и коварна, как и ее отец.
– А не зарежут вас, братцы? – весело спросил молодой Иван Красный, младший из Юрьевичей. – В Московии-то? Не для того ли приглашают? Может, и свадьбы никакой нет, все ради вас придумано? Батюшка, сыновей не жалко в пасть звериною посылать?
– Не гневи Бога, Ванька, словами такими! – осек младшого с постели Юрий Дмитриевич. – Не посмеют они тронуть моих сыновей. Не в Орду, наконец, едете. Но если не хотите – не надо. Никто вас силком не тянет.
– Мы поедем! – за обоих сказал старший Василий Юрьевич. – За девками, дочками княжескими и боярскими поглядим, со всей Руси пожалуют красавицы. А? Не веселье ли?
– Мы поедем, батюшка, и смотреть на всех будем, как ты нам велишь, милостиво и свысока, – заверил его младший Дмитрий. – Как господа Москвы законные.
– Молодцы, – кивнул Юрий Дмитриевич.
– Я тут у тебя, князь, видел пояс один золотой в дорогих каменьях, – вдруг заговорил Всеволож. – Слышал я, история у этого пояса есть. Будто бы когда-то он твоему отцу принадлежал – Дмитрию Ивановичу.
– Есть такой пояс, отцовский, мы его в семье «великокняжеским» зовем, – ответил Юрий Дмитриевич. – Этот пояс привезли из Византии в подарок Дмитрию Константиновичу, моему деду по матушке, от самого греческого императора, так говорили. Был он в качестве приданого Евдокии Дмитриевны, когда мои батюшка и матушка поженились, как подарок от тестя зятю. Знаю, отец его и надевал-то всего несколько раз – на большие праздники – все берег.
– «Великокняжеский», говоришь? – прищурил глаза Всеволож. – Даже императорский? А как он к тебе попал, пресветлый князь, в обход старшего-то, Василия?
– Да так и попал, когда мой старший брат в Орде был, – Юрий взглянул на прислугу, – подушки взбейте! – те выполнили; князь подтянулся и сел на подушках, усмехнулся воспоминаниям. – Отец между нами разницы большой не делал, и на меня, чего греха таить, часто смотрел как на своего преемника. Василий, царство ему небесное, все время под угрозой меча татарского ходил. Вернется, не вернется? Если бы не вражда Тохтамыша и Тимурленга, не беспокойство в Орде, то и не сбежал бы Василий из плена. Вот мне Дмитрий Иванович, которому уже тогда хуже стало, и показал этот пояс. А я попросил одеть его – и он разрешил. Отец завещал пояс Василию, но я так и не вернул его. А потом отца не стало. Так с тех пор пояс и был у меня. Почему не отдал – сам не знаю. Впрочем, – вздохнул он, – знаю. Память об отце и о том, что в иные часы видел он меня своим преемником – великим князем. И я бы ничем не посрамил его, Богом клянусь.
– А хорошо ли его знают при дворе – пояс этот? – спросил боярин Всеволож.
– Иные, кто батюшку помнит, еще как хорошо.
– Стало быть, в самый раз, – довольный княжеским ответом, задумчиво кивнул боярин. – Если, конечно, у твоих сыновей духу на то хватит…
– Что в самый раз? – хмурясь, спросил Юрий Дмитриевич.
Молодые князья тоже вопросительно посмотрели на боярина – о них говорили, о смелости их.
– Пощечину Москве влепить, – усмехнулся Всеволож. – Затрещину.
– Затрещину? – переспросил Юрий Дмитриевич.
– Точно. Пусть твой старший сын Василий, – Всеволож поклонился молодому князю, – и оденет этот пояс на свадьбу великого князя Василия Васильевича. Все, кто увидит, сразу поймет: вот кто должен быть великим князем! И другим расскажет, а те – остальным. Так и пойдет молва по Москве, полетит: мол, пояс великого князя Дмитрия Донского на Юрьевичах, истинных наследниках, как тому на небесах написано было!
– А что – хорошо! – кивнул Василий Юрьевич.
Молодой Иван Красный усмехнулся:
– А не боишься, что за пояс и впрямь зарезать могут? Теперь без шуток, братец?
– Я ничего не боюсь, – ответил Василий.
– И я не боюсь, – вторил ему Дмитрий Шемяка. – Я и сам могу одеть его.
– Нет уж – я одену, – твердо сказал старший брат.
– Уверены? – переспросил Юрий Дмитриевич.
– Уверены, – сказали братья.
– Отвагой в отца пошли, – довольный опасной шуткой, унизительной для Софьи и ее «щенка», кивнул Всеволож.
– Что ж, добро, – усмехнулся с постели Юрий Дмитриевич. – Эй, люди, вина принесите – выпьем за будущую свадьбу моего племянника-щенка! Будь он неладен со своей матерью вместе. Если бы не она, чертова литовка, и не митрополит Фотий, я бы уже восемь лет сидел в Кремле Московском и правил бы Русью. – Им спешно налили в кубки вино. – А вы бы, дети мои, за троном бы моим стояли и ждали бы своей очереди править. А не в Галиче, как изгои, отсиживались!
К началу февраля в Москву потянулись целые караваны гостей со всех княжеств. Прибыли за неделю до праздника Василий Юрьевич и Дмитрий Юрьевич. Пожаловали во главе большого отряда. Разместиться было где – еще Дмитрий Донской оставил немало московской земли своим детям. Старший его сын Василий по завещанию владел только третью Москвы. Еще треть принадлежала князьям Серпуховским. Никто не должен был остаться в обиде из гнезда Ивана Калиты.
В первый же день Василий и Дмитрий пришли и поклонились – Софье и великому князю. Взаимная ненависть, как быстрая хворь, временно испарилась. Не из душ, конечно, сердца пылали мщением, а с лиц и уст. Два молодых князя были учтивы, улыбались хозяевам Кремля, говорили льстивые речи. Иногда чересчур льстивые. Если кто мало что и понимал в этой придворной лжи, так это тринадцатилетняя Мария, невеста-цветочек в богатом золотом сарафане и таком же кокошнике, усыпанном драгоценными каменьями. Только хлопала глазами и смущенно улыбалась – столько свалилось на бедняжку, а ей бы пока в куклы играть.
– Краса-невеста, – в пояс поклонился ей Василий Юрьевич.
– Завидуем мы великому князю, – вторил ему Дмитрий Юрьевич. – Где бы нам таких суженых найти.
Девочка так покраснела, что никаких румян уже было не надо.
Поклонились звенигородцы, испили по кубку вина и удалились до самого праздника. Юный Василий Васильевич метал глазами молнии и шипел им вслед: «Чтоб вас дьявол взял!» И так сейчас думали многие. Все знали – притворство тут одно. «Две змеи звенигородские!» – цедила сквозь зубы Софья Витовтовна вслед князьям-молодцам. Но и те, когда вышли из палат на морозный воздух, выдохнули: «Проклятущая семейка! Дух сперт в Кремле от ехидны Софьи! Гадюка литовская! И выкормыш ее – проклятый волчонок…»
Всю эту неделю братья звенигородцы-галичане пировали в своих теремах, и утром, в торжественный день, въезжали в Москву задорными и веселыми.
В день бракосочетания шел долгий молебен, затем венчание, а потом за дудки и пищалки взялись скоморохи. Валялись в снегу, кубарем катались, подняли такой шум, что все птицы взмыли над Кремлем и, боясь опуститься, устроили на небе свой галдеж и потеху.
Свадебный пир княгиня-мать Софья Витовтовна устроила воистину на весь мир. Все русские князья прибыли; даже те, кто давно «неровно» дышал к Москве и держал по ее душу нож за пазухой, забыли о разногласиях. Много было нижегородцев и суздальцев, хотелось им или нет, но теперь они под Москвой ходили. И татары из Орды были – понаблюдать, каким князьком подрастает наследник Василий, и литовцы прибыли, кто был верен Витовту. Даже бояре новгородские подтянулись в небольшом количестве. Конечно, была бы их воля, провалилась бы Москва на месте, но коли этому не бывать так скоро, можно и выпить за великого князя и его жену.
Звенигородцы-галичане, старший Василий и младший Дмитрий, разодетые в роскошные византийские кафтаны-далматики и выглядевшие так, словно это они виновники торжества, на пиру вели себя очень смело. После всех раздоров и стычек, жалоб друг на друга в Орде, в первопрестольном Кремле на них смотрели косо, но два молодых князя и бровью не вели. Они вельможи самой высокой крови и ничем не уступали великому князю, были такими же внуками Дмитрия Донского. Тем более, что в душе себя первыми считали. По завещанию!
Пожилой боярин Иван Федорович Кошкин, приближенный еще покойного великого князя Василия Дмитриевича, хорошо знавший его отца Дмитрия Ивановича, то и дело присматривался к Василию Юрьевичу Звенигородскому. А именно – к его поясу. Пока все пили да ели, и зал гудел на все голоса, Иван Федорович поймал взгляд бойкого сына, присосавшегося к кубку с вином, и кивнул ему, мол: иди-ка сюда, шельмец.
И когда тот подошел, утираясь рукавом, боярин сказал:
– Вишь, Захарка, какой пояс на Василии Звенигородском?
– Золотой с каменьями, – послушно ответил сын. – Красивый пояс. Мне бы такой!
– Ага, щас! Это пояс Дмитрия Ивановича Донского. Знаю, что Софья Витовтовна искала его, да не нашла. Дорогущий, но это не главное. Это императорский пояс – его из самого Царьграда привезли. И цена его не золотой монетой исчисляется, а смыслом великим. Кто его носит, тот и есть истинный владыка – может, царь, может, король, а может, и великий князь. Стало быть Юрий Дмитриевич прикарманил его у отца, когда тот помирал, царствие ему небесное, – перекрестился Кошкин-старший. – Поди скажи великой княгине, что нашлась великокняжья пропажа. Только аккуратно скажи, чтобы не вспыхнула она. У Софьи, матушки нашей, характер. Поясок-то Дмитриев не на ком-нибудь, а на дородном теле Васьки Звенигородского, а это плохо. Ступай, пусть сама поглядит.
– Сделаю, батюшка, – охотно кивнул Захарий.
И пошел пробираться через толпу гостей, что то и дело вставали из-за стола, лобызались, тискали друг друга в дружеских объятиях. Но пробился все-таки, поклонился, глазами привлек внимание, нагнулся и стал шептать что-то на ухо. Иван Федорович Кошкин, следивший за ними, едва не поперхнулся куском осетра, когда увидел, как перекосило лицо шестидесятитрехлетней княгини-матери Софьи Витовтовны – гневом, злобой, ненавистью. Захарий сам отпрянул от нее, едва не опрокинулся назад. Она же рывком встала и принялась искать глазами того, на кого ей только что указал молодой боярин.
– Да вон, вон! – прошипел у нее за спиной Захарий Кошкин. – Как раз сейчас поясок-то и виден!
Да, и она увидела золотой пояс на красном парчовом кафтане Василия Звенигородского. Сверкал он и широкой золотой пряжкой, и алмазами, и рубинами, и другими самоцветами. Красив был византийский пояс! Императорский поясок!
Как завороженная, Софья Витовтовна двинулась к Василию Юрьевичу. Она раздвигала людей руками в перстнях, кто пил и балаболил, размахивал руками, а кто видел ее – тот первым сразу отступал перед великой княгиней-матерью. Так она и дошла до Василия, который высокопарно рассказывал что-то боярам из истории своего великого деда. На Софью поначалу и не обратили внимания – просто не заметили. Она же обхватила сзади руками молодого княжича, вцепилась в него, и когда тот обернулся и воскликнул: «Матушка Софья?! Чего это вы удумали?» – она только и сказала ему тихонько: «Ах, Васенька, сейчас ты у меня попляшешь!»
И, ловкими пальцами расстегнув пряжку, сорвала с него пояс Дмитрия Донского. А сорвав, отступила так, чтобы тот не успел и не смог до нее дотянуться.
– Вор! – вскинув руку вверх с поясом, что есть силы вскричала Софья. – Воры вы, князья Звенигородские и Галицкие! Подлые воры! – Тут и музыка стихла, и гусли, дуделки и сопелки умолкли, и гул голосов быстро стал спадать. – Смотрите! Все смотрите! – на всю трапезную залу вскричала великая княгиня. – Это пояс тестя моего – Дмитрия Ивановича Донского! И принадлежать он должен был моему мужу, Василию Дмитриевичу, да украли его! Увели! Они увели, – она указала свободной рукой на бледного и мигом протрезвевшего Василия. – Они – Звенигородские! Тати! Присвоили императорский пояс! Им бы только воровать – хоть престол великокняжеский, хоть пояс императора! В темницу вас и вашего отца посадить надобно было бы!
В зале, где пировали человек двести, стояло уже гробовое молчание. Потом встал молодой великий князь Василий Васильевич, да так, словно хотел крикнуть немедленно: «Стража, взять их!» Да молчал. За ним поднялись или вскочили и многие другие князья и бояре. Насторожилась охрана. Кто-то положил руку на меч. Перешептывались, и все слышнее. «Пояс! Пояс!» – неслось по залу. А иные из высоких гостей, кто постарше, уже говорили в голос: «Он это, пояс князя Дмитрия Донского! Помним мы его! Подарок Дмитрия Константиновича Суздальско-Нижегородского к свадьбе…»
– Змея, – негромко твердил сквозь зубы Василий Юрьевич в адрес Софьи. – Змея подколодная…
– Чего шипишь, гаденыш?! – вопросила княгиня Софья и потрясла поясом над головой. – Отобрать хочешь?! Так иди, возьми! Или испугался, тать?!
К старшему брату незаметно пробился младший – Дмитрий Шемяка.
– Уходим, Василий, – тихонько сказал он. – А то порвут нас на части. Плюнь на пояс – его уже не вернуть. Теперь не вернуть. А вот мы вернемся – с мечами вернемся, – очень тихо увещевал он. – А теперь уходим, Вася, уходим!
И Василий понял: младший прав, пора уносить ноги. Раздвигая гостей локтями, они вместе двинулись к выходу. За ними поспешили и несколько бояр их двора. Никто не остановил Юрьевичей, да и зачем? Их опозорили на веки вечные, пояс отобрали. Что еще? Только следили за ними, пока два княжича и люди их дома не вышли из пиршественной залы. Все держали руки на эфесах мечей.
– Нет погони? – уже на темной лестнице терема, где только горели факела и торопливые тени метались по стенам, спросил Василий.
– Кажись, нет, – то и дело оглядываясь, ответил Дмитрий. – Сейчас в шубы, на лошадей – и прочь отсюда.
Охрана недоуменно смотрела, как убегали из великокняжеского терема гости. Кто это? Звенигородцы! Ну и ладно, пусть бегут!
Еще через десять минут отряд в несколько десятков человек галопом проскакал к воротам Кремля и вырвался на волю.
– Свободны! – завопил что есть мочи Василий, хватая ртом морозный февральский воздух. – Вернемся, Митя, еще как вернемся!
– Вернемся, Васька! – горланил тот. – Крепко вернемся!
А в пиршественной зале Кремля сейчас никому кусок в глотку не лез. Иные гости тоже поспешили на выход. Кто больным сказался, кто еще что-то придумал. Теперь уже никто не сомневался, что между Москвой и Галичем – война. И теперь не на жизнь, а на смерть. Прятал глаза в расписную миску бледный как смерть боярин Иван Федорович Кошкин, бездумно накладывал в рот квашеную капусту. А рядом дрожал как осиновый лист его сын Захарий. «Ой, тятенька, как нескладно-то вышло! Ой, кажись, лихо мы разбудили!» – «Молчи, дурак, молчи, – отвечал ему отец, – авось пронесет, и забудут про нас. Ты, во-первы́х, сам забудь про этот пояс проклятый, а там сладится…»
По дороге на северо-восток отряд князей Юрьевичей изгоном взял Ярославль и дерзко ограбил его. Ярославские князья, дружественные Москве, как раз были сейчас на свадьбе с лучшей дружиной. Незнакомцам сдуру открыли ворота – приняли за своих. А те с мечами и в город. Летописец так и записал: «По дороге казну всех ярославских князей разграбили». И дальше без остановки понеслись на Галич. Когда еще дойдет слух об этом набеге!
Через пару дней отряд Юрьевичей влетел в ворота хорошо укрепленного Галича. И тотчас два сына взбежали по лестнице в покои отца и бухнулись перед ним на колени. «Обидели нас, тятя! Смертельно обидели! Поизмывались над нами! Едва не убили! И обокрали! Софья, змеюка, забрала пояс дедовский!» – вот что говорили они о проклятой Москве и ее князьях отцу. А тот, положив руку на сердце, только скрипел зубами и повторял: «Отомстим, дети мои! Отомстим подлецам!»
И потирал руки боярин-временщик Всеволож: теперь и он отомстит – и великой княгине Софье, и ее сыну, которого видел в зятьях своих, а себя на вершине мира. Сам на вершину не забрался, так других сбросит в самый ад, даже если и самому придется рухнуть туда. Но так и случится – попадется он молодому великому князю Василию Васильевичу со всеми своими грехами, и тот в запале прикажет ослепить предателя, а имения его и богатства забрать в казну.
С проклятого византийского пояса все и началось для тогдашней Руси. Беды и горе. Разруха и обнищание. Голод, болезни и мор. В 1433 году, со свадьбы великого князя Василия, начиналась великая гражданская война русского Средневековья. Знал бы Дмитрий Донской, в каких волков по отношению друг к другу превратятся его потомки, не поверил бы. Казнил бы того, кто принес бы ему такую черную весть.
Битв, больших и малых, будет не счесть в ту пору. Татары станут удивляться, как режут друг друга русичи. Литовцы дивиться будут, что и без них кровь рекой льется по соседней земле. И всякий иноземец на русской беде свою игру сыграет. Юрий Дмитриевич не вынесет этой беды – скончается от сердца уже скоро, в 1434 году.
Ему унаследует Василий Юрьевич.
Во время войны попадет он в плен к племяннику – Василию Васильевичу. Нет хуже врага, чем отщепенец в своем лагере. Особенно в родовом. Выжгут один глаз Василию Юрьевичу. И будет он с тех пор зваться Василием Косым. А потом в плен к Юрьевичам попадет великий князь Василий Васильевич – ему выжгут оба глаза. И войдет он в историю как московский великий князь Василий Темный. И Софья Витовтовна окажется на старости лет в плену у Юрьевичей. Но те отпустят старуху.
Юрьевичи въедут еще в Москву, станут великими князьями, сбудется их желание, но ненадолго. Не примут их москвитяне, скажут: «Не хотим звенигородцев-галичан! Не хотим Ваську да Митьку! Нам своего Василия Васильевича, хоть и Темного, подавай!»
Гражданская война на Руси продлится долгих двадцать пять лет, унесет множество народа с обеих сторон, озлобит русичей, ослабит все княжества и сделает Русь легкой мишенью для иноземцев.
Иногда враги – московиты и галичане – будут мириться и даже совместно действовать против общих врагов, но только для того, чтобы на новом витке истории вступать друг с другом в еще более кровавые схватки.
В конце концов победит Москва. Попав в плен, Василий Косой скончается в заточении в первопрестольной. Постаревший Дмитрий Шемяка позже ударится в бега, до Новгорода, но настигнет его гнев и месть московского государя. Ослепленный Василий Васильевич, которому будет уже за сорок лет, прикажет отравить родственника-смутьяна.
А вот сын Василия Васильевича – Иван Васильевич Третий, войдет в историю как великий собиратель земель русских. Это он создаст государственным умом, твердой волей и беспощадным норовом воистину могучее государство. Женившись на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора, он первым будет ставить на документах, пока еще скромно, подпись «царь» и выпустит знаменитый «Судебник». Это Иван Третий в ходе затяжной московско-новгородской войны страшно побьет противника на речке Шелони, а позже покорит древний Новгород, уничтожив боярскую республику, и увезет вечевой колокол в Москву.
Наконец, это он, Иван Третий, в 1480 году будет стоять на речке Угре против татар Большой орды хана Ахмата, на той самой реке, где когда-то стояли друг против друга великий князь Московский Василий Дмитриевич, его, Ивана, дед, против литовского великого князя Витовта, его прадеда.
И вновь на заколдованной речке Угре битвы не случится – проклятые татары уйдут восвояси в свои прикаспийские степи. И с этого года Русь перестанет платить дань Орде, которая к тому времени уже распадется на ряд отдельных государств.
И не за горой будет шестнадцатый век от Рождества Христова, когда Русь станет стряхивать с себя одно ханство за другим – Астраханское, Казанское, Сибирское, Ногайскую орду – и безжалостно добивать азиатского дракона. Но это уже совсем другая история…
Седой летописец-монах смотрел на чудесную икону. Многие приходили в Лавру подивиться на нее. Покрылась за эти годы она сетью морщин, лак потрескался, но оттого стала еще прекраснее. Три ангела сидят за столом у жертвенной чаши. Во всем царит божественное умиротворение. Такое может быть только в раю, но эти ангелы на земле. Они принесли то, что человек так хотел испокон веку – покоя и единения с Богом. Позади ангелов – дом из белого камня, гора и крепкое зеленое дерево с узловатыми ветвями…
Почти двадцать лет назад он впервые увидел эту икону – она как раз была в работе. Художник только-только взялся как следует писать ее по своему подмалевку. Его работа чем-то напоминала горячую молитву. Впрочем, так оно и было.
«Это Троица?» – спросил тогда летописец-монах у художника.
Длинноволосый, худой, с впалыми щеками от аскетического образа жизни, сам похожий более на монаха, чем на живописца, художник прибыл из Владимира. С утра до ночи он трудился в Лавре. Говорили – большой мастер.
«Да, святой отец, – ответил богомаз. – Отец, Сын и Святой Дух».
«А что это за дом слева, за крыльями Ангела?»
«Может быть, это дом пророка Авраама, – ответил художник. – А может быть, это вечный дом, который строит Господь на земле для всех живущих…»
Летописец улыбнулся этой мысли.
«А гора за правым Ангелом? Синай? Или Фавор? Или гора Елеонская?»
Теперь улыбнулся художник – он был доволен вопросом.
«А ты мудр – это все три названные горы сразу. На Синае Моисей получил скрижали Завета. На Фаворе случилось преображение Господнее. Вознесение – на горе Елеонской. Ведь любая гора – лучшее место для пророка. Она – это стремление к высоте и Богу».
«Стало быть, дерево в середине, над средним Ангелом, это дуб Мамврийский?»
«Именно так. «И явился ему Господь у дубравы Мамре, когда он сидел при входе в шатер во время зноя дневного», – процитировал художник Писание.
«Господь явился Аврааму в образе трех путников. Так это они? Те самые путники?.. Эти ангелы?..»
«Да, святой отец. Он возвел очи свои и взглянул, и вот, три мужа стоят против него. Увидев, он побежал навстречу им от входа в шатер и поклонился до земли». Авраам сказал им: «Отдохните под этим деревом, а я принесу хлеба…»
«И вы подкрепите сердца ваши…» – договорил за него летописец.
«Все так. Вот и я хочу, святой отец, чтобы перед этой иконой каждый смертный почувствовал себя Авраамом, – художник наносил кистью тонкие мазки на небесно-синем плаще среднего Ангела – Отца Небесного. – Богом избранным человеком ощутил себя, Его сыном возлюбленным, который сможет найти утешение в истинной вере».
«Так и будет», – ответил монах-летописец. – Как зовут тебя?»
«Андрей Рублев, Иванов сын», – просто ответил тот.
«Я буду заходить к тебе, если ты не против, – сказал летописец. – Посмотрел на твою икону – и сердцем ожил…»
«Заходи, святой отец, – весь погруженный в работу, откликнулся тот. – Когда захочешь. Меня тут молодые иноки все время донимают – то расскажи им да это. Но если кому-то чуток света перепадет от моей иконы, я счастлив буду и буду знать, что не просто так прожил свою жизнь».
Старик-летописец улыбнулся этому воспоминанию и, опираясь на посох, двинулся к дверям. Вскоре он вышел из Лавры, а потом и за ворота ее, потому что ждал таких гостей, которых в мужской монастырь никак бы не впустили. Вчера весточку в монастырь доставили – встречай, мол, завтра к заходу солнца.
И едва вышел на дорогу, оставив за спиной утопающий в летней зелени монастырь Сергия Радонежского, его церкви и жилые палаты, то сразу увидел их. Трех всадников. Под теплым июньским солнцем.
Разглядев старика с посохом, идущего от Лавры, все трое пришпорили коней.
И вот уже они остановились перед ним. Кряжистый старик, похожий на старого медведя, был в середине; сутулый, в красном кафтане, с окладистой седой бородой и при мече. Он посмеивался. «Этого и в гроб с оружием положат», – с улыбкой подумал летописец. Старика сопровождали молодой мужчина и девушка. Она – темноволосая, смуглая, с чуть раскосыми глазами, в вышивной ермолке, с луком за спиной и кинжалом у пояса. У седла – несколько куропаток и заяц. Охотница! Молодой мужчина – русоволосый и улыбчивый, тоже при мече и кинжале. Все как и положено воинам.
Девушка, едва подъехав, спрыгнула с коня, бросилась к старику, крепко обняла:
– Деда! – расцеловала его. – Милый мой! Год же не виделись!
Уже со слезами на глазах, он взял ее за плечи, прижал нежно и горячо, отстранил, оглядел с восхищением.
– Краса моя, Машенька! Ой, краса! И грозная какая!
– Да какая всегда, – засмущалась та.
Уже спрыгнул с коня молодой воин и, дождавшись очереди, тоже обнял старика:
– Дедушка, дорогой, – троекратно поцеловал он летописца. – Вижу, жив и здоров. Как же рад видеть тебя…
– Здравствуй, Иван, – весело сказал монах-летописец, – хорош! Воин! – и перевел хитрый взгляд на мощного старика: – Ну, а ты, великий богатырь? Сходить с коня будешь? Или так в седле и останешься?
Кряжистый старик на рыжем скакуне покачал головой:
– Да слезу, слезу, не думай… Тяжеловато садился, но сумею…
Похлопав коня по шее, мол, тихо стой, не рыпайся, он аккуратно спешился.
– Спина только ноет, как деревянная, а так я молодец молодцом. Хоть завтра в бой пойду. Или с девками в баню!
Они обнялись с монахом-летописцем.
– Здравствуй, Добрыня Никитич, как же рад видеть тебя…
Летописцу исполнилось шестьдесят пять, старому воину – восемьдесят. Но он и впрямь, если забыть о хворой спине, держался молодцом.
– А как я-то рад, Митька, – усмехнулся старик. – Прости: святой отец! Вывезли меня из имения моего внуки твои, выманили, спасибо им.
– А свои-то внуки, Добрыня, есть у тебя? Девок-то у греховодника прорва была.
– Ты чего при юных-то, а? – с укором кивнул он на Ивана и Марию, которые глаза долу опустили, но едва сдерживали смех. – А еще чернец!
Все были наслышаны о богатыре Добрыне Никитиче. Молва о нем далеко расплескалась, никаких берегов не хватит.
– Я хоть и чернец, но в доброй памяти, – ответствовал летописец. – Ну да ладно, богатырь, пристыдил!
– Мои внуки, точно зайцы, по всей Руси бегают, и несть им числа, – со знанием дела заметил Добрыня. – И у татарвы, и у молдаван, и в Литве тоже – прыг-скок. Так-то. Ну а чтобы тебе спокойнее было, скажу: живут у меня в имении десятка полтора внучат, только по именем я их запомнить уже не возьмусь. Разве что первую пятерку, кто постарше. Так что, Митька, можешь скалиться, если хочешь, но оставил я потомство на белом свете.
– И то хорошо, – рассмеялся летописец. – Будет кому Русь защищать. С гостинцами, как я погляжу? – взглянул он на поклажу.
– Ну так? В седельных сумках у нас и вино и снедь. Так что попируем на пригорке, да? Позволит ради такого случая тебе Господь Бог побаловаться немного?
– Ради такого случая позволит, – кивнул монах-летописец.
Добрыня кивнул:
– Василия Дмитриевича, великого князя, помянем. Десять лет, как его нет. И всех остальных, кто был нам люб и дорог.
– Обязательно помянем, – согласился летописец. – Идемте, есть тут хороший пригорок, недалеко, я там частенько сиживаю, когда думу думаю и былое вспоминаю. Там вяз особенный, так похожий на дерево Авраама.
И они двинулись, ведя лошадей, вправо от дороги, по высокой зеленой траве.
– Что нынче в Божьем мире-то происходит? – спросил летописец. – До нас только слухи доходят. И всяк на свой лад доносит.
– Да что происходит, – вздохнул Добрыня Никитич. – Великий князь Василий Васильевич с князем Василием Юрьевичем уже два года дерут друга, как разбешенные коты. То Васька Галицкий Москву возьмет, то его из Москвы выбьют, то он в Вологду убежит и оттуда с новыми ратями явится и вновь по лбу получит. Уже два года эта чехарда тянется с того дня, как наша великая княгиня пояс Дмитрия Ивановича с Васьки сорвала. Не видел я этого – и слава Богу. – Добрыня мрачно усмехнулся: – Василия Васильевича вконец озлобили. А всего двадцать годков ему! Говорят, норовом переменился совсем. Только о мести и крови мечтает. А такой смирный мальчишка при отце-то рос. Тихий. И ни конца этому не видно ни края.
– Об этом мне еще только предстоит написать, – кивнул монах-летописец. – Больно будет, но куда деваться.
– В прежние бы времена и мы не упустили случая вмешаться, а, святой отец?
– Именно – в прежние. Дай Бог, теперь и без нас разберутся.
– А как Ванька на тебя-то похож, – сменил тему старик богатырь. – Все дивлюсь: как две капли воды. Ну, когда ты молод и красив еще был, пока на старую седобородую кочерыгу не стал похож.
И вновь все засмеялись – остер был Добрыня Никитич на язык.
– А Мария на бабушку похожа, – кивнул на внучку летописец.
– Ее кровь, степная, – согласился Добрыня. – Тоже смотрю и дивлюсь. А как бьет из лука-то! Сам видел: белку в глаз со ста шагов.
– Да, это кровь, – кивнул монах-летописец.
Внучка оглянулась на деда – смуглая, тонкая и сильная. Улыбчивая. А как сверкали яхонтами черные раскосые глаза! Сколько раз, когда она подрастала, он называл ее другим именем. С языка срывалось. И часть крови и сердца взяла внучка от бабушки, и часть ее души. И назвали ее в честь бабушки, которая в те же семнадцать лет получила при крещении в далекой Литве второе имя.
– Что, деда, так смотришь? – весело хмурясь, спросила она.
– Хочу и смотрю, милая.
– Ладно, – опустила Мария глаза.
– «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь», – нараспев произнес летописец. – «Она пламени сильнее, и стрелы ее огненные. Никакие воды не потушат любви и реки не зальют ее. И если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением».
– «Песнь песней царя Соломона», – сказал начитанный Иван. – Верно, дедушка?
– Верно, милый, верно… Машенька?
– Да, деда?
– Смотрю я на тебя так внимательно, потому что жизнь ты моя. Потому что насмотреться не могу. И я смотрю на тебя, и Господь смотрит, и бабушка твоя смотрит с небес – только смотрит она на тебя, милая, а ждет меня. Давно ждет.
– И печально и радостно от слов твоих, дедушка, – сказала лучница. – Но больше печально.
– Знаю, внучка, знаю…
Солнце медленно катилось в зеленому косогору и тесным изумрудным лесам за ним. Подступала долгожданная прохлада. А впереди, видный как на ладони, уже дожидался низкий вяз с узловатыми ветвями, так похожий на легендарный Мамврийский дуб, под которым пророк услышал слова Создателя мира, Отца своего Небесного…