«Ты наш подданный, великий князь Московский, мы отвечаем за тебя, и мы видим, как Литва оскорбила тебя своим недавним нашествием. Оттого идет Царь Булат с Великою Ордою наказать литовского врага за все обиды, нанесенные и Руси, и еще прежде Орде, когда Литва дала приют нашему врагу изменнику Тохтамышу, проклятому всеми во веки веков, и с ним вторглась на наши земли…»
Этот свиток читал великому князю лично Добрыня Никитич, перехватив его у гонца. И вдруг прервался. Глядя на строки, Добрыня качал головой, улыбаясь в побитую серебром широкую бороду и усы.
– Чего замолчал?
– А дальше-то – песня, великий князь. Только бубенцов, дуделок и сопелок не хватает.
– Ну, читай.
– Читаю: «Спеши, великий князь, изъявить Царю благодарность, если не лично, то пришли хотя бы сына, или брата, или вельможу какого, уважаемого тобою».
– Это все?
– Ага.
Теперь головой покачал Василий:
– Ну что, Добрыня, поедешь в нехристям? Как более других уважаемый мною вельможа?
– Поищи другого дурака, великий князь. Вон, от боярина Юрия ни слуха ни духа. Так и пропал в Орде.
В Орду был отправлен послом боярин Юрий с большим отрядом, на разведку в том числе, но татары, как видно, задержали всех московитов.
– То-то и оно, что молчок, – кивнул Василий. – Жив, нет.
– Вина выпьем? За всех страстотерпцев, от агарян хлебнувших?
– Выпьем, дружище.
Молодец в расшитой рубахе, стоявший в отдалении, наполнил князю и воеводе кубки. Они выпили до дна за упокой всех мучеников, сгинувших в Орде, закусили преломленным на двоих кренделем, попросили налить еще. И вновь отпили, но теперь уже за здоровье тех, кто сейчас томился в неволе.
– Грамота – не шутка, – утирая усы широченной ладонью, сказал Добрыня. – Юрия томить будут столько, сколько им вздумается. Только бы не зарезали. Хорошо еще, Кречет успел своего человека с дурными новостями отправить – предупредить.
– Спасибо Афанасию Даниловичу – воистину кречет, – кивнул Василий.
Человек от Кречета прилетел в Москву в один день с ордынским послом, и теперь было над чем поразмыслить.
– Арьергард Едигея только собирается, – мрачно изрек Добрыня, – авангард уже по дорогам летит. Так изгоном берут чужие земли. Что на это скажешь, великий князь?
Поговорить было о чем. В Орде произошло опасное движение – Едигей стал собирать огромную армию. Везде и всем рассказал, что собирается воевать с недавним обидчиком Витовтом, на которого он якобы осерчал. Да только что ему на Витовта было обижаться? Это он, Едигей, десять лет назад побил Витовта на Ворскле, да страшно побил, а Тимур-Кутлуг гнал литовца до стен Киева. Это Витовту в пору было со злобы ложки серебряные гнуть и рукава кафтана рвать зубами.
Армия Едигея уже двигалась по старой Рязанской дороге, которая прямиком вела из Орды на Москву. Темник Едигей подбирал по пути все новые отряды. Там – тысячу, тут – две. А вот куда шел лукавый старый полководец? Вопрос. Точно ли на Литву? Мог он свернуть на запад где-нибудь под Ельцом? Конечно, мог, до поры до времени дорога-то была одна; мог и чуть подальше повернуть, под Козельском, к примеру, и сразу на Смоленск, а там прямиком на Литву.
А мог и по прямой пойти старый дьявол. Чего бы ему тогда сам великий князь в гости понадобился? Или брат великого князя – в заложники, или вельможа какой? Темнил Едигей.
– А сам что скажешь, Добрыня? – спросил Василий.
Было заметно – в легком смятении великий князь. Только что от нашествия Витовта избавились – спасли Русь от разорения и погрома. И вдруг снова здорово – бешеная и жадная татарва как с цепи сорвалась.
– Скажу, что хитрее и опаснее Едигея никого не сыскать на белом свете, – отпивая вина, молвил богатырь. – Он тестя твоего, великого хитреца, зверюгу лесную, как мальчишку вокруг пальца обвел. И побил его, как пса нерадивого. И нас обведет, коли захочет. С него станется.
– Вот и я так думаю, – сделав глоток из кубка, кивнул Василий.
Темник Едигей и впрямь, как прежде темник Мамай, показал и волчью пасть истинного вожака стаи, и мертвую звериную хватку неутомимого бойца. Он полностью завладел Ордой и держал ее в кулаке. Молодой хан Тимур-Кутлуг, с которым они вместе разбили Витовта и Тохтамыша на Ворскле, сразу после этой битвы решил поднять голову – хан он или не хан? Чингизид или нет? Да еще в такой славе победителя! Зачем ему нужен какой-то темник-соправитель? И зря это сделал – не дальновидным оказался молодой хан. Едигей приказал зарезать Тимур-Кутлуга и в том же 1399 году посадил на трон его младшего брата – Шадибека. Это они, Едигей и Шадибек, боролись на дальних рубежах Тюменского юрта с бежавшим туда неугомонным Тохтамышем, ставшим хозяином Сибирской орды. После ряда поражений уже постаревший Тохтамыш слезно умолял своего названого отца Амира Тимура, которого предавал бессчетное количество раз, помочь ему. Тимур обещал, когда вернется из Китая, вернуть Тохтамышу вожделенный Дешт-и-Кипчак, и непременно помог бы, но умер еще по дороге на восток. Эта весть стала приговором для Тохтамыша. Он ушел еще дальше в сибирские степи, но и там в 1406 году его нашли люди Едигея и Шадибека – и зарезали измученного старого беглеца. Так закончил свою жизнь невероятный везунчик Тохтамыш, жестокий и бесчестный хан, ради собственной выгоды предававший всех и вся на каждом шагу, бездумно проливший на земле реки крови. Повзрослев и набравшись силы, Шадибек тоже решил править единолично, как и его старший брат, без выскочки-темника Едигея, но головы не лишился – только трона. За ним тоже пришли наемные убийцы, но он вовремя убежал от гнева темника в Дербент, к Ширваншахам, где в гордыне выпускал монеты со своим ликом и до конца жизни считал себя законными правителем Золотой Орды. Первое время Едигей еще требовал у кавказских князей выдать ему беглого хана, а потом плюнул. Тем более, что на трон Орды нашелся новый законный кукольный хан – старший сын бежавшего Шадибека – послушный Пулад, или Булат Салтан, как его звали русичи, с радостью занявший отцовское место и давший слово Едигею быть во всем ему покорным. Наконец, лучше пить вино, резвиться с наложницами и в ус не дуть, чем сдохнуть с ножом в боку. Утвердив марионетку на троне, Едигей резонно решил, что пора действовать. Он старел, а завоевать хотелось полмира как минимум.
И теперь он шел, ежедневно прирастая войском, по старой Рязанской дороге из Орды ровнехонько на север…
Василий Дмитриевич хлопнул руками в перстнях по рукоятям кресла-трона.
– Скоро Владимир Андреевич Храбрый пожалует, братья мои и другие князья и воеводы, вот и поговорим. Нам не дни – часы считать надобно. И вот что, Добрыня, пусть наши разведчики не выпускают из вида не только авангарда Едигея, но и основные его силы. – Василий Дмитриевич разочарованно вздохнул: – Говорили мне осторожные наши бояре: плати в Орду выход, великий князь, как и прежде мы делали. Забудь о гордыне. Едигей теперь в силе – и после Ворсклы, где он крови напился, новую жертву искать будет. Любую причину найдет. – Василий посмотрел на друга и вельможу. – Неужели так? Неужели прав я? И ко мне решил пожаловать старый ордынский черт? Его адская татарва прямо сейчас, пока мы говорим с тобой, идет по нашим русским дорогам. Добрыня?
– Сам же сказал: ближайшие часы все и решат, – кивнул Добрыня Никитич. – Подождем.
Тоска подступала к горлу Василия, круто накатывала. Батюшки не было давным-давно на белом свете. Год назад упокоилась с миром матушка Евдокия Дмитриевна, незадолго до того приняв постриг и удалившись в монастырь под именем Евфросинии. Решила, что мирская жизнь ее окончена. Великая была государыня. Достойная супруга своего мужа. Но как же не хватало сыну родной матушки! Мудрых советов и теплоты ее рук. Молитв за него, дорогого Василия, помощи ее духовной. Не было великих людей и советчиков – Сергия Радонежского и митрополита Киприана. А ведь в их лице какую помощь ему Господь дал! Рыдать хотелось от одиночества и предчувствия близкой черной беды. Спасибо судьбе, Добрыню Никитича, верного друга и мудрого советчика, она подле трона великокняжеского оставила. И любезных сердцу Митьку с Амирой. Великая подмога.
Владимир Андреевич Серпуховской по прозвищу Храбрый прибыл первым – он немного постарел за эти годы, седина обильно побила его шевелюру. Пятьдесят шесть лет ему исполнилось, но крепок он был и телом и духом. С ним прибыли и многочисленные бояре его двора. За Серпуховским пожаловали родные братья Василия Дмитриевича – двадцатишестилетний Андрей Дмитриевич, князь Можайский, и двадцатитрехлетний Петр Дмитриевич, князь Дмитровский и Углицкий. И скоро посольская зала Кремля была заполнена на две трети – гудела доброй сотней встревоженных голосов. Еще ничего не успели обсудить, как сюда же ворвался запыхавшийся гонец, перед которым торопливо расступились.
Он вылетел к самому княжескому трону, поклонился в пояс, но все еще не мог выдохнуть как следует. Бледный, измученный дорогой, бешеной скачкой, вот-вот и рухнет без сил. Даже за грудь держался, чтобы сердце не выскочило.
– Дайте вина человеку, – приказал Василий Дмитриевич. – И поскорее! Выпей, отдышись и говори.
Гонцу поднесли кубок. Тот осушил его, отер губы, перевел дух, кивнул:
– Великий князь, дурные вести! Ордынцы прошли поворот и на Елец, и на Козельск прошли, и на Пронск. Идут по Рязанской дороге к Москве! Уже и грабят, и жгут, и бьют наших людишек повсюду.
– Мы этого ждали, – мрачно сказал Василий Дмитриевич своим князьям и вельможам. – Опасались и ждали…
– Великий князь, забирай семью и уезжай в Кострому, и немедленно, – сказал Владимир Андреевич. – А мы тут как-нибудь разберемся. Не дети малые. – Вся посольская зала уже одобрительно шумела. – Ты – великий князь, господин наш, ты нам живой и здоровый нужен, а мы сдюжим, – это он уже говорил, встав рядом с князем, всем собравшимся князьям и боярам. – Не в первой от татар отбиваться – и в этот раз отобьемся с Божьей помощью. – И вновь обратился к московскому владыке: – Нисколько не усомнюсь, был бы жив митрополит Киприан, он бы посоветовал тебе сделать так же. Не посоветовал – настоял бы. Будут люди твердо знать, что у них есть князь, и биться стойче станут в десять раз.
Слухи разносятся быстро. И не только в Орде были свои люди у великого князя, но и в окружении Василия Дмитриевича служили такие, кто доносил татарам о делах московских. И скоро те слухи дошли до летевшего вперед по Рязанской дороге татарского авангарда. Мол, в Кремле собирается княжеский поезд со всеми домочадцами – уходить будут, только вот куда – пока неведомо.
Но поговаривают – в Кострому!
Татарский авангард возглавлял сам Едигей. Конечно, хитрый темник и не думал идти на Литву, по крайней мере сейчас. И разумеется, он лукавил, что хотел отомстить литовцам за разграбленную Русь. Хоть и не будучи Чингизидом, Едигей был полноправным правителем Золотой Орды и действовал по ее стародавним правилам – Орде должны подчиниться все, а кто не захочет – будет наказан. Русь, холопская окраина, развальяжилась при Тохтамыше, перестала платить дань – так наказать ее. Ограбить, поставить на колени, вывести всех молодых людишек обоих полов и обложить такой данью, чтобы еще сто лет не думала поднимать головы. А потом и за Литву взяться можно. Ее покорять никто не будет, а вот обобрать как липку – обязательно. Но вначале – Русь. И в первую голову – изловить главного заложника – ее великого князя со всеми его домочадцами. Чтобы под занесенной татарской саблей сам приказал открыть ворота всех городов и крепостей и ждать милости ордынской.
Вот так размышлял темник Едигей, правитель Золотой Орды. С ним шли четыре царевича-полководца из рода Чингисхана, во всем ему послушные, и многие родовитые татарские князья и мурзы. На Русь они привели новую тьму врагов, какую водил Батый, а потом и Тохтамыш, и сладить с которой, не собрав великого войска, было просто невозможно.
Для такого подвига нужен был новый Дмитрий Донской, а главное – неукротимая энергия молодого русского государства, желание объединиться и, пусть ценой великих потерь, но отстоять независимость. Увы, за последние десятилетия русские княжества больше занимались внутренними делами, горячо делили земли и власть, а в ослабшую Орду ездили только за ярлыками или не ездили вовсе, как московский князь.
Татары решили рассыпаться и охватить железными рукавами всю Московскую Русь, широко разросшуюся к тому времени во все стороны света. Отдельные отряды ушли в стороны и взяли Нижний Новгород, Городец, Серпухов, Дмитров, Ростов, Переславль Залесский, другие города и крепости. Враг был так многочислен и страшен, что сопротивления нигде не встретил.
Вот какие трагические строки оставил русский летописец об этом избиении:
«Татары не встретили на пути ни малейшего отпора. Русские оказались стадом овец, терзаемых хищными волками. Жители городов и крестьяне падали ниц перед варварами и ждали своей судьбы. А монголы отсекали им головы или расстреливали из луков забавы ради. Брали в невольники одних, а других раздевали донага и бросали замерзать на морозе. Пленников связывали друг с другом и вели как псов, многие умирали по дороге. Иногда один татарин гнал перед собою сорок человек. Счастлив был тот, кто мог в те дни спастись бегством».
Для русских вековой ад вернулся. Он вернулся как страшный сон, о котором большинство только слышали. Ведь жили еще те, кто помнил нашествие Тохтамыша двадцатишестилетней давности – и теперь все повторилось заново.
Люди или погибали, или прятались по болотам, или покорно уходили в плен. Страх перед Ордой, который передавался из поколения в поколение, из сердца в сердце, с молоком матери, сделал свое черное дело.
Свидригайло, противник Витовта, милостиво посаженный Василием во Владимире и других русских городах и на которого великий князь имел большие надежды, обманул пригревшего его московского государя – позорно бежал в Литву, сам перед тем обобрав свою русскую вотчину.
Едигей остановился в Коломенском и отправил отряд самых быстрых воинов в тридцать тысяч человек за бежавшим из Москвы великим князем Василием Дмитриевичем. Татары должны были облазить все дороги, но отыскать князя и его домочадцев. Другие отряды рассыпались, чтобы пограбить посад и подмосковные села. Но не тут-то было. Владимир Андреевич Серпуховской приказал сжечь все дома в округе Москвы, чтобы не оставить татарам пристанища. Люди с воплями и рыданиями смотрели, как люди князя поджигают их жилища, а потом торопились с пожитками под защиту кремлевских стен. Но и в Кремле не всем хватило места – иным приходилось просто уходить восвояси. Это были жестокие и страшные дни.
Москвичи с ужасом смотрели со стен на татарву, нахлынувшую и тесно взявшую в кольцо столицу великого княжества. Ордынцы дико кричали, пускали стрелы, носилась вдоль стен. Митька и Амира отдали двух своих детей в княжеский поезд, а сами, как и Добрыня, остались в столице – защищать город. Как и другие опытные воины-лучники, они поставили перед собой огромные корзины со стрелами и пускали их в приблизившихся татар. Уже на второй день среди ордынцев пошел слух, что на стене есть лучник, возможно, женщина, из татарок, которая бьет без промаха. Если приблизишься и станешь ее мишенью – считай, мертвец. На нее объявили охоту и золото в награду, но все охотники ложились трупами под той кремлевской стеной, откуда била защитница Москвы.
Едигей не просто стоял и ждал, когда ему откроют ворота. Он точно знал: не откроют! Второй раз Тохтамышева хитрость не пройдет – некому в этот раз заболтать московитов, как это сделали подлые суздальцы Семен и Василий Кирдяпа. Стрелы не возьмут каменный Кремль. И кипятка и смолы хватит для штурмующих. Едигей дожидался князя тверского Ивана Михайловича с артиллерией. Едигей намеревался разбить кремлевскую стену, развалить ее, ворваться в столицу и учинить резню пострашнее той, которую устроил четверть века назад Тохтамыш.
Это желание стало еще сильнее, когда его огромный отряд, высланный по следам великого князя, вернулся с награбленной добычей, но без Василия Дмитриевича. Тот успел добраться до Костромы и захлопнуть за собой ворота. А костромской кремль мало чем уступал московскому и тоже мог выдержать многомесячную осаду. Но и до Костромы не дошли татары – дорогу к ней закрывал Ярославль. И уже по всем этим городам и весям собирались русские ратники, чтобы идти на защиту Москвы.
А тверских пушек все не было. Великий князь тверской Иван Михайлович, вечный противник Москвы, пообещал, да не сделал. И не думал делать – не захотел стать иудой земли Русской. Повернул тверичанин на полдороги и отправился на свой страх и риск обратно. Тем паче, что до его северной Твери жадным татарам еще добраться надо было, и путь этот вел через Москву.
А тут Едигею доставили послание от хана Пулада – Булат Салтана. Хорошо умевший развлекаться, тот не желал вступать в битвы, на то у него был Едигей. Это устраивало обоих, пока грозный темник пребывал в ставке. И пока в ставке было войско. Но Едигей собрал почти всех воинов, чтобы идти на Русь. Именно его отсутствием и отсутствием армии воспользовался еще один принц Чингизид, мало кому известный, но очень ретивой. Этот Оглан собрал отряд обиженных и оскорбленных беков, давних противников выскочки Едигея, не желавших мириться с его узурпаторской властью, и двинулся на Сарай. Булат Салтан умолял своего патрона оставить Русь, как можно скорее вернуться назад в Сарай и наказать обидчика. Поздно бы не было!
– Шайтаны! – топча снег у шатра, хрипел от гнева Едигей и бросал яростные взоры в сторону московского кремля. Он перебрался из Коломенского сюда и готов был в любой день и час лично возглавить штурм Москвы. – Клянусь Аллахом, мне осталось всего два шага, чтобы стереть этого проклятый город с лица земли. Разрушить стены до основания, как этот делал мой старый друг и наставник Амир Тимур на землях своего Турана и Персии. Только не переселять проклятых московитов в другие края, а вырезать их и построить башни из их голов, как это делал великий Хромец с самыми непокорными врагами. И тогда бы уже никому не пришло в голову посягать на власть Орды. Все падали бы ниц и ползали бы на брюхе перед нами! Слышите?! – обращался он к своим нукерам. – Надо только стереть с лица земли Москву!
Но военный совет решил все иначе, и умному Едигею пришлось согласиться. В Кострому съезжались русские князья со своими дружинами, тверской князь Иван Михайлович так и не доставил пушки, а выжженное Подмосковье и окрестные села никак не могли долго кормить огромную татарскую армию. Из ворованных окладов, сбитых с икон, парчи и кафтанов щи да кашу не сваришь. Но самое главное – нельзя было потерять Сарай. Тут не успеешь оглянуться, как Степь присягнет новому хану, или тот же Витовт войдет в союз со своим зятем и вновь нагрянет на ордынские земли.
Пора было уходить!
– Москвитяне мне заплатят, если не кровью, то золотом, – сказал на военном совете Едигей. – Выверну я их кошели!
Злоба и гнев кипели в старом темнике, восхотевшем заполучить полмира, и сразу после совета, в шатре, он стал обдумывать письмо московскому князю. Его губы кривились и ломались, путая слова и будущие строки. А так хотелось вместо этого взяться за меч! И сечь русские головы, сечь! Ничего, на обратном пути он еще развлечется!
– Пиши! – созрев, наконец сказал он своему человеку.
И тот быстро обмакнул перо в чернила.
«От Едигея поклон к Василию, по думе с Царевичами и Князьями, – голос его изменился, это был шипящий голос змея, который слово за словом превращался в рык дракона. – Великий Хан послал меня на тебя с войском, узнав, что дети Тохтамышевы нашли убежище в земле твоей. Ведаем также происходящее в областях Московского Княжения: вы ругаетесь не только над купцами нашими, не только всячески тесните их, но и самых Послов Царских осмеиваете. Так ли водилось прежде? Спроси у старцев: земля Русская была нашим верным Улусом; держала страх, платила дань, чтила послов и гостей ордынских. Ты не хочешь знать того – и что же делаешь? Когда Тимур-Кутлуг сел на царство, ты не видал его в глаза, не прислал к нему ни князя, ни боярина. Минуло царство Тимур-Кутлуга. Шадибек восемь лет властвовал: ты не был у него! Ныне царствует Булат уже третий год: ты, старейший Князь в Улусе Русском, не являешься в Орду! Все дела твои не добры, князь Василий, злы дела твои!..»
Через несколько дней Василий Дмитриевич слушал это письмо в Костроме – и с тем же гневом, но и с великим облегчением.
– Этот убивец мне еще о злых делах говорит! Дальше! – приказал он своем гонцу.
И русский воин, спешно кивнув, продолжал:
– «Были у вас нравы и дела добрые, когда жил Боярин Феодор Кошка и напоминал тебе о ханских благотворениях…» Не смею далее, государь, – сказал он.
– Давай сюда, – махнул рукой Василий Дмитриевич на свиток.
Гонец протянул пергамент. Василий развернул его и стал читать, но про себя. Позади него, из-за трона, ловил острым взглядом строки и Добрыня Никитич.
«Ныне сын его недостойный, Ванька, казначей и друг твой. Что он скажет, тому ты и веришь, а думы старцев земских не слушаешь. Что из этого вышло, скажи, Василий? Разорение твоему Улусу! Хочешь ли княжить мирно? Призови в совет бояр старейших, кто научит тебя, как с Ордою говорить пристало. Пришли к нам одного из тех бояр, кому мы верим, и с древними оброками, какие вы платили царю Чанибеку. Тогда не погибнет вконец держава твоя. Всё, писанное тобою к ханам о бедности народа русского, есть ложь. Не бедны вы! Мы ныне сами видели Улус твой и сведали, что ты собираешь в нем по рублю с двух сох: куда ж идет серебро? Земля христианская осталась бы цела и невредима, когда бы ты исправно платил ханскую дань. А ныне бегаешь как раб! Размысли о том, что говорю, и научись, как жить и править дальше!»[13]
– Учить меня жить собрался, старый татарский тать, – вздохнул великий князь и встал с трона. – Уже одно хорошо: уходят они, татары поганые. Триста рублей золотом требуют ради ухода – соберем ради такого случая и отдадим татарве. Черт бы с ней. Что скажешь, Добрыня?
– Скажу, что мудрым ты стал, – из-за правого плеча откликнулся богатырь. – Осторожным, дальновидным и мудрым, как и хотел Дмитрий Иванович. Он бы тебя поддержал, ей-богу.
– Спасибо тебе, мой друг. Хватит уже резни на русской земле. Будет! И силами нам разбрасываться никак нельзя. Орда – не единственный наш враг.
Великого князя поддержали все – никому не хотелось отдавать душу за поганых. И так опустела русская земля после нашествия, тут годы нужны, чтобы восстановиться. А еще умный и предусмотрительный Василий Дмитриевич знал хорошо другое: лобовое столкновение с татарами под Москвой так бы ослабило великое княжество, что оно после того стало бы легкой добычей и литовцев, и немецких рыцарей. И те и другие с превеликим удовольствием прокатились бы по Руси и взял бы все то, чего еще не взяли татары.
Новой войны нужно было избежать всеми силами.
Узнав, что скоро уходят, татары под Москвой точно взбесились – они уже разбередили себя, настроились на штурм, на смерть, на победу и расправу в Москве, на реки крови, которые вскоре прольют победители и которой напьются досыта. На десятки тысяч новых рабов и главное – рабынь, которыми будут обладать, а потом заберут с собой в Орду. И вдруг – назад…
Оттого они и метались вдоль стен московского кремля и на всем скаку пускали стрелы в бойницы – и часто пускали метко. Им тоже отвечали – и тоже хорошенько выбивали из седел. Защитники Москвы еще не знали, что скоро их ждет свобода, хоть и за монету, но ждет прежняя жизнь, мир, не пепелища и страдания, а синее небо над головой. Уйдет еще гарь от испепеленного Подмосковья, развеется весенними ветрами, и будет солнце – много солнца. Поэтому бешенство татар под стенами казалось роковым, что еще немного, и пойдут они на приступ с лестницами, которые возьмутся как по щучьему веленью. Но лестниц не было – никто не сбивал их за это время. А сотни татар, метавшиеся под стенами, были. Амира укладывала одного за другим, иногда переходила от одного места на крепостной стене к другому, когда расчищала тот или иной участок и к нему боялись приблизиться татары. Так она и оказалась рядом с мужем, плечом к плечу, который тоже вытаскивал одну стрелу из корзины за другой, накладывал зубцом на тетиву, тянул ее крепко, быстро целился и, выступив в проем бойницы, отпускал во врага. И тот быстро слетал с лошади.
– Молодец, Митя! – восклицала Амира. – Недаром я тебя учила столько лет! Стал лучшим лучником на всей московской земле. После меня, конечно!
Он улыбался ее похвалам – было приятно. Но и прятаться от стрел тоже надо было стремительно. Сколько их цокало о каменные башенки бойницы, густо царапая камень, сколько уходило рикошетом перед самым носом, или в молоко, в город, а ведь другие ратники, кто только шагнул в проем, получив стрелу в шею, лицо или грудь, захлебываясь кровью и хрипом, отступали и падали – кто замертво, а кто еще корчился тут же, на крепостной стене, пока его не забирала заботливая прислуга.
Зоркая, как ястреб, Амира увидела этого хищного татарина в богатом кафтане, в седле скакуна, так ясно, что сердце перехватило – и оттого выпустила стрелу не сразу. И только когда стрела ушла, она поняла – это был Курдибек, ее старший брат, великий лучник. Постаревший, высохший лицом, но это был он! Тот, кто учил ее стрелять, когда он был молод, а она совсем юна! Но целился он не в нее, а в того, кто был рядом с ней – в двух шагах. И Амира, поддавшись порыву, сделала эти два шага в сторону – и вскрикнула что есть силы. Она уже не увидела, как корчился на земле татарин, сраженный ее стрелой, как ее мастерство сразило брата, смертью обернувшись против него; она только увидела над собой своего Митю, мужа родного, и поняла, что он держит ее на руках.
– Амира! Амира! – звал он ее.
А над ней, на фоне зимнего солнца, кроваво золотилось оперение стрелы, попавшей точно ей в сердце.
Она только и успела выдохнуть:
– Митенька, любимый, прощай…
Его губ на своих губах она уже не почувствовала. И не услышала, как ее Митя, схватив тонкую безжизненную руку, мял ее и ошалело звал жену по имени. Ушла она – стремительно появилась в его жизни – и стремительно ушла прямиком в зимнее небо.
Через неделю, когда татар и след простыл, санный обоз великого князя с большим ополчением возвращался в Москву. Насмотрелся Василий Дмитриевич по дороге на сгоревшие деревни и села, на выгоревший посад, от которого только обугленные печные трубы и глядели печальными воронками вверх, и обгорелые бревна торчали кольями. Ничего, лесов под Москвой много, отстроится люд. И тянулись в столицу люди, выходили из лесов испуганные и затравленные, а челядь Василия раздавала им деньги на пропитание. Всем придется худо, холодно и голодно, но все лучше, чем под татарской саблей сгинуть.
Печальным возвращался Василий Дмитриевич в родной Кремль. Помнил он свое возвращение с отцом после Тохтамышева набега – и вот все повторилось. Еще два или три поколения москвитян попробовали на своей шкуре татарскую саблю. Хватит! – все кипело в нем. – Более такого он не допустит! «Хватит!..»
– Чего «хватит», Василий? – окликнул его Добрыня.
Думал, что сказал про себя, а вышло-то вслух! Накипело потому что, душу на части рвало…
– Буду платить татарам дань, – сказал великий князь. – Сколько скажут, столько и буду. Поторгуюсь, конечно. Но перечить не стану. Не хочу больше свой народ губить. По мне так его покой и счастье куда важнее, чем гордыня. Не три бублика он съест, а два – и ладно. Да хоть один. Сколько награбили поганые в этот раз? Сколько городов и монастырей разорили? Сколько деревень и крепостей сожгли? В десять раз больше увезли добра, чем я заплатил бы им положенный выход. А сколько десятков тысяч людей полегло, а скольких в полон увели? Сколько горя причинили поганые тем, за кого я перед Богом в ответе? Кто из моих потомков будет в силе, тот пусть и обрубит эту чертову цепь. Я честно пробовал – не вышло. Вот о чем я говорю, Добрыня.
– Ясно, – кивнул его вельможа и друг.
Рядом в санях Софья привалилась на подушки, держала на руках закутанную в одеяла маленькую Василису, названную в честь отца. А в других санях уже и другие детки были, и взрослые, в том числе Митьки и Амиры. Ждали встречи с родителями.
Митька в первом ряду встречал князя. Княжеские сани остановились. Василий Дмитриевич первым спрыгнул на снег, за ним и Добрыня.
– Живы?! – вырвалось у князя. – Как вы тут?
– Здравствуй, Василий, – сказал Митька.
– А где Амира? – спросил великий князь, даже сердце екнуло. – Митька?
– Овдовел я, так вот получилось, – сказал тот.
– Что?!
Добрыня головой покачал:
– Не верю.
– Уже отпели и схоронили. Не дождались тебя. Быстро погибла красавица моя – стрела в сердце попала. – Митька понизил голос. – Многих едигейских молодцов положила. Меня она заслонила собой, Вася, как тебя когда-то другая любимая заслонила.
Василий Дмитриевич и Добрыня стянули шапки с голов. Они долго молчали.
– Великий воин погиб, – сказал Добрыня Никитич. – До смерти ее помнить буду и печалиться о ней буду до самой смерти.
– А где Амира? – наконец выбравшись из саней, спросила румяная от мороза Софья.
Но так на нее муж посмотрел, а за ним Добрыня и Митька, что Софья закрыла варежкой рот. А глаза тотчас наполнились слезами:
– Господи, Господи…
– Деток моих сберегли? – спросил Митька.
– Слава Господу, – сказал великий князь, – живы и здоровы.
Вечером, в церкви, во время молебна Митька сказал великому князю:
– Не хочу больше сражаться, Василий Дмитриевич. Коли войны не будет, в монастырь уйду. Ничего не хочу более от светской жизни. Устала душа. Света хочу и покоя, Божьего угла хочу…