В 1392 году Витовт Кейстутович стал великим князем Литовским. Этот титул он получил от ненавистного двоюродного брата, польского короля Ягайло. Чтобы закончить бесконечную войну, забравшую столько сил и средств, Ягайло сделал этот шаг – оторвал от сердца титул и отдал его Витовту. Наконец, братья были равны перед литовским народом, а Ягайло был еще и королем.
Ягайло понимал: обкраденный кузен, отца и мать которого он убил, не успокоится, пока ему не бросят жирную кость.
И кость была брошена. Кузены встретились 4 июля 1392 года в замке Остров, там и было подписано знаменитое «Островское соглашение». По нему Витовт, номинально подчиняясь Польше, становился хозяином Литвы, но без передачи княжества по наследству. После его смерти Литва возвращалась Польше и потомкам Ягайло и Ядвиги, если таковые появятся. Этого только Витовту было и нужно. Он хорошо знал: иного человека только впусти в дом – там он и останется. И попробуй, прогони. Костей не соберешь. Он был именно таким человеком. Что особенно радовало сердце Витовту, так это вернувшееся ему родовое Трокское княжество, нагло у него отобранное, по которому он всегда тосковал.
Хищный и вероломный, точно такой же, как и Ягайло, великий князь Витовт был куда более амбициозным и талантливым политиком и полководцем. Он знал, что застрял в гражданских войнах, потерял в их кровавой пучине более десяти лет, сражаясь за литовскую корону. Но она была для него только началом! Его устремления неслись куда дальше! Он все так же то дружил, то враждовал с Тевтонским орденом, часто обманывая рыцарей и в душе смеясь над ними, старался держаться ровно с Польшей, но планы вынашивал поистине великие. Все чаще он смотрел на восток, куда в прежние времена то и дело устремлялся с ратями его дядя Ольгерд, отец Ягайло, пока Кейстут оборонял родину от Ордена. Витовт зарился на Смоленское княжество, но это было только начало, он жадно приглядывался ко Пскову и Великому Новгороду, богатым торговым северным городам, бросал взгляд на Рязанское княжество. А в самом центре этих земель было великое княжество Московское, принадлежавшее его зятю и родной дочери, а значит и его, Витовта, будущим внукам.
Восточная Русь и Литва враждовали десятками лет. Дмитрий Донской, мальчишкой, прятался за стенами Москвы, когда ее то и дело штурмовали литовские полки Ольгерда. Так не стоит ли и ему, великому князю Витовту, раздвинуть свои границы пошире? Потому что он знал, умом понимал и чуял сердцем, что в будущем Литве и Руси не быть ни друзьями, ни братьями. Что одно государство рано или поздно должно поглотить другое. Загони двух волков в одну яму – они будут рычать и скалиться, а потом – рвать друг друга на части. Литва и Московия были именно такими хищниками. И рвали они друг друга уже давно, и Литва всегда была сильнее. Но времена менялись. И Русь крепла – на глазах, год от года, месяц за месяцем. В том самом году, когда он, Витовт, получил Литву, князь Василий, который еще несколько лет назад был беглецом из Орды, никем, мальчишкой, сыном великого отца, не более, вдруг стал и другом татарского хана и его союзником, и раздвинул свое княжество вплоть до Волги, отхватив обширные нижегородские земли. Да он не просто широко шагал, этот двадцатилетний князь Василий, дорогой зятюшка, он ястребом летел вперед на зависть всем недругам, клювом и лапами перебивая шеи другим хищникам. А Витовт был завистливым, чужая удача не просто настораживала его, но мешала ему свободно дышать. Даже если это был твой родной зять, отец твоих нынешних и будущих внуков.
Таким уж он родился человеком, грозный и лукавый Витовт Кейстутович, нынешний хозяин Литвы.
Незатихающие гражданские войны, гибель братьев и родни заставили Витовта поверить, что и один – в поле воин. Но как любому одинокому волку, лишенному стаи, Витовту нужно было действовать с осторожностью.
Нападать только тогда, когда придет его время.
В 1395 году, во время поражения Тохтамыша на Кавказе и похода победителя Амира Тимура в Дешт-и-Кипчак, а потом и на Русь, земля стала уходить из-под ног многих государей, кто прежде стоял на ней уверенно и твердо. Но Литва была в стороне от происходивших событий, не было ей большого дела ни до страшного Тимурленга, ни до хана Тохтамыша. Пусть дерутся, пусть режут друг друга – на здоровье. Витовт решил воспользоваться моментом и напал на Смоленское княжество, которое оказалось стиснуто между Литвой и Москвой, желало свободы и оттого всегда находилось под ударом одного из двух сильных великих княжеств. 28 сентября Смоленск был взят, Витовт оставил там своего наместника и теперь решал, как ему быть дальше. Решал он недолго. Его рать двинулась на Рязань. И предлог нашелся – рязанский князь Олег скрывал у себя одного из смоленских князей – Юрия Святославича. Правда, Юрий был женат на сестре Олега, и дать крышу над головой свояку дело богоугодное, но для Витовта отговорок не было. Литва и Рязань вступили в затяжную войну с переменным успехом. Как всегда, за феодальные распри расплачивались в первую очередь мирные горожане и особенно незащищенные крепостными стенами крестьяне Рязанского княжества.
Василий Дмитриевич наблюдал со стороны за этой соседской сварой и думал о том, что его дорогой тесть похож на сорвавшегося с цепи бешеного пса. На буйного, лишенного разума человека. Но Витовт таковым не был, напротив – расчетливости и ловкости его ума мог позавидовать любой другой государь. А значит, война тестя носила осмысленный характер и далеко идущие планы. Наделенный природой наитием, прошедший уже огонь и воды, двадцатипятилетний русский великий князь чувствовал, что литовская петля рано или поздно может быть накинута и на его шею, даже несмотря на то, что два правителя – Московского княжества и Литовского – волей случая оказались ближайшими родственниками.
Несмотря ни на что, в те дни Василий Дмитриевич был на седьмом небе от счастья. У него родился второй ребенок – Юрочка. Младший брат Юрий Дмитриевич Звенигородский и Галицкий упрашивал старшего назвать сына в его честь, и Василий Дмитриевич с радостью выполнил просьбу. Тем более, что оба они, Василий и Юрий, были в седьмом колене правнуками князя Ростово-Суздальского и Великого Киевского Юрия Долгорукого, знатного воителя и приобретателя земель, при котором впервые в летописях упоминалась ныне процветающая и грозная Москва. А ведь была-то чухонской деревней на болотах! Вот поди пойми, как говорят в народе, «из какого яйца да что вылупится».
– Как ты думаешь, что замышляет батюшка твой? – спросил, укладываясь на ложе, Василий Дмитриевич у супруги.
Она как раз на том же ложе кормила грудью кроху-Юрочку. Грудь у молодой княгини налилась, молока было много, и в кормилицах зачастую она не нуждалась. Самой хотелось и понянькаться с малышом, и покормить его родными соками. Софья лежала на подушках в открытой ночной рубашке, золотые волосы волнами расплескались вокруг головы, серо-голубые глаза светились, с губ не сходила улыбка. Она немного пополнела после вторых родов той полнотой, какой временно награждает Бог всех плодоносных кормящих женщин. Коли должна много отдать ребенку, то пусть и возьмет себе про запас поболее. Дурак Тохтамыш, думал Василий Дмитриевич, никогда не понять многоженцу-татарину, рабовладельцу по сути, что такое быть одним целым с любимой женщиной. Вот и бросил он там, на Волге, свою красавицу-Земфиру, которую якобы так любил, со всем гаремом в руки жадных чагатаев. А любой русский князь, христианин по вере, умер бы с мечом в руках, оберегая свою вторую половинку. Иначе бы не был он ни мужчиной, ни мужем, ни витязем исповедующим Христа.
Лежа рядом с любимой женой и сыном, легко было думать о таких простых истинах. Юрочка крепко присосался к материнской груди и даже глаза зажмурил от удовольствия. Легонько прихватив малыша за большой палец крошечной ступни, улыбался и Василий Дмитриевич.
– А что он замышляет, батюшка мой? – беззаботно спросила Софья.
– Воюет батюшка твой, Софья Витовтовна, – заметил как бы между делом князь Василий. – С утра до ночи.
– Так он всегда воюет с утра до ночи, дело у него такое – княжеское. Или у тебя другое? – хитро улыбнулась она.
– Я за меч берусь, когда нужда есть, а он как с цепи сорвался, – повторил он то, что уже давно рвалось с языка.
– Ну что ж ты так о моем батюшке и тесте своем? – с укором спросила Софья.
– Прости, милая. Но сама подумай, на западе у нас Литва, где отныне твой батюшка господин полновластный, Смоленское княжество бок в бок к нам примыкает, его твой батюшка уже прихватил, на юге у нас Рязанское княжество, землю которого сейчас кони твоего батюшки топчут.
– И что с того? Его кони все время что-нибудь да топчут. Я уже давно и думать об этом перестала.
– А вот меня это заботит, милая моя, тяготит.
– Не ты ли Нижний Новгород присоединил к нам, а когда его татары и бунтовщик Семен назад забрали, не ты ли Юрия послал вышибить их? И Юрий, твой родной младший брат, наказал татей.
Это была правда. Свергнутый нижегородский князь Борис Константинович умер в Суздале в 1394 году от разрыва сердца. Умер в почетной неволе. Хотя никто ничего дурного ему не делал. Отпереживался свергнутый нижегородский князь. А вот Василий Кирдяпа и Семен Дмитриевичи, бойкие племянники его и ненавистники, получили от московского князя Шую, небольшую землицу, и стали князьями Шуйскими. Зарились на Нижний и Суздаль, а получили болото?[12] Бросили они свое липовое княжество в 1394 году и бежали в Орду, за справедливостью. За ними полетела погоня, но не успела. У Тохтамыша два братца попытались было испросить назад Нижний, Суздаль и Городец. Они ведь хану когда-то великую услугу оказали – отдали в его руки Москву. Но разгневанный Тохтамыш развернул их и вон послал. Кирдяпа поутих, смирился с неверной судьбой, но только не Семен. Последний рванул на Среднюю Волгу, подговорил казанского царевича Ектяка напасть на Нижний, что они и сделали всего с тысячью воинов. В Нижнем московской стражи осталось мало – никто не ждал нападения ни с чьей стороны. Город находился под опекой Москвы и Орды, кто полезет? Три дня воеводы сбивали один штурм за другим, но потом выдохлись и открыли ворота, но с условием, что поруху Семен с татарами чинить жителям не будут. Те слово, конечно, дали. Да как татарину можно верить? Ворвались в город, резни не учинили, но всех ограбили, обобрали до нитки, девок попортили. Две недели Семен и татары куражились в Нижнем, но сбежали в Казань тотчас же, как прознали, что из Москвы идет на них рать под командованием Юрия Дмитриевича Звенигородского. А приказ у него был от великого князя строгий: перебить всех подлецов до единого. Увидели московиты поруганный Нижний и рванули вниз по Волге – в сторону Казани, и вот тут уже татарам мало не показалось. Юрий взял и Булгар, и Жукотин, и Казань, по волжским и по камским берегам искал Семена, да не нашел. Тот с царевичем Ектяком скрывался в отдаленных татарских кочевьях. Зато нашел его жену и детей – и вот их-то и привез в качестве пленников в Москву. Ничего Семену не оставалось делать, как ползком на брюхе приползти в первопрестольную и пасть в ноги великому князю Василию Дмитриевичу.
В тот день Василий испытал великое искушение, так захотелось стать палачом! Именно проклятый Семен, его двоюродный дядя, вместе с Василием Кирдяпой привели Тохтамыша к Московским воротам и заверили москвичей, что татарам нужен только князь Дмитрий Иванович, а простой люд и не нужен вовсе. И перепившиеся лопухи открыли ворота, в очередной раз поверив татарам. И была страшная резня, и полон, и пожар, и десятки тысяч москвичей, мужчин и женщин, детей и стариков, взывали к Богу и не были услышаны, а зарезаны и сожжены были. Хотелось Василию зарубить вероломного дядю, своей рукой порешить, но так ведь Семена и Кирдяпу отец их послал, а избиение устроил Тохтамыш, хан золотоордынский, который ныне благоволил Василию. «Прости, прости!» – целуя его сапоги, со слезами на глазах просил сорокапятилетний дядя. «Конечно, – глядя на него, размышлял Василий, – приполз ты вслед за женой и детьми, иуда. Если бы не они, опять бы стал заговорщиком и мечтал бы только о мести». Но как случилось, так случилось. Подумав, московский владыка остыл и простил вероломного родственника, но «посадил на цепь», и цепь выбрал покрепче. Он отправил Семена под строгий надзор в Вятку, входившую в княжеский удел Юрия Дмитриевича Звенигородского.
– Вот что я думаю, – погладив жену по голове, проговорил Василий Дмитриевич. – Съезжу-ка я в Смоленск, к своему тестю, и митрополита Киприана с собой возьму – у него дело до Витовта Кейстутовича есть, чтобы тот не только о католиках радел, но и о православных на земле своей, которых вроде как притесняют. Что скажешь?
– А меня не хочешь с собой взять?
– Взял бы, да с ребеночком нечего тебе в карете трястись.
– А я бы съездила.
– Да успеешь еще. Повзрослеет Юрочка, и съездим вместе. – Он хотел было добавить: «Может, твой батюшка сам еще к нам пожалует», – но вовремя остановился, не сорвалось с языка, подумалось: «Упаси Господи от таких гостей, как Витовт! Это как волка пригласить к себе на блины».
Пасху 1396 года великий князь Московский Василий Дмитриевич и митрополит Киевский и Московский Киприан праздновали с городе Смоленске, в гостях у великого князя Литовского Витовта. Литовец встретил зятя и русского первосвященника как самых дорогих гостей. Митрополит Киприан просил у Витовта помощи православному населению своего государства, чтобы не притесняли тех, чьим пастырем он, Киприан, является, и гостеприимный Витовт, душа человек, дал на то слово. Дела церкви его касались мало, он сам несколько раз менял веру, и совсем другое – дела светские. В беседах с тестем князь Василий, несмотря на возраст – опытный дипломат, много раз пытался выведать о планах Витовта, и тот вдруг открылся ему, сказал:
– Хотел бы я в Орду наведаться, дорогой мой князь Василий… Да-да, – подтвердил он свое желание, глядя, как нахмурились брови зятя. Они попивали вино в рыцарской зале литовского владыки, увешанной оружием и доспехами, и беседовали с глазу на глаз, отослав слуг. – Но не с подарками, а с мечом. Теперь, когда Тохтамыш низвергнут Хромцом, там сидит эта кукла Кайричак Оглан, говорят – пустое место, вот по его землям и хотел бы пройтись смертной косой. А потом и в Крым наведаться с тем же интересом. Как, зятюшка, составишь мне компанию? Вместе оно веселее будет, а?
Предложение застало Василия Дмитриевича врасплох. Да не просто застало, а заставило забыть о всех вопросах, с которыми он подошел к тестю вначале. Так что, шутил Витовт или нет? Разыгрывал его, пробуя на зуб, как золотую монету, или взаправду решил покорять чужие страны, которые еще вчера были неприступны и от которых исходила смертельная угроза?
– Тут подумать надо, – только и нашелся что ответить московский князь.
– Подумай, подумай, – хищно улыбаясь, остро поглядел зятю в глаза Витовт. – Это дело полезное – думать. Особливо о том, кто твой друг и кто твой враг. Кто тебе нож в спину воткнуть собирается по рукоять и кого ты с этим опередить должен. Это я к примеру, зятюшка. Порой добрая догадка засадного полка стоит.
Но серьезно размышлять о походе в Орду им не дали обстоятельства. Очень скоро доложили: Олег Рязанский внезапно пришел мстить за набег Витовта на свои земли. Рязанец осадил город Любутск, желая проделать с ним то же, что проделывал Витовт с рязанскими городами.
– Окажи мне честь, попроси его убраться с моей земли, – сказал Витовт зятю, да так сказал, будто давал указ. Не был бы литовец тестем его, Василий бы обиделся, вознегодовал. – Иначе ему худо будет, и всем его людишкам, где бы они ни были. Ни женщин, ни деток не пожалею. И еще добавь, слово даю: коли уйдет подобру-поздорову, мстить не буду.
Василий поверил: этот вепрь никого не пожалеет. И направил посла в стан Олега с грамотой от великого князя Московского. Письмо неожиданно сыграло свою положительную роль – Олег ушел из-под стен Любутска. Хотя была и другая причина: жители города отважно сражались и не желали сдаваться. Но по дороге к Литве князь Рязанский много чего натворил, и рассвирепевший Витовт не смог удержаться – тотчас же двинулся вслед за Олегом Рязанским, прошелся еще раз огнем и мечом по его земле, о чем свидетельствовал позже современник-летописец: «Он пошел в Рязанскую землю на Покров 1 октября и жестоко расправился с жителями посещенных им местностей: проливал кровь как воду».
«Не сдержал своего слова великий князь Литовский Витовт, тестюшка мой драгоценный, – думал Василий Дмитриевич, когда слухи о резне докатились до Москвы. – Вот и мне будет улыбаться в глаза, а потом воткнет нож в спину и скажет: а так оно и было».
Тем не менее, опустошение рязанских земель не помешало пригласить Василию дорогого тестюшку в Коломну на хлеб да соль, разумеется, к великой радости супруги – Софьи Витовтовны, которая соскучилась по живодеру-батюшке. Да и вепрь тоже по ней стосковался. А как иначе: единственная она у него была голубка. И деток литовец тоже хотел понянчить. «С великой честью принял зять тестя, – позже оставил воспоминание летописец, – и богато одарил».
Но у этой встречи была важная причина.
Еще прежде новгородцы подписали с немцами, с Тевтонским орденом, «крепкий мир». Тут их интересы – тестя и зятя – полностью совпадали. Для Витовта это было неприемлемо – он желал, чтобы Господин Великий Новгород считал его своим господином, а для Василия союз вечно бунтующего и обособленного от общего русского мира непокорного Новгорода с псами-рыцарями представлял собой ядовитую смесь. Василий отправил в Новгород посольство и скоро получил хитрый ответ: «Великий князь! У нас с тобой один мир, с Витовтом другой, с немцами – третий». Это была пощечина великому князю. Не хотели сдаваться новгородцы, вечные неприятели Москвы. Говорили ему: «Проходи стороной, князь! Не твоего ума дела, что у нас и как». На немцев понадеялись, понимал Василий. Порвав «крестоцеловальную грамоту», которой прежде обменялся с новгородцами, весной 1398 года он забрал у Новгорода спорный Волок-Ламский, Торжок с волостями, Бежецкий верх, дальнюю Двинскую землю и Вологду. Той же весной новгородцы поспешно собрали вече, наскоро все обсудили, быстро собрали войско и двинулись отбивать свои города и брать московские земли.
Вот тогда и началось очередное затяжное и выматывающее обе стороны противостояние Москвы и Новгорода.
По воле случая или целенаправленно, но именно Витовт подтолкнул зятя к этой войне. Литве она была только на руку. Пусть подерутся, пусть поослабнут, а там он поглядит, как быть дальше. Впрочем, великий князь Витовт всегда готов был ударить немцам в спину, если те придут на помощь новгородцам.
Но случилось все иначе, как и сам Витовт не мог ожидать…
Шел проливной майский дождь, ночной, освежающий, обновляющий землю, смывающий все ее грехи. После таких дождей нужно рождаться заново, новым человеком, готовым стать истинным рабом Божьим. Кротким, смиренным, счастливым, готовым к вечной жизни.
Князь Витовт стоял у окна одной из самых высоких башен Виленского замка. Слушая шум дождя, он вдыхал пронзительный запах свежести. Мечты о новых завоеваниях пленяли и волновали его, как волнует юного любовника скорое обещанное свидание. Великому князю недавно исполнилось сорок восемь лет: возраст силы и мудрости. Самое время идти вперед. Конечно, Литва была родным краем, сердцем его, которое он заполучил после стольких поражений и побед, страшных горестей, безвозвратных утрат, но такому, как он, Витовт, всегда хотелось куда большего.
Внезапно нечто заставило его потянуться вперед и присмотреться. Из башни хорошо была видна дорога, ведущая к центральным воротам замка. На этой дороге через пелену дождя сейчас мерцали огоньки, не более десяти. Луна не могла осветить дорогу – она практически скрылась за непогодой, только бледное желтое пятно и проглядывало из-за туч. А мерцающие огоньки становились все больше – они приближались. Несомненно это был конный отряд, вооруженный факелами, и шел он быстрой рысью к сторожевой башне, подъемному мосту и воротам.
Кто бы это мог быть?
Внизу на сторожевой башне началось движение – и там заметили всадников. Отряд подъехал. Начались переговоры. Затем опустился мост, отряд сдержанно проехал по нему и оказался у ворот замка. Но ворота стража открывать не торопилась.
Очень скоро в башню поднялся офицер охраны.
– Государь, к тебе хан Тохтамыш – он просит милости быть твоим гостем и просит твоей защиты. Открыть ворота?
– Конечно, открыть, – поспешно бросил Витовт.
Офицер удалился. Великий князь вновь посмотрел в окно, через дождь: ночным гостям открыли ворота, и отряд оказался в замковом дворе. Надо же! Прибыл его старый знакомец, еще вчера – хозяин великих просторов от Понта Эвксинского до Камня и дальше. А ныне беглец, как говорили о нем. Многие даже не знали, жив ли еще совсем недавно могущественный правитель Орды. «Вот уж кто глупо распорядился своей жизнью, – спускаясь по лестнице, думал Витовт. – Вот кто позволил спеси и гордыне затмить голос рассудка!» Он, Витовт, и сам частенько позволял вспышкам ярости руководить собой, но холодный расчет в конечном итоге всегда брал верх. Иначе бы он давно погиб. Но знал Витовт и другое: Тохтамыш стал заложником не только своих бешеных аппетитов, но и жадности татарской родни, горделивых Чингизидов, желавших завладеть всем миром, а еще хан стал жертвой опаснейшего завоевателя в подлунном мире – азиатского эмира-Хромца, о котором рассказывали страшные истории. Его, Витовта, дорогой зять три года назад едва не попал в пасть кровожадному азиату. Только фортуна, или Божья милость, кому как угодно думать, и спасли молодого русского князя.
Вскоре великий князь Витовт спустился по узким лестницам и вошел в залу. В середине ее, промокший насквозь, уже стоял его знаменитый гость, дожидаясь хозяина. С него стекала дождевая вода. Даже при свете факелов и свечей можно было различить нервное, издергавшееся лицо Тохтамыша, непохожего на себя. Но зато похожего на затравленного зверя. Витовт хорошо знал: именно так выглядят беглецы, месяцами и годами убегающие от врагов и злой судьбы. Всякий день шагающие по краю над бездонной пропастью. Сам был таким – истерзанным бедами озлобленным странником.
– Здравствуй, хан! – радушно воскликнул Витовт.
– Здравствуй, великий князь.
Чужим стал и голос бродяги-хана. Звучал он глухо, мрачно и хрипло. Витовт распахнул гостю широкие объятия и по-дружески, по-бычьи сильно, обнял его.
– Откуда ты? Теперь, ночью? Вина гостю и его спутникам! – крикнул Витовт многочисленной охране, остававшейся стоять в стороне, и прислуге. – Тебя трудно узнать, прости меня…
– Знаю, что трудно, – кивнул Тохтамыш. – Но это я, великий князь.
– Вижу, что ты. Переоденься в сухое, – попросил хозяин замка.
– Благодарю тебя.
Тохтамышу подали новую одежду и он переоделся в европейское платье. Им поднесли кресла с высокими спинками, к самому гигантскому камину, на столик между креслами поставили кувшин с вином и два серебряных кубка. Положили блюдо с нехитрой снедью – мяса, сыров и хлеба, овощей.
Тохтамыш жадно выпил кубок вина, и пока прислуга наполняла кубок вновь, не менее жадно взялся за хлеб и сыр. И хотел он сдержаться, выглядеть достойным ханом, одним из самых главных царей подлунной, но не удалось.
– Не свинина? – кивнул хан на ломти мяса.
– Господь с тобою, – улыбнулся Витовт, – разве бы я предложил мусульманину подлую свинью? – он даже коротко хохотнул собственной грубой шутке. – Телятина – сегодня зарезали – пальчики оближешь.
– Что мои люди? – спросил хан.
– О твоих людях позаботятся, – успокоил Витовт гостя. – Накормят и напоят. Рассказывай же, рассказывай… Умираю от любопытства! Но вначале, разумеется, утоли голод, дорогой гость. А потом – говори…
Хан выпил еще кубок вина, затем третий, проглотил попутно два ломтя мяса и добрый кусок сыра, и только затем, уже чуть разомлев, уставился в огонь, в живые языки пламени, рвущиеся из дров и жадно лижущие друг друга…
Несладким выдались три года для хана Тохтамыша, потерпевшего поражение на далеком Кавказе, на реке Терек. Все его сторонники оказались либо убиты, либо сами превратились в беглецов. И мало кто захотел бы встать на сторону неудачника-хана, вторично проигравшего и свою жизнь, и жизнь своего государства. Но Тохтамыш был не из тех правителей, которые сдаются. Он нашел прибежище в Крыму, где когда-то генуэзцы зарезали Мамая и завладели его сокровищами и где местные беки стойко ненавидели Амира Тимура, гонителя всех татар. И вскоре Тохтамыш, благодаря высокой крови и недавнему титулу, сел на зыбкий трон правителя легендарного древнего полуострова.
Но вечно всем недовольный, властный, беспринципный, умеющий приобретать врагов с величайшей легкостью, Тохтамыш стал устанавливать свои порядки, а еще вступил в конфликт с теми же генуэзцами и приступил к осаде Кафы, но итальянские торговцы-воины удержали свой город.
В ближайшем окружении спесивого Тохтамыша все более находилось враждебных ему вассалов.
Тем временем в Сарае, от которого в 1395 году осталось одно пепелище, воцарился ставленник Тимура – хан Койричак Оглан, последний сын Урус-хана. Дикая неразбериха и сумятица бушевали в столице еще недавно столь могущественной Золотой Орды. А грозный Амир Тимур ушел через Кавказ домой – в Мавераннахр. Этим и решили воспользоваться Идигу-мангыт (Едигей. – Авт.) и его ставленник – Тимур-Кутлуг, внук Урус-хана, племянник Койричак-хана.
У Идигу амбиций было не меньше, чем у самого Амира Тимура. Когда-то Идигу бежал из Золотой Орды от мести старшего брата в Мавераннахр и стал надежным полководцем Амира Тимура. Евразийский мир на тот момент был поделен строго надвое – либо ты с татарскими ханами и их союзниками, такими, как мамлюкский султан Баркук или османский султан Баязид, как русские князья или кавказские, либо ты с незнающим поражений Амиром Тимуром, властелином-одиночкой, живодером Тимурленгом, грозой Азии, львом во плоти, который преодолевал любые препятствия, поглощал все новые земли и не ведал пощады. Третьего было не дано. После победы Тимура на Кондурче в 1391 году темник Идигу, честно воевавший на стороне чагатаев, отпросился у Тимура домой, сказал: «Хочу в родные степи, великий государь!» И Тимур, голова которого уже была занята бунтами в Персии, отпустил отважного полководца и великого хитреца. Хочет в степи? Аллах ему в помощь! С Идигу ушел в родные просторы Дешт-и-Кипчак и юный Тимур-Кутлуг. Идигу-мангыт сделал на него ставку, решив возвести Тимур-Кутлуга на ханский трон Золотой Орды и от его имени управлять великим государством.
Именно так поступал Амир Тимур и так же действовал Мамай. Если ты не Чингизид, но рожден повелевать народами, посади на свое место куклу высокой крови и управляй от ее имени.
Но с троном Золотой Орды не вышло. Внезапно, как ни в чем не бывало, в том же 1391 году вернулся на свое место везунчик и законный хан Тохтамыш. И его приняли. И поверили ему! И вновь доверили ему жизни своих потомков, потребовав мести Хромцу.
Идигу и Тимур-Кутлуг затаились до времени.
Не было ничего странного в том, что после разорения Орды в 1395 году Амир Тимур посадил на трон в Сарае того, кто оставался с ним все эти годы – Койричак Оглана, сделав его ханом. Но в Орде оказалось не так много татарских беков, которые желали видеть своим ханом приспешника проклятого Тимурленга. Подавляющее большинство степной аристократии ненавидело Тимура, разорившего их государство, перебившего их сыновей и забравшего в рабыни их жен и дочерей. Этим и воспользовался Идигу-мангыт. Нашел сторонников, плеснул масла в огонь ненависти, пообещал золотые горы всем, кто встанет на его сторону. И вскоре, вместе с Тимур-Кутлугом, они победителями въехали в Сарай, а Койричак Оглан бежал на восток, где воцарился в качестве хана Белой Орды. Не убили – уже хорошо. Великая редкость в подлунном мире!
И тут на историческую сцену в Поволжье вновь решил выйти опальный хан Тохтамыш. Он мог бы оставаться хозяином Крыма, но, как гласит старая восточная мудрость: «Единожды побывавший на небе разве захочет удовольствоваться вершиной даже самой высокой горы?» Прекрасного Крыма хану Тохтамышу оказалось мало: Крым был горой, Сарай на Волге и вся Орда от Каспия до Байкала – благословенным небом. Тем более, Тохтамыша никто не свергал – просто он бежал от более сильного полководца. Беки и нойоны Сарая думали: с кем же им быть? Все понимали, что молодой Тимур-Кутлуг станет игрушкой в руках коварного и опасного Идигу-мангыта, безродного выскочки, который сразу потащит одеяло на себя. Все одеяла потащит, как это делал когда-то безродный Мамай! Тохтамыш тоже был зол и коварен, но он – Чингизид. Законный правитель. И Сарай вновь принял Тохтамыша. Но ненадолго. Более умелый полководец Идигу-мангыт в 1397 году выбил из Сарая гневливого и мстительного Тохтамыша. Хан был настолько обескуражен, подавлен, что даже послал к рязанскому князю Олегу, прося у того помощи. Нет, Сарай был для него потерян! Быстрый, как молния, Тохтамыш вновь метнулся в Крым, но теперь уже враги его решили идти за ним до победного конца. Генуэзцы прикончили Мамая – они прикончат и Тохтамыша, так решили все, кто ненавидел хана-беглеца. И тот вновь бежал куда глаза глядят, на этот раз решив трезво обдумать ближайшие планы по столь вожделенному порабощению мира.
Никогда еще Тохтамыш не видел в тактическом поражении крах для себя и своих великих планов. Он мыслил как истинный стратег – заглядывая на долгие годы вперед. Это и придавало ему великой силы. А главное, он все еще не мог избавиться от того призрака, который был когда-то его воплощением на земле, и днем и ночью терзавшим его душу. Стать главным правителем в подлунной – и только так! – было его неумолимым и болезненным желанием, источающим разум, сердце и душу.
Но податься было не к кому. Великий князь Московский Василий Дмитриевич, которому он так много помогал и у которого отнял столько лет жизни, подвергая его опасности и возможной гибели, дал понять хану, что у него у самого полон рот забот, и пусть неуемный и неугомонный хан сам разбирается со своими делами.
Оставалось только одно направление – запад. А именно – Литва. И великий князь Литовский – Витовт.
…Они много выпили в ту ночь – Витовт и Тохтамыш. И о многом переговорили. Но самое главное – нашли точки соприкосновения в своих взглядах. Столь плотные, что оба вершителя мира удивились такому откровению.
– Вот что я предлагаю, великий князь, – когда свет в оплавленных свечах едва трепетал, сказал под утро сильно охмелевший Тохтамыш, – мы поделим землю надвое – ты и я. – Темнота все еще окутывала замок, и никто из вельмож не смел вмешаться в разговор между великими государями, один из которых все потерял, а другой – многое приобрел. Но в сердце каждого из которых горел безумный огонь желания власти и победы любой ценой. – Только мы вдвоем, Витовт, будем править. Орда слаба – мы разобьем ее. Я сяду на трон в Сарае, а ты возьмешь себе то, что так долго хотели взять твои отец и дядя, – Тохтамыш был умен и знал, как устроен этот мир и кто чего в этом мире хочет, – ты, Витовт, возьмешь Москву и все русские княжества. Мои родовые владения, – он ткнул себя кулаком в грудь, – Орды!
– Уверен, мой дорогой друг? – спросил Витовт.
Но именно этого он и желал всем своим диким и жадным сердцем! Взять наконец-то соседнюю Москву, которая разрасталась на глазах и все чаще вставала у него на пути, скрутить в бараний рог и сделать своей провинцией. Как тот же Смоленск! А потом и Рязань присовокупить к своей империи. И Древний Новгород, и Псков! Но ничем Витовт не выдал своих эмоций. Держал в себе безудержную страсть.
– Да, великий князь, – кивнул разгоряченный вином Тохтамыш. – Мои законные владения я предлагаю тебе! А ты поможешь мне вернуть Сарай, Хаджи-тархан и Крым, весь Азов, Заяицкую Орду, именуемую Ногайской, и Булгарию. Как все просто, не так ли? Мы выжмем из них все соки, великий князь литовский, – он добела сжал кулак с куском теплого сыра, и белые жирные струйки потекли у него между пальцами. – Мир напополам! Скажи, что будет так?
– Так и будет! – весело и дико расхохотался хмельной Витовт, зараженный неутомимой энергией ордынского беглеца. – Аминь! – Тем более, что по части страстей он и сам мог бы дать фору любому государю. – Воистину, ты не перестаешь удивлять меня, великий хан, – литовец прищурил один глаз. – А скажи мне, ты не боишься, что твой враг Тимурленг вернется за твоей жизнью?
– Не боюсь. Его помыслы далеки от Дешт-и-Кипчак. Тут он взял все, что ему было нужно. Тимурленг отправляется воевать на самый край света – в Индию. Кто знает, вернется ли он оттуда живым? Говорят, там вместо воинов в бой идут огромные чудовища с клыками – их сотни. Если не вернется, туда ему и дорога. А если вернется, он будет так богат, ведь Индия – самая богатая страна на земле, то мои степи покажутся ему пустым колодцем, из которого и глотка воды не возьмешь.
– Умно, – кивал Витовт, – очень умно. По нраву мне твои планы, хан, ой как по нраву!..
Но был и камень преткновения в этом договоре. Великий князь Московский Василий. Зять. И его дети – внуки Витовта. И прекрасная княжна София – дочь одного и жена другого. Оба любили ее без памяти и жизнь готовы были отдать за нее. И она любила обоих – дорогого батюшку и дорогого мужа, половинку свою перед Богом. Как с этим быть? Когда литовцы влетят в Москву и почувствуют себя ее хозяевами. Кого убьют, кого живыми оставят? Проницательный Тохтамыш долго смотрел на собеседника, а потом лукаво спросил:
– И не жалко тебе дочь свою, а, великий князь? Коли ты владыкой войдешь в Москву, унизив мужа ее?
Витовт стремительно побледнел.
– Жалко, хан! Очень жалко! Я же не бездушная жаба! Да куда деваться? Мир делим с тобой!
– И то правда, – кивнул в ответ на откровение хан.
Но Витовта уже укололи, и он должен был ответить тем же.
– А тебе не жалко князя Василия? Вассала своего? Что-то больно легко ты отдаешь его мне? Или давняя обида говорит в тебе?
Глаза Тохтамыша сверкнули мстительно и страшно.
– Я просил князя Василия дать мне войско! – зло прорычал опальный хан. – Просил помочь вернуть то, что принадлежит мне по праву! Но он отказал. А ведь я наградил его своей милостью и новыми землями, во всем потакал ему. Хочешь Москву? – бери! Хочешь Нижний Новгород? – бери! Только будь мне верным слугою и другом. Об ином и не прошу. – Опальный хан упрямо уставился на Витовта. – Поэтому и отдаю тебе своего вассала – и поступай с ним, как хочешь. Надо – казни, надо – помилуй. А вся русская земля отныне – твоя. Бери и властвуй.
– Да будет так, – неожиданно спокойно сказал Витовт. Они выпили по кубку вина. – Идем в мою любимую башню, хан. Покажу тебе округу и ночь над литовской землей. Возьмем вина, прогоним слуг, – добавил он.
– Идем, князь, – ответил Тохтамыш. – Хотя и не люблю я ваших башен и крепостей. Теснят они. Степь люблю.
Литовец усмехнулся:
– Идем же, тебе по нраву будет все, что увидишь.
Они прошли по винтовым лестницам и вскоре оказались в башне, из окна которой совсем недавно Витовт и разглядел приближавшийся отряд Тохтамыша, вооруженный мерцающими факелами.
Витовт, как и несколько часов назад, вдохнул полной грудью свежий воздух.
– Хорошо! – зажмурив глаза, сладострастно выдохнул он. – Видишь, хан, земля лежит под нами, а мы на нее с облаков смотрим?
– Вижу, – кивнул Тохтамыш. – Клянусь Аллахом, мне нравится смотреть на нее с облаков.
– Добро! Ну так что, хан, ты и впрямь готов идти на Орду? На недругов своих? Отбивать свой родной дом?
– Готов, великий князь.
– А потом на Крым.
– Да! А потом и за твою Москву возьмемся, князь.
– А готов ты пойти со мной уже завтра? – не оборачиваясь, глядя в ночь, спросил Витовт.
– Я готов пойти с тобой уже сегодня, – вспыхнув, как это с ним бывало, ответил Тохтамыш. – Сегодня, этой ночью, сейчас! Всевышним клянусь!
Но Витовт заранее знал ответ. Не открывая глаз, он жадно кивнул:
– Я же сказал: да будет так!
Он был счастлив своими планами. И все-таки что-то мучило Витовта, даже под ложечкой сосало, словно настойчиво говорило: остерегись, великий князь! Остуди голову! Прислушайся к сердцу! Послушай внутренний голос свой! Но о чем он говорил, этот голос? И он услышал его: «Тохтамыш приносит неудачу! Только поначалу он, как молодой кумыс, готов пениться в чашах и утолять жажду. С ним нельзя затевать ни одно дело. Все, что задумано с ханом Тохтамышем, обречено на провал. А еще на предательство в самую роковую минуту!..» Но Витовт, опытный зверь, всегда полагавшийся на интуицию, не захотел внять этому голосу.