1

В Москве тревожно звонили колокола. Сердце стыло от этого многоголосья, в животе ныло у всего люда. Так звонят только тогда, когда лютый враг на подходе. Хана Тохтамыша москвичи вспоминали с ужасом, его жестокую резню, устроенную в столице тринадцать лет назад. Но Тохтамыш был своим ханом, своим царем, который пришел наказать за неуплату дани, за своевольство, да и вошел в Москву только хитростью. Так еще поди, возьми каменный город! Это был свой хан, предсказуемый, как злой отчим: и не любит шибко, и в кровь изобьет, коли пьян будет, но жить с ним можно. Самый обыкновенный жестокий татарин, проклятущий басурманин, нехристь, что с него взять? Хотя, с князем он вроде как дружил, и хоть Москву сжег, а великого князя Дмитрия Ивановича на своем месте оставил, вот загадка, и сына его, Василия, жаловал.

Другое дело – страшный Хромец, о котором уже по всей земле Русской ползли самые жуткие слухи. О том, что отрезает тысячам людей головы и складывает из них башни, строит стены из живых людей, кладя их друг на друга вперемешку с глиной, никого не жалеет. Новорожденных ест на завтрак, обед и ужин! Этот был подобен чуме и проказе, библейским Гоге и Магоге, адским племенам, вышедшим из дьявольского пламени, которые не оставляют по себе ничего живого. И более всего ненавидит христиан, потому что сам по вере истый агарянин. Впрочем, именно так же худо когда-то думали и о Чингисхане, который не дошел до Московской Руси, и о Батые, который до Руси дошел и всю ее пожег, а что не пожег, то пленил и обложил данью. Но за последнее столетие татарских ханов стали воспринимать как своих повелителей, Богом данных, и на монетах было написано «Царь Тохтамыш», как тут не поверить? Ведь новые русичи рождались уже при них, татарских царях, с ними сжились, с тяжелой душой, но приняли. А что самое главное, не были татары гонителями на христианскую веру, дозволяли церкви отцов иметь и молиться своему Богу сколь душе угодно. Даже десятинную подать с церкви отменили, только пой, русский поп, хвалу царю татарскому, призывай к смирению холопов, и будет с тебя.

С Тимурленгом все было иначе, он христиан вырезал как племя, оттого и звонила тревожно Москва, и пост наложили строжайший на всех жителей княжества, вдруг поможет? А Василий Дмитриевич, повидавший победоносное войско среднеазиатского правителя на берегах Волги, наскоро собирал дружину. Но был невесел и мрачнел день ото дня. И не мог скрыть этого чувства. Немалую часть хороших воинов он недавно отправил на Кавказ – в помощь Тохтамышу, как и обещал, но хан погубил еще одну армию, и русских богатырей в том числе. Страшен был Хромец – воистину страшен. Как о скалу – волны, разбивались о его армию многие армии народов Азии и Европы.

– Ну что ты, витязь мой, – говорила ему Софья, когда они укладывались спать. – Ты же у меня самый сильный, самый умный, сумеешь победить этого нехристя. – Она поглаживала огромный живот и улыбалась. – И богатыри у тебя самые лучшие. Осилишь его, если придет. Нет, разве?

– Конечно, осилю, Софьюшка, – целовал он любимую жену. – Осилю и утоплю в наших московских болотах. Только болот бы хватило и поглубже бы они оказались. За Хромцом, говорят, половина Азии идет.

Как было сказать его милой Софье, что сколько ни собери дружинников по земле Москвы и Владимира, да Нижнего Новгорода и Суздаля, да хоть рязанцев и тверичан возьми, а всё мало будет.

Василий Дмитриевич, которому исполнилось двадцать четыре года, объезжал Москву со своей свитой. Жарким был август. Ехали в рубахах, при мечах. Слава Богу, белокаменный кремль стоял: опора и защита! Скала! Впервые отстроил каменную крепость отец Василия – Дмитрий Иванович по прозвищу Донской. Было это тридцать лет назад. Прежний деревянный кремль, доставшийся еще от Ивана Калиты, горел слишком часто, и татары тому были причиной, и свои же, русичи, тверичи да рязанцы, да суздальцы, что в разное время точили мечи на Москву. Но спасет ли белокаменная свой народ от такого-то злодея?

– О чем думу думаешь, пресветлый князь? – спросил его воевода Иван Кручина, из ближнего круга, что вел коня рядом, по правую руку от Василия.

По левую руку от великого князя вел коня Добрыня Никитич – младший двоюродный брат Кручины.

– Думаю о том, что этот антихрист великие крепости берет, в горах стоящие, к которым и просто подойти нельзя, – вздохнул Василий. – А он их как орехи колет. Так о нем говорят. А наша Москва, хоть и окружена болотами, да лежит как на ладони. Вот он ее другой ладонью-то и прихлопнет.

– Так уж и ладонью, князь? – с укором в тоне спросил воевода.

– А ты как думал, Кручина? Тебя со мной на Волге не было.

– Сам дома оставил, князь, приглядывать за соседями.

– Вот и я о том же – не видел ты его в деле. Он тебе не злобный тверской князек-соседушка, который спит и видит, как бы Москве сгореть, или жадный нижегородец, еще один сосед, что всё одеяло на свою сторону перетягивает. Этот Тимурленг – великий воин. Сам видел его орду – знаю! И бахадуры его – один к одному, и все – палачи.

Добрыня мрачно добавил:

– Князь дело говорит: адское племя. Хуже татар во сто крат. А хуже татар, сам знаешь, никого нет.

– Христиан режут без разбору, за одну только веру, – заканчивал мысль Василий Дмитриевич. – Даже с Ордой проклятущей мы породнились, но тут – не быть дружбе. Не быть договору. Даже откупиться не сможем. Только смерти и быть.

– Стало быть, плохо дело? Сам как думаешь, князь?

– Очень плохо, Кручина, очень. Ну, если, конечно, мы в магометанство пообещаем Тимурленгу обратиться и всю русскую землю заодно с нами обратить, может, и помилует.

– Тьфу! – зло сплюнул воевода. – Сказал!

– Вот и я о том же, – вздохнул великий князь Василий и посмотрел на друга. – Что скажешь, Добрыня?

– Верно говоришь, Василий Дмитрич. Только так и можно спастись. Вот только Господь на небесах, боюсь, не поймет нас. На жаровенку всех отправит. Всех на одну, да на самую раскаленную.

Хорошо было в московских лесах, рядом со столицей. Особенно к вечеру. Птичьи трели, веселые песни, девичьи хороводы, ауканья в березовых рощах. Только не теперь – нынче будто вновь чума у порога. Но ведь так оно и было!

«Это тебе не с пятьюстами бобылями-богатырями отправиться в далекие края на верную смерть, – думал, управляя конем, Василий Дмитриевич, – чтобы издали отвести беду от родного дома и честь кровью защитить. Тут – Москва за спиной. Софьюшка, детки и многострадальный народ». Конечно, жену он в случае неминуемой опасности мгновенно отправит к отцу в Литву, но куда всех москвичей девать, как им жизнь спасти?

И вновь Василий Дмитриевич вспоминал Тохтамыша. Еще вчера он думал, что Тохтамыш-хан дан им навеки, и терпи его до смерти, все его капризы и выверты, а теперь беглеца и след простыл. Как сказали: вновь растворился в степях. Утек в поле. Что ж, это он умел! И с его исчезновением мир изменился. Одно радовало, что успел Тохтамыш отблагодарить его, Василия Дмитриевича, за верность: дал ярлык на Нижегородское княжение. Что ж, спасибо Тохтамышу за оказанную милость! Теперь княжество Московское воистину великим стало. За месяц не объедешь. Да только насколько дал? Сейчас заявится сюда хромой дьявол и сожжет родную Московскую Русь, о которой так пеклись его, Василия Дмитриевича, предки.

Они выехали на дорогу, ведущую к центральным воротам Москвы. За ними неспешно вели коней добрые княжеские ратники.

– Вот что, едем-ка в Успенский собор, к митрополиту Киприану, – молвил Василий. – Есть у меня одна мысля. Поговорить с владыкой надобно.

– Так обедня сейчас.

– Вот он обедню дослужит, а мы постоим в сторонке, сами помолимся и за город наш, и за Русь матушку. Теперича Москва за нее в ответе. Подождем Киприана, пусть слово Божье доскажет людям, оно сейчас им ой как надобно!

Они спешились у церковного двора. Все, кто тут был, кланялись князю в ноги. Подали милостыню убогим. Молчком поднялись на паперть, тихонько вошли в храм. Встали позади. На хорах особенно трепетно в эти дни пели юноши. Жалобно, словно добрую судьбу у Бога вымаливали. Но ведь так оно и было! Послушали князь и воевода, помолились. От сердца, от всей души. За себя, за родных и близких, за други своя и весь русский народ. Их узнали, зашептались. Когда служба была окончена, митрополит Киприан подошел к хозяину Москвы, поклонился. И Василий поклонился, поцеловал священнику руку, что было не всегда.

– Пришла мне одна мысль, святой отец, – заговорил он. – Поделиться хочу.

– Говори, пресветлый князь.

– Есть во Владимире икона древняя. Божья Матерь. Якобы более тысячи лет ей, едва ли не от Рождества Христова она…

Киприан со знанием дела кивнул:

– Есть такая, пресветлый князь. Сам евангелист Лука ее писал, таково предание. Он-то видел Богородицу. Чудесная икона.

– Стоит нам ее в Москву привезти.

– Зачем это? – строго поинтересовался Киприан.

И воевода Кручина уставился на молодого князя. И Добрыня вопросительно взглянул: к чему бы это?

– Надо, – сказал тот.

– Владимирцев благодати лишать, да еще на краю гибели? – вопросил митрополит.

– Мне сейчас до их благодати дела нету. А гибель у нас общая будет, если этот людоед сюда пожалует. Надобно привезти икону и устроить многодневный молебен.

– Вон оно что! – тихонько воскликнул Кручина, только теперь смекнув, какое дело задумал князь. – Стало быть, так беду заговорить хочешь, а, Василий Дмитриевич?

– Хочу, – честно признался тот. И вновь посмотрел на митрополита. – Именем Господа заговорить. Он нам всем судия, но и Спаситель тоже Он.

– Добрая мысль, пресветлый князь, – задумался Киприан. – Очень добрая. Икона может помочь, если в сердцах вера будет.

– Вот и проверим сердца наши, – сказал князь. – И с иконой этой вокруг Москвы объехать раза три. – Задумался. – А то и поболее. Не верю я в свои рати, а в Бога верю, оттого и решил так поступить. Сегодня дам тебе дружину – сам поезжай во Владимир, с тобой они спорить не станут. Добрыню возьми для надежи, – кивнул он на богатыря-товарища. – Всё от моего имени делай. И от имени Господа нашего.

– Все сделаю, князь, – поклонился митрополит Киевский и всея Руси. – Привезу Матерь Божью, заступницу нашу. Устроим великий крестный ход!

2

Сидя на коне, Тимур смотрел на пылающий город. Хорошо горят деревянные города! Словно их строят только для того, чтобы бросить в пасть огню! Праведному огню! Ведь город пылал языческий, неверный! Стоявший среди густых лесов, словно спрятавшийся от Господа! Тут отрицали Аллаха, вот и результат! И пылали жители его, изрубленные мечами чагатаев. Мужчины, женщины, дети, все! Город звался Елец, стоял на пути к Москве, столице русов. Тимур сжег уже много их городов. Но поначалу он входил в деревянные храмы, и гнев подступал и душил его. Он и прежде видел подобные храмы, но каменные, в горах – в Гурджистане и Армении! Что же он видел на стенах этих «храмов»? Лики! Русы именовали их «ликами божьими»! Воистину – еретики! Как можно изображать Бога? Кто осмелится на такое? Только те, кому самая дорога в ад. Вот он и посылал их в ад – один город за другим. Отправлял в геенну. Сначала кавказских христиан, теперь ордынцев залесских, этих бородатых русов.

А как бедны они были! Какими нищими оказались их деревянные города! В сравнении с востоком, где каждый город, только войди в него и оглядись, был похож на открытый сундук с золотом и самоцветами, города русов походили на тощие кошельки с медяками. Брать в этом краю было нечего! С них ордынцы всё уже взяли! Строители русы ему тоже были без надобности – они все по дереву больше, а не по камню, а дерево уж больно горит хорошо, в жарком Самарканде что от него толку? Художники их, рисующие «лики», так их самих сразу в огонь! Только руки вначале отсечь и ослепить, чтобы другим не повадно было следовать их примеру! Оглядывая их деревянные крепости, стоявшие на лесных перепутьях, Тимур мрачнел, становился грозовой тучей, полной огненных молний. Чужой, враждебный край! И если пройтись по нему, то лишь во славу Аллаха, со знаменем газавата, более он ни к чему. Только женщины у них и были ценны – красивы и необычны, белокожи, со светлыми волосами и светлыми глазами. Засмотришься! Залюбишься с такими рабынями! И ведь послушные – ордынцы за полтораста лет научили их смирению. Во имя Аллаха, вырезать всех мужчин, забрать женщин и детей в рабство и уйти назад.

Оставить позади пепелище, чтобы никто уже и никогда не поселился тут! Только дикие звери чтобы остались памятью о неверных.

Когда город Елец догорал, глубокой ночью, Тимур спал в своем шатре. Его грели наложницы, уложенные со всех сторон. Так он распорядился. И ордынки, и русские невольницы. Жен его в этом стремительном походе не было, и он мог поступать так, как ему заблагорассудится. Но неспокоен был в эту ночь сон Тимура. Тревожило его что-то. Мучило. Он стоял посреди темного поля, под ногами хрустело что-то. Он взглянул вниз – это были кости и черепки. Человеческие останки. Сколько сотен тысяч трупов он уже оставил позади себя? Никому не счесть. И не мучился он никогда тем, что делал, всегда считал, что следует воле Аллаха, а в этот раз было не так. И мучения были, и трепет был, которого он не испытывал уже долгие годы. И тогда он увидел, как по черному выгоревшему полю к нему движется свет. Тимур замер. Что это было? Кто это был?! И увидел он женщину, выходящую к нему из света. Она строго смотрела на него. От ее одежд исходило сияние, и над ее головой светился круг. Она встала напротив и не сводила с него глаз. От ее взгляда ему стало душно, хоть рви на себе залитую кровью кольчугу.

«Кто ты?» – спросил он.

Но она не ответила. В другой бы ситуации он приказал убить ее, да не волен был над ней. Она смотрела на него с презрением.

«Кто ты?» – повторил он вопрос.

«Уходи из этой земли, – вдруг сказала она. – Это мой народ. Я его заступница. Не гневи Господа – уходи прочь».

А потом повернулась и сама двинулась прочь от него.

«Кто ты?!» – третий раз крикнул он ей в спину.

Но она не обернулась, не удостоила его ответом. А потом под ним задрожала земля, дала трещины, и языки пламени стали прорываться через них. Тимур проснулся. По его лицу тек пот. Он дышал тяжело, словно на его груди только что лежал огромный камень и всею силой давил его. По плечам и груди Тимура тоже струился пот. Жар объял все его тело. Словно адским пламенем обожгло великого завоевателя. В первую очередь – изнутри.

Женщины, которые спали с ним, перепугались и теперь сидели на ложе. Тимур взглянул на них, и гнев стал душить его. Захотелось перебить их всех.

– Прочь! – взревел он. – Подите прочь! Все – прочь!

Они тотчас убежали. Кто-то схватил рубаху, кто-то не успел. Как и были, убежали голышом.

– Эй, охрана! – позвал он. – Позовите ко мне шейхов!

Минут через десять, отвернув полог шатра, к нему торопливо вошли заспанные шейхи. Его священнослужители, духовные наставники и спутники в кровавых походах.

Он рассказал им то, что увидел во сне. О женщине в светящихся одеждах. И о том, что она поведала ему.

Шейхи долго думали. И один из них вдруг сказал:

– Я знаю, кого ты видел, государь. Кто приходил к тебе.

– Говори, – потребовал Тимур.

– Это мать Исы – Марьям.

– Пророка Исы? – нахмурился Тимур.

– Да, повелитель, – ответил шейх. – Русы считают Его своим Богом, ты знаешь об этом, сыном Аллаха. К тебе приходила Марьям, она защитница всех русов. Она для них дороже родной матери. И они верят ей не меньше, чем самому Исе.

– Она говорила со мной свысока, – молвил Тимур. – Как вы посоветуете мне поступить?

– Марьям очень сильна, – сказал самый старый шейх. – Испытывать ее терпение – плохое занятие. Это все, что мы можем сказать.

Тимур кивнул:

– Ступайте.

Шейхи удалились. Он задумался. Потом закрыл глаза. Тимур вновь увидел ее, Марьям, в светящихся одеждах, ее пронзительный враждебный взгляд, и почувствовал жар пламени, которое обжигало его во сне со всех сторон. Тимур потребовал чашу вина, ему осторожно поднесли, и он выпил ее до дна. Но что это было за пламя, которое опалило его? Откуда оно? Адское пламя! Но почему? Разве он поступал не так, как требовал от него Аллах? Безжалостно убивал неверных, как собак, строил мечети, уважал шейхов, везде насаждал ислам. А если и убивал и мучил своих единоверцев целыми народами, то лишь тех, кто мешал ему строить его собственную империю, его великий султанат на земле.

Где-то рядом догорал город Елец, где-то за пологом шатра звучала под перезвон струн печальная песня азиатского пастуха. Тимур вновь и вновь думал: все ли он делал так, как было должно? Он не успел заметить, как стало светать, и птицы запели в деревьях, которых так было много в этом диковинном зеленом краю, именуемом Русью…

3

В коломенских лесах, да на зорьке, стоял с войском и ждал ворога великий князь Василий Дмитриевич. На этой южной дороге в любой день и час могли появиться первые разъезды туменов хромого живодера. Но свои разведчики должны были опередить их и сообщить о приближении неприятеля. Тяжелые думы одолевали молодого великого князя. Отцу его, Дмитрию Ивановичу, выпала сеча с жадным и коварным темником Мамаем, узурпатором ханской власти, а ему? С самим дьяволом! Но Донской был великим полководцем, а он только сыном его, наскоро успевшим перехватить толику опыта и государственной мудрости, едва вернувшись на родину. И вдруг такая обуза? Так может, перепутал что-то Господь, и не он, Василий, должен был встречать Хромца на старой коломенской дороге?

«Батюшка, батюшка, вот когда нужен ты земле русской! – сокрушенно думал Василий, едва не выдавая себя горячим шепотом. – Но если видишь ты нас с небес, упроси Господа дать мне и людям моим силы и мужества отстоять Русь!» Только обликом не мог выдать своих чувств Василий Дмитриевич, не имел права. Все его ратники должны были твердо знать: кремень их молодой государь.

– Ты совсем скис, великий князь, – вздохнул рядом с ним подъехавший богатырь в тяжелом доспехе.

– Так заметно?

Молодой хозяин Москвы упрямо смотрел на дорогу.

– Есть чуток. Знаешь, Василий, о ком я с тоской нынче вспоминаю?

– Об отце Сергии, молитвеннике земли Русской?

Ушел три года назад великий человек из земной жизни и теперь молился у престола Господа, с небес, за свой народ. Так думали все без исключения русские люди.

– О святом человеке я всегда помню, – нахмурился Добрыня. – Его благословение у меня в сердце.

– Об отце моем, Дмитрии Ивановиче? Полководце великом, друге твоем?

– И о нем я ни на час не забываю.

– Так о ком же? – обернулся Василий. – Скажи, не томи.

– О Тохтамыше – и тоскую, и переживаю, и плачу горькими слезами.

Молодой великий князь недоуменно уставился на товарища, но улыбка вдруг коснулась его губ:

– А-а, понял тебя.

– Понял? Хорошо. Даже ругаю себя за это, мол, ведь собака собакой, черт басурманский, – продолжал Добрыня, – но когда на весы два зла положишь, тут все ясно и становится. Хоть и сволочью он был, вероломным и жестоким злодеем, но своим злодеем-то. Знали мы его, басурманина, как свои пять пальцев. Бросай золотишко в его пасть, кланяйся, и жив останешься.

– Верно ты говоришь, – согласился Василий. – Свой был царь, злыдень, но свой; договориться можно было, откупиться.

– Вот-вот. Не жилось спокойно степному волку в Орде. Не буди лихо, пока тихо. Так ведь нет, разбудил! А сам утек. Где он сейчас? Ищи – свищи! – и тотчас прервал плач по хану: – Слышь, Василий? – Добрыня кивнул вперед. – Копыта стучат на дороге!

– Ага, слышу, – подхватил Василий Дмитриевич.

И оба уставились на быстро нарастающий звук.

– Ты бы назад подался, на всякий-то случай, – посоветовал Добрыня. – Вдруг не наши – их разведчики?

Но Василий с места не двинулся. Вперед выехал и Кручина, а за ним и охрана княжеская потянулась. Все положили руки на эфесы мечей. И тотчас на дороге показался разъезд. Засвистели соловьями – свои! Скорый топот копыт уже несся по лесу. Подлетели.

– Ну что, близко он, Хромец? – спросил воевода Кручина.

Разведчики, скакавшие долго, сутки, а то и поболее, дышали тяжело, хлопали глазами.

– Чего молчите? – поторопил своих молодой князь. – Языки вам, что ли, подсекли по дороге?

– Да свистели-то хорошо, как соловьи-разбойники, – заметил Добрыня. – Говори уже, Артамон! – обратился он к старшему.

Но лица разведчиков на самом деле сияли. Хоть и молчали они. Слова искали! Переглядывались.

– Великий князь, – переведя дух, наконец вымолвил старший. – Дело-то – невидаль!

– Да что такое, говорите толком! – потребовал Василий.

– Уходит Хромец-то!

– Куда уходит? – вопросил князь.

– Да прочь уходит! – взволнованно сообщил второй.

– Сами видели! – подтвердил третий. – Повернул войско у Ельца – и прочь полки его пошли с пепелища, и не в нашу сторону.

Новость ошеломила всех. К ним подходили воины.

– Может, обманом хочет взять? – не веря ушам, нахмурился Кручина. – Задурить? Обойти? Он ведь хитер, этот Хромец!

– Да чего им с нами играть-то? – поинтересовался князь Василий Дмитриевич. – С какого такого перепугу? – строго взглянул на разведчика: – Точно не обман?

– Да какой тут обман?! – воскликнул первый разведчик. – С обозом уходят! Великой толпой! От Москвы прочь!

Их уже тесно обступили ратники. Все задавали один и тот же вопрос: «Хромец от Москвы уходит? Как же так? Не будет битвы?» А то все уже к смерти приготовились, а тут – радость, кому помирать-то хочется?

Василий Дмитриевич взглянул на Кручину.

– Что, князь? – вопросительно кивнул тот.

– А ты еще не понял, воевода?

– Я понял, великий князь, – покачал головой Добрыня Никитич. – Подумал, и аж сердце зашлось.

Наконец-то и Кручина смекнул.

– Да будет тебе?! – сам захлопал глазами. – Пресветлый князь?! Чудо, стало быть, свершилось?!

Василий Дмитриевич кивнул:

– Богородица помогла. Владимирская Божья Матерь. Недаром же крестный ход устроили – сколько раз Москву обошли в эти дни! Сколько людей просили у Богородицы прощения и благодати, сколько молитв было в слезах прочитано, сколько жен просили у нее заступиться перед Господом, Сыном своим, за народ русский, за отцов, мужей и сыновей своих. Услышала Пречистая молитвы наши! А что еще может быть, воевода? Почему людоед вдруг ушел? Сам думай!

Многие думали об этом. Десятилетиями и столетиями будут головы ломать мудрецы: отчего ушел кровожадный Тимурленг из-под Ельца, почему не дошел до Москвы, не истребил всех, кто попался ему под руку? Богородица помогла? Или грабить в стране русов было толком нечего? Как бы там ни было, но русские летописи оставляют красноречивое воспоминание о завоевателе: «Вельми нежалостлив и зело немилостив, и лют мучитель, и зол гонитель, и жесток томитель». И обрывают поход Тимурленга на несчастном Ельце, сгоревшем дотла, и на пророческом сне, который привиделся завоевателю: в нем явилась к азиатскому правителю женщина в сияющих белых одеждах и повелела уходить прочь. И сказали ему мудрецы-шейхи, толкователи снов, что видел он Мириам, мать Исы, Сына русского Бога. И ушел Тимурленг с армией, которая могла бы при ее многочисленности, жестокости и военном умении стереть Москву и подвластные ей княжества с лица земли.

А вот в Сарае, ожидавшем расправы, в отличие от страны русов, пограбить что было. И с избытком! Потому что все добро стекалось со всех уголков Золотой Орды в ее столицу – один из самых многолюдных и богатых городов мира.

Тимур и его полководцы, практически не встречая препятствий, прошли все западное крыло Дешт-и-Кипчак, убивая всех татар, служивших Тохтамышу, и всех неверных, иначе говоря христиан, без разбора, кому бы они ни служили. Для последних было только одно – «беспощадные стрелы джихада». Чагатаи захватили и разграбили Сарай, потом прокатились разорительной и убийственной волной вдоль Волги и Дона, захватили и разграбили Хаджи-Тархан (Астрахань. – Авт.), который на правах второй – морской, международной, торговой – столицы был не менее богат, чем Сарай, прошли Азов, Кубань и через Кавказ, с грабежами и резней, перевалили через его Большой хребет. С несметными богатством, рабами и рабынями чагатаи ушли в свою родную Среднюю Азию – страну испепеляющего солнца, благословенных оазисов и богатейших городов Междуречья, на родину Амира Тимура, в Самарканд.

Поход закончился в 1396 году. Подводя ему итог, летописец с гордостью перечисляет все занятые страны и народы и в конце замечает: «Выжившие и бежавшие, кто еще остался в стране Дешт-и-Кипчак, изничтоженные, блуждали, странствовали в степях и весях».

Дело было сделано: от государства хана Тохтамыша, от Золотой Орды, не осталось и следа. Теперь весь Дешт-и-Кипчак, все Половецкое поле принадлежало Хромцу. Во главе улуса для вида он поставил кукольного хана Кайричак Оглана, которого мог сместить в один момент. Чингисхан мог негодовать, на небе ли, в аду ли, на простого эмира из Кеша, но этот амбициозный эмир перевернул весь существующий порядок вещей. Он презрел и растоптал Ясу Чингисхана, его священный закон, по которому только Чингизиды могли становиться правителями великих государств, остальные должны безропотно прислуживать им. Новый завоеватель сказал всему миру: «Теперь я хозяин на этой земле. Да будет так!»