1

В те же дни и хан Тохтамыш возвращался домой, в Сарай, и тоже окольными путями, но только из Сибири, самой дальней окраины своего почти безбрежного царства. С великой оглядкой возвращался из-за Камня Тохтамыш, везде ждал предательства. Побитый хан-беглец! Он еще не знал, как его встретят. Простят ли ему погубленную армию? Простят ли ему отважных степных бахадуров из родовитых семейств? Простят ли важные беки красавиц-дочерей, отданных хану в жены? Но Тохтамышу вновь крупно повезло. Удача не оставляла его. Что думали о поражении в Орде? Великая беда! Но все уже знали, что многие храбрые воины бежали с того поля битвы, а противник, Тимур-Хромец, был очень силен и коварен, это мог подтвердить любой татарин, ходивший в походы в Азию. Так стоит ли винить одного только хана в этой беде? Битва была честной. Долго готовились, месяцами искали друг друга, выбрали-таки место битвы. Сшиблись лоб в лоб – кто сильнее.

Оказался сильнее и удачливее проклятый эмир Тимур.

И теперь родовитые татары желали только одного – отмщения. За славных бахадуров-сыновей, утонувших на далеких реках, за их обесчещенных сестер. До Сарая уже дошли слухи, как поступил Тимур с ханскими женами – их превратили в рабынь и продали в гаремы Мавераннахра, Хорасана, Ирана, Фарса и Багдада.

Но подрастали другие сыновья, они уже держали в юношеских руках кривые сабли и, услышав о семейных потерях, о навсегда утраченных старших братьях и сестрах, готовы были мстить.

Поэтому, когда Тохтамыш вернулся в Сарай, ему неожиданно поклонились и потребовали возмездия. Через год или два, или три, как Орда наберется силы. И возмездия – страшного!

Настроение золотоордынских беков полностью соответствовало настроению хана. Когда страх за свою жизнь прошел, Тохтамыш сумел оценить потерю. Ярость душила его, когда он думал, что его любимая красавица жена Земфира ходила по рукам бахадуров ненавистного Хромца, а потом была продана в рабство и сгинула в неволе.

– Мы отомстим за наших братьев и отцов, наших сестер и жен, – появившись в Сарае, сказал хан перед ордынской знатью. – Я клянусь вам – день этот не за горами.

Но прежде он решил заручиться дружбой верных союзников. Тохтамыш послал гонцов в Египет, к мамлюкскому султану Баркуку, с предложением заключить стратегический военный союз против разрастающейся державы Тимурленга. А во вторую очередь отослал гонца в Литву, с тем же предложением. Тохтамыш всем настоятельно твердил, что из Азии идет страшная сила, с которой надо бороться сообща, не жалея сил. И конечно, он отправил гонца в Москву, к Василию Дмитриевичу, чтобы тот не забывал, что на Кундузчу пришел с малым отрядом и тем самым подвел его, своего владыку. Дело не закончено – и решающая битва впереди. Ведь рано или поздно, только дай время, чертов Хромец доберется и до Московии, ордынского севера. И все это были дела самого ближайшего будущего, и всем стоило поторопиться укрепить силы.

Василий с великой честью принял ордынского посла и сказал ему, что хочет лично посетить хана в Сарае. Разумеется, просто так Василия Дмитриевича и волшебным калачом было не заманить в ненавистный Сарай, где он провел пленником три года. Но пришла нужда, да еще какая, а тут и предлог нашелся – с дарами приехать к «родному» хану и поклониться тому в ноги.

А нужда возникла и впрямь серьезная. Уже не один десяток лет быстро растущий Нижний Новгород, богатый торговый город на Волге, оспаривал великое княжение у Москвы. Русские города активно перетасовывались в жадных руках князей, потомков Рюрика. Когда-то Суздаль подчинялась Владимиру, но потом все изменилось, и в первую очередь с ростом Москвы. В середине четырнадцатого века образовалось мощное Суздальско-Нижегородское великое княжество. Но древняя Суздаль понемногу хирела, отдав первенство молодому Нижнему Новгороду, который вырос на самых активных торговых путях. Туда перенес столицу великий князь Константин Васильевич, вышедший из того же корня Ярославичей, что и князья Московские. Константин даже пытался в 1353 году вырвать в Орде ярлык на великое русское Владимирское княжение у Ивана Красного, отца будущего Дмитрия Донского, но хан Джанибек поостерегся чрезмерного усиления у себя под боком столь амбициозного Нижнего Новгорода, который вел не только обширную торговлю, но и деятельную внешнюю политику, военную в том числе, и оставил ярлык за более отдаленной Москвой. Пусть еще поспорят друг с другом, пусть за ножи схватятся, а Сарай им в очередной раз судьей будет. Одним словом, Нижний Новгород и Москва стали главными соперниками среди русских княжеств, а ярлык на великое княжение Владимирское стал яблоком раздора между ними. До тех самых пор, пока Дмитрий Константинович, великий князь Суздальский, не отдал в 1366 году свою красавицу-дочку тринадцати лет Евдокию за пятнадцатилетнего Дмитрия, сына Ивана Ивановича Красного, великого Московского князя. И наступила с тех пор тишь да благодать меж двух семейств Рюриковичей.

Но после смерти Дмитрия Константиновича в 1383 году в Суздальско-Нижегородском княжестве все изменилось. Братья и внуки сцепились друг с другом, то и дело обращаясь за помощью и к Орде, и к первопрестольной Москве. В разное время и великий митрополит Алексий мирил их, и Сергий Радонежский, и даже Дмитрий Иванович Донской. Нижегородские бояре видели слабость своих правителей и все чаще посматривали в сторону крепнущей Москвы. Дело сложилось так, что в Нижнем Новгороде даже образовалась промосковская боярская партия. И купцам Нижнего тоже хотелось мира и безопасной торговли, и они завидовали великокняжеской Москве, номинальной хозяйке всех русских северо-восточных княжеств от древнего Великого Новгорода до границ Литовского государства на юго-западе.

В 1392 году ладьи Василия Дмитриевича, великого князя Московского, причалили у южных волжских берегов, перед самым Каспием, откуда до Сарая было рукой подать. Корабли были гружены-перегружены, и в первую очередь – подарками хану Тохтамышу. С князем вернулся и недавний ордынский посол в Москву, которому Василий Дмитриевич много добрых слов сказал о своем хане. Будто не было между ними ни разногласий, ни сожженных городов русских, ни смерти тьмы русских людей. Путешественники-дипломаты купили в окрестностях Сарая сотни лошадей и верблюдов, повозок, все богатства сгрузили и двинулись в путь.

Давняя тоска вернулась и теперь будоражила Василия Дмитриевича – когда-то по этим степям они носились вчетвером: он, его друг Митька, Насима и Амира. Вот было время! Горячий степной ветер гулял в юных сердцах, трепал волосы, наполнял души мечтами о скорой свободе и великих подвигах. О долгожданном возвращении домой. И любовь тоже была, ослепительная любовь, и окрыляла пуще всего остального. И сейчас была любовь, самая главная в его жизни, но великие заботы легли на плечи молодого князя, заставили его превратиться и в опытного воина, и в хитрого и осторожного политика, как завещал ему отец, великий герой Руси, незабвенный Дмитрий Иванович, прозванный всем русским миром Донским.

Вскоре богатый караван въехал в ворота столицы Золотой Орды.

Они не виделись год – сюзерен и его вассал – с тех самых пор, как столкнулись на опушке леса и едва не сшиблись в схватке, в пылу не признав друг друга, потому что оба во всю прыть удирали от чагатаев грозного Тимурленга. И давний плен Василия, когда он был заложником в Орде, и битва на далекой Кундузче, и бегство от всесильного Амира Тимура сблизили их. Скрывать друг от друга было нечего – отважно сражались, и бежали, сверкая пятками, тоже всем на зависть.

Весть о приезде опередила великого князя – посол прибыл в Сарай первым, рассказал, как его приняли в Москве, какие песни великий князь пел во славу великого хана и сколько добра привезли щедрые русичи.

Тохтамыш был рад этой встрече.

– Князь Василий! – вставая с подушек, воскликнул он, когда знатный москвитянин вошел в залу, увешанную коврами и оружием.

Всюду стояла охрана. Василий Дмитриевич опустился на колени перед сюзереном и невольно оглядел залу. Когда-то здесь, на глазах всего ордынского двора, он продемонстрировал свое воинское искусство – победил в «дружеском» поединке зарвавшегося родовитого хвальбушу татарина. Теперь же осиротел Сарай. Более половины вельмож сложили головы на далекой Кундузче, Суоке, утонули в Волге. И канул в Лету весь гарем Тохтамыша, как рассказали князю Василию, и в первую очередь ослепительная красавица, любимая жена хана – Земфира.

Тохтамыш сам подошел к московскому князю, за широкие плечи поднял его с колен, обнял как родного сына. Хану было далеко за сорок. Вся его жизнь сложилась из дикой вражды с подобными себе, лютой мести, вероломных предательств, неуемных желаний и страстей, из яростных попыток забраться на самую верхушку горы, растолкав всех руками и ногами и оставив внизу океан крови, пролитой им, океан, который омывал эту самую гору. Но надо отдать ему должное – он добрался до вершины своей горы и теперь оглядывал с нее подлунный мир и пил вино и кумыс за свое здоровье – ничье здоровье более и ничья жизнь его не интересовали. В этом князь Василий был уверен наверняка. Хан оглядывал горизонт хитрым татарским глазом и строил планы – один мрачнее другого.

И об этом русич знал тоже.

– Здравствуй, великий хан, вот и встретились, – сказал Василий Дмитриевич.

– Истинно так, слава Аллаху.

Василий отметил: Тохтамыш сильно изменился лицом. Так бывает: жив и здоров человек, бодр и весел, и вдруг стареет – разом. Новые морщинки прорезают его лицо, тускнеют глаза, меняется взгляд. Это все великие заботы, которые бьют нещадно, тенью ложатся на весь облик человека. Василию Дмитриевичу рассказали, с каким тяжелым сердцем побитый Тохтамыш возвращался в свою столицу, всё думал: убьют – не убьют за поражение? А то ведь зарежут как барана – и дело с концом. Но и сам он, Василий, тоже переменился за этот год. И душой, и лицом.

– Ты изменился, – словно читая его мысли, заметил вдруг проницательный Тохтамыш.

– Заботы, великий хан, куда от них деться?

– Твоя правда. Говорят, подарки привез своему господину? И другу, конечно, другу! – радушно добавил он.

– А как же без подарков? – удивился московский великий князь. – Мы, русичи, щедрые, особенно к дорогому великому хану, нашему царю и покровителю.

Долго Тохтамыш осматривал привезенные богатства, где роскошные меха были первым и лучшим подарком. Не считая сундуков с каменьями, золотом и серебром. Недаром же Москва была первопрестольной и собирала за татар дань со своих же князей, недаром одну из трех монет, по завету Калиты, его праправнук откладывал в свою кубышку.

– Хороши подарки – угодил господину! Щедр ты, князь Василий! – довольный, рассмеялся Тохтамыш. – Для такого гостя и великий пир устроить не грех, что скажешь?

– От пира да на весь мир не откажусь, великий хан, – сразу ответил Василий. – Мы, русичи, пировать тоже любим.

– Добро говоришь, сегодня и устроим. Я тебя наложницами, подобными райским гуриям, награжу – и лучшими из лучших! – любись с ними сколько хочешь. И бери сколько хочешь.

– Нет, великий хан, – замотал головой Василий. – У меня дома жена.

– Знаю, что жена, знаю, что Софьей зовут. Дочь великого князя Витовта. Ну так она дома, а ты в Орде, в Сарае. Что не так?

– Нет, великий хан, выпью столько, сколько ты скажешь. Вернее, – он приложил руку к груди, – сколько душа и нутро позволят. Но жену я люблю и греховодничать не стану. Таков наш закон. Русский. Мой Бог все видит. И потом, Софья моя – цвет моей жизни. И счастье мое. Выйду за ворота Кремля – и уже по жёнке своей скучаю. Вот и сейчас сердце ноет. Так что не обессудь. Отец мой, Дмитрий Иванович, таким же верным был.

– Ладно, подшутил я над тобой, – снисходительно рассмеялся Тохтамыш. – Знаю, как вы привязаны к своим бабам. Не понять мне этого, – развел он руками. – Но твой закон я уважаю. И тебя, его исполняющего, уважаю еще больше.

– Благодарю тебя, великий хан, – поклонился князь Василий. – Однажды ты мне уже сделал подарок – и я буду благодарен тебе за него всю жизнь.

Тохтамыш усмехнулся:

– Насима…

– Она самая.

– Я так и не спросил тебя – что стало с ней? Где ты ее потерял?

– Простудилась в дороге и умерла, – глазом не моргнув, соврал Василий Дмитриевич. – Еле пережил ее смерть, Богом клянусь, – а тут уже не врал! – Первая любовь. Никогда ее не забуду.

Что ж, он мог солгать. Все преследователи-татары легли той ночью в степи, порубленные русскими богатырями. И никто бы не донес Тохтамышу о той стреле, которая поразила Насиму в самое сердце, когда она закрыла собой любимого юного князя, отданного ей, послушной рабыне, на попечение.

Во время пира, когда все были пьяны и веселы, когда завывала и бренчала на один лад музыка бескрайних татарских степей, когда полуголые танцовщицы в газе извивались змеями перед ханом, его приближенными и знатными гостями, умело завлекая их и распаляя желание, Тохтамыш спросил:

– А теперь скажи мне, князь Василий, но только честно скажи. К чему столько подарков? Ты превзошел всех предыдущих дарителей из русских княжеств. Что ты попросишь у меня завтра? А ведь ты попросишь…

– Так давай отложим до завтра этот разговор?

– Я изведусь от любопытства, клянусь Аллахом. Говори сейчас – это не просьба – приказ.

– Хорошо, коли так, – держа кубок в руке, кивнул Василий. – Подарки я от чистого сердца привез, чтобы тебе приятное сделать, уважение выказать.

– Говори, лукавец-московит, – рассмеявшись, потребовал Тохтамыш. – Говори.

– Твоя воля. К разговору я готов. – Он и впрямь не один день готовил эту речь. – Наследники нижегородских князей переругались друг с другом, покоя от них соседям нет. Друг другу в глотки вцепились. – Василий Дмитриевич опрокинул кубок – махом выпил до дна. – Нижний делят, Суздаль делят, Городец делят – все свои вотчины, одним словом. Не поймешь, что завтра выкинут. Был у них серьезный правитель – Константин Васильевич, князь Суздальский и Нижегородский, прадед мой по матери. Андрей был старшим его сыном, да умер быстро бездетным. Трон занял второй сын – Дмитрий Константинович, дед мой, он тоже правитель был хоть куда. Все с дедом моим другим, великим князем Московским, воевал, пока не породнился с Москвой. Были сильные нижегородские князья, да вышли все. Борис, третий сын, у тебя Нижний долго выпрашивал, в ногах валялся, за тобой таскался повсюду, да слишком он слабовольный для правителя, ни рыба ни мясо, а сыновья Дмитрия Константиновича – Семен и Василий Кирдяпа, дядья мои – Суздалем одним не наелись, всё большего хотят. Дядю своего Бориса ненавидят, да и друг друга тоже. Городец до крови делят. Вот-вот войной друг на друга пойдут. Иметь таких соседей – как через уголья босиком ходить. А Москва покоя хочет и мира. Торговли безбоязненной. И нас они, изверги нижегородские, издергали: то один помощи просит, то другой, а коли надо – предадут в любой день и час, потому что ненавидят Москву и боятся пуще всех остальных.

Тохтамыш отпивал вино и кивал:

– Знаю, князь Василий, все дела нижегородские. Должен знать. И я от них устал. Хотя поначалу весело с ними было, с проказниками.

– Вот и я о том же, только мне с ними совсем невесело, – кивнул Василий Дмитриевич. – А как от них свои бояре-то устали! И купечество. И крестьяне тоже маются да молятся, чтобы жизнь спокойная наступила, чтобы пахать, сеять и убирать урожай спокойно можно было. А главное, чтобы хозяин был один. И с твердой рукой, – Василий сжал крепкий молодецкий кулак: – Вот как у меня, к примеру.

– Так чего ты хочешь, князь Василий?

– Отдай мне Нижегородскую землю, великий хан, я там быстро порядок наведу. И будет в Нижнем спокойно как в Москве. И для тебя я двойной ясак с них соберу – за спокойствие как не расплатиться?

– Ну и хитер ты, князь Василий! – рассмеялся хан Тохтамыш. – Сколько раз я тебе говорил о том, а? И когда мальчишкой ты был, рос у меня на глазах, и когда юношей стал, и когда в отважного бахадура превратился. И теперь от своих слов не откажусь! Ой, князь Василий, развеселил ты меня…

– Только отдай в потомственное наследство, – как ни в чем не бывало продолжал Василий Дмитриевич, – чтобы власть Москвы узаконена была в Нижнем Новгороде, чтобы никто косо на меня и моих людей там не посмотрел. Чтобы ни бунтов не было, ни войн.

– Так у князя Бориса двое сыновей есть – Иван и Данила, твои, Василий, ровесники и твоя кровная родня. Куда их денешь?

– Найду куда. Они такие же, как и отец их. Мало что могут сейчас и что смогут потом. Семен и Василий Кирдяпа, их двоюродные братья и первые по старшинству – вот кто ненавидит и презирает этих двух лбов, а Иван и Данила – Семена и Василия. Грызть они будут друг друга до смерти, годами и десятилетиями, рати друг на друга водить, земли разорять. Уже вижу пепелище и черный дым над Суздальско-Нижегородскими землями.

Это была чистая правда. Не сказал только Василий Дмитриевич, кого ненавидел он и кому бы глотку своими руками перерезал – Семену и Василию Кирдяпе. Своим родным дядьям по матери. Это они десять лет назад убедили москвичей открыть ворота проклятому вероломному хану, который сейчас сидел перед ним, и тот устроил великую и страшную московскую резню. Его мать, Евдокия Дмитриевна, сестра их, едва ноги унесла из Москвы.

– Да, взаимной ненависти в вашем княжеском роду хватает, – усмехнулся Тохтамыш. – Такого я наслушался от ваших князей друг о друге! Как песни слушал – усладу для татарского сердца! Но вечно их слушать дело дурное – отрава.

– Вот и я о том же, великий хан. И к тебе эти супостаты на поклон ездить по десять раз в году будут – клеветать друг на друга. Тебе их даже звать не придется. Они тут свои шатры поставят. В Сарае. Спать у твоего шатра улягутся, а с утречка да с лыка на мочало. Умучают еще.

– Ну так я прикажу их зарезать, коли устану от них, – отпивая вино, усмехнулся Тохтамыш. – Чего мне стоит?

– Дай мне ярлык, великий хан, я сам с ними справлюсь. А самое главное, все миром сделаю. Скажу тебе честно, – он даже голос понизил, – у меня много своих людей в Нижнем. И прикормленных, и верных сердцем. Потому и знаю, чем дышит и о чем мечтает город. Нижегородцы и Семена с Василием Кирдяпой, то есть Дмитриевичей, терпеть не могут, и Данилу с Иваном, то бишь Борисовичей, не любят и тоже презирают, потому что те не на своем месте оказались. Здоровые, мордатые, да глупые. Все, у кого голова на плечах, мечтают о том, как бы им под Москву попасть, чтобы в мире жить, детей рожать и царю Ордынскому вовремя дань платить. – Василий для убедительности кивнул: – Слово даю: мир принесу на землю нижегородскую. Все супостаты заткнутся. И при мне супротив Орды никто не пойдет. Только послы с мешками серебра и сундуками с золотом приезжать будут, тебе кланяться.

– Славно говоришь, князь Василий. Язык твой сам как золото.

Вдохновленный своей же речью, Василий поднял вновь наполненный заботливой прислугой кубок и разом выпил его:

– Фу! – выдохнул он. – Так что скажешь, великий хан?

Тохтамыш поглаживал острую, тронутую сединой бородку.

– Подумать я должен, князь Василий. Завтра разговор продолжим. А подумать, клянусь Аллахом, есть над чем.

2

Через месяц Василий Дмитриевич, великий князь Московский, возвращался домой еще и наследственным хозяином Нижнего Новгорода, а с ним Городца, Мещеры, Торусы и Мурома. Расщедрился хан Тохтамыш, растопил его сердце московский вассал и друг. А ведь Торуса и Муром никогда и не принадлежали потомкам Мономаха, а были уделом князей Черниговских. Но хан рассудил так: на князя Василия Дмитриевича он может положиться, а вот на остальных в полной мере нет, а на кого и совсем не сможет в роковой-то час. Впереди была новая война с Тимурленгом, и кто ведает, как повернут те русские князья, которых он толком и не знает, которым в душу не успел заглянуть. Что от них ждать? А вот князь Василий, – хоть и молодой, но мудрый не по годам, – как ни крути, был свой человек.

Корабли шли тяжело, на веслах, противоборствуя сильному течению Волги, устремленной всей мощью к далекому Каспию, оставшемуся за спиной. Но и гребцы княжеские были хоть куда – богатыри-молодцы. В таких руках, после двухнедельного плаванья, и мечи пушинками станут. Еще и петь успевали – вот какая сила в груди бурлила у молодцов.

Красота стояла повсюду упоительная. Желтели волжские леса по обеим берегам Волги. Осень вступала в свои права. Плескались темно-свинцовые волны с короткими белыми загривками, разбивались о борта головной княжеской ладьи с резной птицей Феникс на горбатом носу. Задувал пронзительно свежий ветер, трепал шевелюры гребцов.

– А Улану-то я завидую, прости Господи, – хитро молвил Добрыня, стоявший у борта со своим князем. Он кивнул назад: – Тешится подлец!

На втором струге плыл татарский царевич Улан – Тохтамыш дал его князю Василию с тем, чтобы Оглан по всем правилам возвел Василия Дмитриевича на великокняжеский Нижегородский стол. А то московский великий князь на самозванца будет похож: мол, ты, Борис Константинович, вон пошел с трона-то, теперь я тут хозяин. Нет, потомок Чингизида должен был лично созвать всех бояр нижегородских и прочитать перед ними волю хана Тохтамыша. Все должны были сакральную печать увидеть, где написано: «Царь».

А завидовал Добрыня принцу потому, что тот на свой личный струг целый десяток невольниц затащил, небольшой гарем, и сейчас рабыни ублажали его как могли, а могли они многое; да еще музыкантов Улан прихватил. От нытья их инструментов у любого порядочного русского в животе ныло, они в Орде москвитянам надоели хуже смерти, а татарину вот нравилось: родные всхлипы!

– Ты бы тоже мог пару-тройку персиянок и татарок взять, – не менее хитро заметил князь Василий. – А то и пяток. В дорогу-то? Чего не взял? Тохтамыш и полсотни отдал бы – добрым был хан.

– Ну да, наших молодцов смущать? – возмутился Добрыня. – Что я, изверг что ли? Превратить корабль в похабное место? Да и ты бы не позволил, хитрец… Не позволил бы?

– Не позволил бы, – весело и серьезно одновременно покачал головой Василий Дмитриевич. – Не в бровь, а в глаз попал.

– Ну вот, так чего дразнишь?

Василий весело оглянулся на него.

– Посмотреть, как у тебя слюни потекут.

Добрыня Никитич покачал головой:

– Жестокий ты, князь.

– Очень жестокий. Тебе и Орды хватило для этого дела. Красотой берегов наслаждайся, да вином, его у нас – бочек сто или двести.

– Хорошо, что напомнил. Вот пойду щас и напьюсь вволю.

– Ну-ну.

Гребцы пели. Василий Дмитриевич задумался, и дум этих была добрая сотня. Вернее, злая. Тохтамыш верил ему, это хорошо. Но погибни хан в битве, или что другое случись с ним, Орда к Москве враз перемениться может. И встанут все нынешние враги против первопрестольной стеной.

Тем временем оборвался сосновый лес, тянувшийся вдоль песчаного обрыва, и открылся широкий приток Волги по правому от ладьи, идущей вверх против течения, берегу.

Добрыня кивнул на устье реки, разрезанное длинным лесистым островом:

– Помнишь, Василий, речку-то? Как мы по ней уходили? И остров этот?

– Она самая? – отвлекся от своих мыслей Василий Дмитриевич. – Самара? – нахмурился он. – Так, кажется, зовут ее?

– Ага, – отозвался богатырь. – А вон и пепелище – все, что от крепости осталось. От порта булгарского. Как ты их уговаривал бежать на другой берег, купчишек-то, а? – Добрыня рассмеялся: – Помню я того рыжебородого. У меня, говорит, торги, я сто бочек меда привез. Чуть не плачет. А ты ему: вот Хромец твой мед и выпьет, а голову твою дурную в бочке заквасит.

– Помню его, – отозвался князь. – Интересно, выжил купчишка-то? Не всем ведь ума хватило перебраться на другой берег.

А этот берег смотрелся голым и одиноким. Сожженный год назад булгарский порт выглядел удручающе: черные остовы крепости только и остались.

– Никто тут строиться больше не хочет, – вздохнул Добрыня. – Весь этот берег Волги кладбищем стал. Слава татарская тут и угомонилась. Но мы от этого только в выгоде.

– Да только насколько угомонилась? Вот ты Хромца-душегуба вспомнил. Мне Тохтамыш сказал после всех пиров и своих дарственных: помни, князь Василий, придет год и месяц, день и час, когда я потребую тебя под свои бунчуки и стяги – пойдем на Тимурленга. Пойдем и порвем его. Голос Тохтамыша до сих пор в ушах стоит. Не шутил хан. Ой, не шутил.

– Видать, мало ему. Ну так с гордыней Тохтамыша никто не поспорит. Тут он у дьявола в первом ряду.

– Точно, – усмехнулся Василий Дмитриевич. – И ведь придется идти, коли позовет нехристь. Не просто же так он мне ярлык дал на Нижний. И теперь полутысячей воинов я уже точно не обойдусь.

– Ну, до этого еще дожить надобно. Когда позовет, тогда и будем думать.

– Тоже верно. Сейчас другие заботы – сердце от них заходится, восторг душит. – Князь Василий ударил кулаком в перстнях по широкому борту ладьи. – Только бы все вышло!

– Постараемся, Василий Дмитрич. На то мы и москвитяне – самый умный и хитрый народ. Помимо хазар, конечно. А среди русичей самый-самый. Нас в двери не пустят – в окошко залезем. В окошко не пустят – в печную трубу ужом проползем. Печь затворят – мышью через подпол проскребемся. Но свое получим.

Великий князь Василий Дмитриевич уже смеялся шутке друга. Гребцы-витязи поглядывали на них, улыбались. Умел Добрыня Никитич поднять дух. И впрямь, теперь у них была особая и сложная забота – утвердиться на земле Нижнего Новгорода. Это была бы великая победа! Отец смог бы гордиться им. Как и все предки. Раздвинуть пределы Москвы до отдаленных волжских берегов! О таком потомки Калиты прежде и не мечтали! Если он сумеет все сделать быстро и четко, то не успеют баламуты нижегородцы и глазом моргнуть, как попадут под власть великого Московского княжества. Но тут без хитрости и коварства обойтись никак не получится.

Через несколько дней княжеские ладьи вошли из Волги в устье самого широкого ее притока – величавой Оки – и, налегая на весла, тоже двинулись против течения; и сразу им открылся красивый обширный город с деревянной крепостью, одной белокаменной башней и посадами с богатыми теремами – это и был Нижний Новгород, куда ему, московскому князю Василию, скоро придется вернуться, но уже хозяином, ставленником Орды. На противоположном берегу решили отдохнуть и заночевать. Осетров с икоркой отведать, вина испить. Причалили. На закате отправили на городской берег пару лодок – добытчики и осетров привезли, и стерляди, и раков, кому охота будет, да несколько человек не вернулось. Так задумал Василий Дмитриевич. В Нижнем очень ждали вестей от московского князя – добрых для себя и своих единомышленников, но и опасных, не без этого.

У костра, запивая печеную рыбу вином, вдыхал Василий упоительную речную свежесть. Слушая тихие накаты волн и распевы сверчков за спиной, молодой великий князь смотрел на ту сторону Оки. Там, прямо за лунной дорожкой, сверкавшей на воде, высился на фоне синего неба черный кремль и горели редкие огни. В нижегородском великокняжеском тереме, мог предположить Василий Дмитриевич, пребывал сейчас в тревожных раздумьях князь Борис, его родственник. Тяжело достался родственнику этот престол, отдавать еще тяжелее будет. Но уже один раз отдал – опыт есть. Но он, великий князь Василий Дмитриевич, должен в первую очередь о Москве заботиться и о спокойствии на Руси, коли хан ему благоволит, и не мучиться совестью. Тем более, что он сам имеет все права занять нижегородский трон, как правнук того грозного князя, который этот трон и воздвиг на Волге. Рядом, под теплым покрывалом, мерно похрапывал у огня Добрыня. И все-то во сне тянулся к теплу.

– Эй, – окликнул Василий Дмитриевич сторожевого. – Проследи, чтобы Никитич во сне бороду не опалил. С тебя спрошу.

– Да, великий князь, – весело отозвался молодец и широко зевнул.

Пора и ему спать, подумал Василий Дмитриевич, тревожные думы о будущем совсем измотали его.

Спали часов шесть, хватило, и перед самым рассветом флот князя Василия снялся с места и на веслах пошел вверх по реке.

На левом берегу Оки, в Коломне, пограничной столице великого Московского княжества, в своем неприступном каменном тереме, готовом к любой осаде, Василий Дмитриевич собрал военный совет. Он говорил долго и убедительно, слушали его с величайшим вниманием. И как же иначе – они задумали военный переворот. Но переворот, одобренный Ордой, а это самое главное. Сейчас в Нижнем их многочисленные сторонники готовили на всякий случай мечи и топоры, кинжалы и луки.

– Дай Бог, все обойдется без крови, – сказал Василий Дмитриевич. – Я не хочу бойни. А для такого крутого поворота дела внезапность нужна – стремительный бросок.

– Ничего, великий князь, коли надо, то в волков обратимся, – подхватил Добрыня Никитич. – Не впервой.

– Вся надежда на тебя, принц Улан, – Василий уважительно поклонился Чингизиду, и тот ответил поклоном: знал, что хозяин ценит молодого русского князя. – И грамоте нашего великого хана, да благословит его Бог. Когда она прочтена будет, никто уже не помыслит руку на меч положить.

– Это правда, воля хана неоспорима, – согласился Оглан. – А кто помыслит чего, того мы страшной смертью накажем. Кожу заживо сдерем, чтобы неповадно было Сараю перечить.

Василий Дмитриевич переглянулся с Добрыней – принц Улан был настроен серьезно. Сейчас это было им на руку.

3

Такие вести разносятся по земле с удивительной быстротой. Видели нижегородцы, как мимо них четыре месяца назад проплывала флотилия великого князя Московского. Грозно смотрелась! Князю Суздальско-Нижегородскому Борису Константиновичу о том донесли.

– Куда может плыть великий князь? Там одних ладей больше двадцати! – восклицал пожилой монах-духовник князя Патрикей, заведовавший многими делами хозяина, и светскими, и духовными. Был он худ, темен лицом, в черной рясе до пят, с длинной седой бородой. Зато глаза как горели – истово! – в любом греховоднике дыру бы прожгли. – Только в Орду! А почему столько ладей, да все в щитах, и такая охрана? Дары везут! Золото и серебро! И меха, небось. Москва мехами богата! – Патрикей как в воду смотрел. – А зачем такие дары? Да чтобы хана умаслить.

– Далеко смотришь, – с усмешкой покачал головой стоявший тут же первый из вельмож князя – боярин Василий Румянец, в красном кафтане, дородный, хитрый взглядом. – Зоркий ты, Патрикей! Аки сокол.

Священник отмахнулся от боярина, имел такое право при дворе.

– А зачем его умасливать? – продолжал Патрикей. – Они не враждуют. Всем известно, что хан Тохтамыш благоволит этому мальчишке – князю Василию. Твоему племяннику, кстати.

– Седьмая вода на киселе он мне, – мрачно проговорил князь, сидевший на троне, доставшемся ему и впрямь случайно, да после многих унижений в Орде.

Первый раз он выпросил ярлык на княжение, но потом племянники, сыновья его старшего брата Дмитрия – Семен и Василий Кирдяпа, отбили тот желанный приз. Те еще хитрецы! Борису достался Городец. Но мало ему было. И он по второму разу пустился во все тяжкие – поехал в Орду, но там узнал, что хан Тохтамыш ушел биться с Хромцом Тимуром в дальние дали, куда-то в Персию, нагнал его спустя месяц, ходил с ним еще целый месяц и клянчил ярлык – и получил его. Вернулся домой униженный, но князем Нижегородским. И было это всего два года назад. И тут вдруг на горизонте, заслонив солнце, черной тучей явился старший сын знаменитого полководца Дмитрия Ивановича Донского, чей авторитет среди русских князей был непререкаем, даже среди тех, кто ненавидел московского князя и боролся с ним всю жизнь. Сердце ныло от всех этих неприятностей! Ныло и ныло… Чертов Василий Дмитриевич!

– Да какая ж она седьмая? – гневно всплеснул руками всегда сдержанный монах Патрикей. – Московская княгиня Евдокия – мать Василия – дочка твоего родного брата Димитрия. Но брата старшего. Их линия по родословной – Дмитриевичей – вперед твоей стоит.

– Да кто ж по бабе родословную ведет? – грозно спросил князь. – И по Лествичному праву, Патрикей, мне должен трон перейти! Я старшим остался после смерти Андрея и Димитрия! Значит, мой Нижний Новгород! Скажи ему, Румянец.

– Конечно, твой, – поторопился успокоить князя дородный боярин. – Нагородил ты, святой человек, – с укором в сторону Патрикея покачал головой Румянец. – Выдумал! Тебе сказителем стоило быть, как Баяну.

– Молчи, смехач! – прервал его Патрикей. – Тебе бы все поржать, зубы поскалить.

За троном князя Нижегородского стояли его сыновья – Иван и Данила, обоим было двадцать с небольшим лет. Здоровые, полные сил, только девать их было некуда. На лицах молодцов закипала ярость – и обращена она была в первую очередь на чересчур говорливого монаха.

– Да прав наш Румянец, батюшка! – выпалил старший Данила. – Кто ж так считать будет? По бабе-то?

– Пусть только сунутся! – рявкнул младший Иван. – Надаем тумаков и обратно в Московию отправим.

– Вы, княжата, мало что в этом смыслите, – очень серьезно оборвал их Патрикей. – Князь, свет наш Борис Константинович, ты сам подумай: для проклятой Орды нет никакого русского права. Она, Орда, как решит, так и будет. Кто по нраву хану, того он вперед и выдвинет. Ясно тебе, Румянец? И вам, княжата, ясно? – И вновь обратился к своему владыке. – Если великий князь Московский Василий захочет, то сможет убедить хана Тохтамыша передать ему ярлык на княжение. Кровь у вас одна, но Москва – стольный град, так уж вышло, и Тохтамыш подозрительно благоволит мальчишке – Василию Дмитриевичу. А если тот еще золото и меха повез, а Москва побогаче Нижнего будет раз этак в десять, тогда держись. Она дань собирает со всех нас. Обирает как липку!

– Это верно. Будь она неладна, эта Москва, – процедил князь Борис Константинович. – Еще как обирает. И никакого тебе ответа, сколько в Орду ушло, а сколько они, московские выскочки, себе в карман положили. Прихлопнуть бы ее, эту Москву…

Этот разговор состоялся в начале лета 1392 года. А уже осенью выставленные дозорные, которых обязали глаза проглядеть, но с утра до ночи высматривать все корабли, проплывавшие мимо, поспешно донесли: к вечеру, когда темнеть стало, флотилия великого князя вошла в Оку!

– Вернулась, стало быть, – в том же княжеском тереме, в той же тронной зале, говорил в спину князю монах Патрикей.

Борис Константинович смотрел в окно терема на черную реку: там сейчас, под покровом ночи, причалила к противоположному берегу и отдыхала флотилия ненавистного племянника. Точно нарочно глаз мозолила. Сердце изводила. Горели в серебряных подсвечниках толстые восковые свечи, потрескивали на все лады, будто предупреждали: «Будь осторожен, князь! Будь начеку!» Пламя дрожало, то срывалось от порыва ночного ветра в распахнутое окно, то возвращалось вновь. И горели костры путешественников на том берегу.

В зале ожидали слова княжеского все те же самые близкие – и боярин Румянец, и Данила с Иваном.

– Собрать бы рать, батюшка, да махнуть за Оку – и перебить их всех, – выдвинул предложение старший Данила. – Руки так и чешутся!

– Точно! – поддакнул ему младший Иван. – Утопить с кораблями на середине Оки – и будто и не было.

– Умно, – рассмеялся боярин Румянец. – Святой человек, скажи, хорош совет? Христианский, верно?

– Устами младенца! Не будь я святым человеком, как ты меня называешь, так бы и поступил, – неожиданно поразил всех ответом монах Патрикей. – Ей-богу.

Все уставились на него. Даже князь обернулся – такого он прежде не слышал. А как горели глаза монаха – огнем истовым!

– Господи, прости, – перекрестился Румянец. – Я этого не слышал, – предупредил он.

Неожиданно кольнуло в груди у князя, он даже сердце прихватил широкой рукой.

– Батюшка, что с тобой?! – вырвалось у Данилы.

– Да, батюшка? – подхватил Иван.

Оба метнулись к нему.

– Фу! – выдохнул еле-еле Борис Константинович. – Отступило. Неведение – самое дурное дело.

– А что тут не ведать-то? – поинтересовался Патрикей. – Дорога в Орду по течению – недели две, обратно – три. Князя не было почти четыре месяца. Вот и считай, что в Сарае он провел месяца два. Сколько они с Тохтамышем во время пиров дел-то обсудили, а? Тут можно весь подлунный мир поделить, а не пару-тройку русских земель.

– Хватит каркать, Патрикей, – гневно бросил князь. – Хватит!

Монах обиженно отвернулся:

– Коли так решил, буду молчать. Немым стану, князь. Да только вести долго ждать себя не заставят. Уж поверь мне.

И он оказался прав. У всех государей есть шпионы. Были шпионы и у нижегородского князя. А вернее, у его советника и духовника – отца Патрикея. Из священников, конечно, которые свободно странствовали всюду, в Орде в том числе, ведь ханы были веротерпимы, и в Сарае находилась своя православная кафедра и церкви.

И спустя несколько дней, как флотилия московская уплыла, прибыл в Нижний гонец, тоже чернорясочник, только молодой был монах, расторопный.

После разговора с ним, наспех благословив гонца, Патрикей поспешил к своему хозяину. На этот раз они говорили наедине.

– Гонец мой из Орды прибыл – плыл по пятам князя московского, – сообщил Патрикей. – Василий Дмитриевич привез в Орду несметные сокровища, – прав я был, прав! – а с собой из Орды – царевича Улана, Чингизида, а такое, князь, неспроста только может быть. И гонцу моему сообщили, что на пирах, где князь московский Василий сидел всегда рядом с ханом Тохтамышем, как его друг и наперсник, не раз звучало… что бы ты думал?

– Говори же, – стоявший у окна, мрачно кивнул Борис Константинович.

– Имя нашего города. Вот так вот, пресветлый князь.

– Спасибо тебе за труд, святой человек. За великую заботу обо мне и городе нашем. Так чего нам теперь остается, ну?

– Ждать остается, если ты войной на Москву не собираешься.

– Будем ждать, – согласился князь.

И совсем без сил опустился в тронное кресло. Которое теперь буквально горело под ним.

4

Но ждали они недолго. В середине осени к воротам Нижнего Новгорода подъехало небольшое войско – московиты и татары. Его возглавляли татарский принц Улан и московские бояре. Нижний не ладил с Москвой и потому тотчас запер ворота, но гонца впустили, и тот поведал, что из Орды пожаловал важный посол с грамотой от хана Тохтамыша. В чем суть грамоты? Посол, принц Улан, сам зачитает грамоту перед князем Борисом и его вельможами. Но нижегородцам стоит поторопиться – Оглан Улан долго ждать не намерен и любую задержку примет за оскорбление.

Немедленно был созван боярский совет.

– Что думаете, мои верные подданные? – в тронной зале, сидя в княжеском кресле, спросил Борис Константинович. – Чего ждать от этих гостей? Стоит ли их впускать? Московитов мы любим точно так же, как и они нас.

– А вместе с татарами они хуже смерти, – вставил стоявший тут же за троном монах Патрикей. – Отчего не говорят сразу, что им надобно? Огорошить хотят? Как обухом по голове?

– Прогнать их, и все тут, – сорвалось с уст княжича Данилы.

– Поганой метлой, – добавил княжич Иван.

– Разреши слово молвить, князь, – встал со своего почетного места первый из бояр нижегородских – дородный Румянец.

– Позволяю, Василий Степанович, – кивнул князь. – Говори.

– Негоже так поступать с гостями, – стал рассуждать боярин. – Если бы это одни московиты были, тогда другое дело. Могли бы отправить супостатов на все четыре стороны. Зады бы оголили и в бойницы, на крепостных стенах, им бы выставили. – Половина бояр дружно заржала – разухабистая шутка понравилась радетелям своей земли. Только не Патрикею, зло поморщившемуся. – Но с татарами так нельзя, да еще с принцем их, да еще направленным с грамотой самим ханом Тохтамышем. Хан обидчивый, мы это все знаем, – Румянец оглядел бояр, и теперь многие, но уже другие, согласно закивали: ссориться с грозным Сараем никому не хотелось. – С другой стороны, ты, пресветлый князь, окружен друзьями своими и верными слугами, отважными защитниками города, и опасаться тебе, как и всем нам, нечего. Стоит впустить их и не обижать ложным подозрением, не кликать лихо. Татарская обида боком нам выйдет, тут и гадать не стоит.

Тяжелой была дума князя Бориса Константиновича, и вновь предательски заныло в груди.

– Патрикей, что скажешь? – вполоборота спросил князь.

– А что тут сказать? Первый раз соглашусь и с твоими сыновьями, и с Румянцем, хоть и говорят они разное. Теперь либо гнать взашей гостей непрошеных и ждать, когда к нам осиный татарской рой из Сарая пожалует – жечь посады, а то и сам город с кремлем и твоим теремом, или настежь открывать ворота. Третьего не дано.

– Так что ты думаешь, святой человек? Подскажи – ты же мой советник и никогда еще не ошибался. Что одно из двух выбрать? Прогнать или впустить?

– Сам решай, князь, – впервые так ответил Патрикей, главный мудрец при дворе князя Нижегородского, предоставив хозяину решать их общую судьбу. – Теперь это твоя забота.

Наступило тягостное молчание.

– Открывайте ворота, – сказал князь. – Выслушаем посла.

И ворота открыли. Чинно въехали и татары и московиты. Но двинулись они не к терему княжескому, а прямиком к соборной площади, где стоял вечевой колокол, собиравший нижегородский народ в случае войн и катастроф, великих событий и перемен, как то смена одного князя другим. И забил вечевой колокол во всю мощь, и потянулся народ на площадь. Подбежал к окну князь Борис, монах Патрикей и часть бояр, не понимая, что же случилось? Только догадываясь – что-то черное пришло сюда с этой ратью и татарским послом. А другая часть бояр, которую возглавил Василий Румянец, уже торопилась на соборную площадь.

И когда тысячи людей сбежались, как на пожар, глашатай, развернув широкий свиток, раскатисто объявил:

– Нижегородцы! Слушайте! Слушайте! Слушайте! Пишет вам царь Ордынский – хан Тохтамыш! Принц Улан лично прибыл к вам, чтобы доставить эту грамоту. – Оглан еще выше и горделивее поднял подбородок, который подпирал высокий твердый воротник. – Князь ваш, Борис Константинович, больше вам не князь! Новый ваш правитель по воле Сарая и хана Тохтамыша – великий князь Московский, сын Дмитрия Ивановича Донского, Василий Дмитриевич! Нижний Новгород отдается ему в удел пожизненно и детям его. Примите это как должное и будьте верными слугами князю Василию! И он отплатит вам отеческой добротой! Нынче же для вас объявляется праздник и раздача каждому жителю по пять рублей серебром! Нынче будете пить и гулять за здоровье князя Василия! Грамота заверена личной печатью хана Тохтамыша, да благословит Бог его дни! Это все!

На последних словах князь Борис Константинович и пробился через толпу на то самое место, откуда читал глашатай ханскую грамоту.

– Дружина! – завопил князь. – Дружина моя! Измена! – И тотчас столкнулся лицом к лицу с боярином Василием Румянцем. – Румянец, что ты стоишь как вкопанный?! Ты что, оглох?

Дородный боярин Румянец стал еще больше, так показалось князю Борису. И румянее. И улыбался нагло, с вызовом! И улыбались другие бояре, что окружали Румянца. И дружинники, кто был здесь, не двигались с места. В соляные столбы превратились. Потому что все знали: если Сарай решил, так и случится. И еще знали, что их князю больше князем не быть. А умирать запросто кому охота? Только дуракам. А в такие минуты дураков поди поищи.

– Румянец! – взревел князь, требуя решительных действий от своего слуги. – Румянец?! – он осекся.

Тут его первый боярин и сказал фразу, которая позже войдет в русские летописи:

– Прости, князь, но мы уже не твои.

Боярин Румянец и был главным и самым коварным и вероломным заговорщиком, который понял, что будущее за Москвой, а никак не за его неудачником-князем.

– Ах, Васька, ах, подлец, – хрипло процедил князь Борис. – И вы, бояре? Как могли?

Но все молчали, кто-то с вызовом улыбался ему в лицо и жалил взглядом, а кто-то опустил глаза. Но все были заодно.

– Что ж только пять рублей серебром-то? – язвительно и зло вопросил князь Борис. – Отчего не тридцать серебреников, а?

– Взять князя под стражу, – повелительно распорядился Румянец, – и всех близких его. Данилку и Ваньку, княжичей, в первую голову! И Патрикея не забудьте, чтобы где за амвоном не спрятался. Так приказал новый наш князь – Василий Дмитриевич Московский. Он прибудет в Нижний сегодня вечером и будет пировать с нами.

Тут схватили и самого князя, и двух его княжичей изловили, которые хотели деру дать, и племянников, и жену князя, и многих прочих людей его дома – и развели всех по палатам и приставили к ним надежную стражу из московитов, татар и самых надежных заговорщиков-нижегородцев.

К вечеру с небольшим отрядом в Нижний Новгород въехал новый князь – Василий Дмитриевич. Переменился он и лицом и норовом в эти часы. Как менялся его отец Дмитрий Иванович, с виду благонравный великий князь, поборник веры христианской, когда нужно было показать силу и наказать бунтовщиков. Как он мог наказать тех же рязанцев, которые помогли татарам и не пришли на помощь к нему на поле Куликово. Огнем и мечом пройтись по их землям. Но до такого в Нижнем дело не должно было дойти.

Василий Дмитриевич спрыгнул с коня, поклонился и сказал народу:

– Мне царь наш и хан Тохтамыш строго наказал, чтобы я заботился о вас, как отец должен заботиться о детях своих, чтобы никому порухи не чинил, никого не преследовал. Ни боярина, ни горожанина, ни крестьянина. Чтобы мир вам принес. Это я и сделаю. А сегодня пировать будем! Всю ночь! Вино и снедь за мой счет!

И все оказались рады такому повороту дела. Или почти все. Сразу было видно: этот хозяин своё дело знает.

Объезжая город, Василий бросил своему бородатому спутнику-богатырю:

– Видишь, Добрыня, без крови обошлось. Без единой капли.

– Вижу, Василий Дмитрич, еще как вижу. А еще вижу, что теперича твой удел удвоился. Лепота! Еще бы удержать такое богатство.

– Удержим, – успокоил его великий князь Василий. – Я Нижний Новгород наместнику оставлю – Дмитрию Александровичу Всеволожу.

– Мудро, – кивнул Добрыня. – Он – кремень.

Без крови обошлось, но со слезами, и с большими слезами. Всю семью князя Бориса, и с домочадцами, и с самыми верными приверженцами, в ту же ночь, пока все пировали, отправили из Нижнего Новгорода подальше, чтобы потом развезти их по разным городкам великого Московского княжества. Увозимый стражниками в один из таких вот далеких уголков ненавистной Москвы, монах Патрикей, советник князя Бориса, зло и сокрушенно шептал: «Прав был Данилка! Прав был Ванька! Надо было потопить княжеский флот посередке Оки, пока туточки стоял! Чтобы и следа от него не осталось! С князем-то вместе да на корм рыбам! А потом сказали бы: «И не было его!» Надо было! Надо!..»