18 июня 1391 года два войска вытянулись на волжских просторах друг против друга на долгие версты. Два азиатских дракона глядели с ненавистью друг на друга, у каждого глаза были налиты кровью от предвкушения битвы, из пасти вырывались клубы огня. Они были одинаково сильны и страшны; окажись они вместе перед воротами европейских городов – сама европейская цивилизация бы рухнула в одночасье. Только Аттила и ходил по землям Европы с такой вот армией и занимал одно государство за другим, пока не занял полмира.
Но тут, по прихоти судьбы, два азиатских дракона решили помериться силами друг с другом – по двести тысяч воинов с каждой стороны.
В шести-семи йигачах от Волги, спиной к великой реке, стояло войско Тохтамыша. На расстоянии в полверсты, уже лицом к Волге и врагу, растянулась армия чагатаев Амира Тимура. Два противника готовы были в любую минуту вступить в схватку. Оба войска поставили впереди чапары – деревянные щиты в человеческий рост, за которыми прятались воины, и туры – невысокие деревянные башни, в них засели лучники. Перед каждым войском были наспех, за ночь, прорыты рвы, чтобы наступавшая вражеская конница не могла преодолеть последнее расстояние до противника. Между чапарами и турами, в этой срубленной из деревьев подвижной крепости, были оставлены коридоры, через которые должна была пролететь и вступить в схватку конница и пройти пехота.
В сущности, оба войска походили друг на друга – и азиатским лицом, и великолепным вооружением, и тактикой ведения боя. Великое боевое наследие Чингисхана! Для своего времени и те и другие экипировались лучшим образом. Воинов и коней татар и чагатаев покрывали пластинчатые доспехи, которые еще поди разруби мечом или пробей стрелой. На головах и тех и других были высоко-остроконечные шлемы с широкими пластинчатыми наушами, расходившимися по плечам, с лисьими и соболиными хвостами. Копья, луки, топоры, булавы, кривые мечи и кинжалы. У многих гвардейцев, экипированных особенно богато, лица закрывали золоченые маски. И все эти массы войск едва сдерживали своих хрипящих коней, которые хорошо предчувствовали скорую битву.
Не походили они только одним – составом войска.
Армия властителя Турана Амира Тимура состояла исключительно из верных ему наемников, которые делали только одно дело в своей жизни – воевали. Захватывали города, преследовали, карали непослушных, из отсеченных голов складывали башни. Со своими солдатами Тимур щедро расплачивался после каждой битвы, не забывая никого, многих воинов зная по именам, потому что они прошли с ним долгими дорогами побед по землям Азии. Беспрекословное подчинение – было одним из правил армии Тимура.
Армия хана Тохтамыша собралась из подвластных ему татарских племен, которые возглавляли Огланы, принцы рода Чингисхана, нойоны и мурзы – именитые аристократы, и многочисленные беки, степные вожди со своими небольшими отрядами. Также в армии Тохтамыша было много и тех воинов, которых заставили прийти на эту битву – тех же русов или жителей Кавказа – аланов. Все они с превеликим удовольствием остались бы дома, но их звал вассальный долг и жестокая расправа в случае неподчинения.
А ведь этой битвы могло и не произойти на берегах Волги, на слиянии трех рек! Тохтамыш, хозяин своих безграничных земель, выбрал тактику выматывания противника долгими переходами по лесам и полям, малым и крупным речкам. Отряды, большие и малые, ища противника, давно сшибались друг с другом, теряя бойцов и командиров. Но Тохтамыш продолжал ускользать и заставлял гоняться за ним. Тимур свирепел от этой тактики монголов и татар, которую он хорошо знал. Но в какой-то момент на берегах реки Суок и Кундузча, недалеко от Волги, ордынская армия внезапно и необдуманно открылась, и Тимур воспользовался этой остановкой – его сын Умаршах с двадцатью тысячами войска ударил Тохтамышу в бок и заставил армию врага остановиться и повернуться к чагатаям лицом.
Месяцы переходов, лукавства, игры с противником разом остались позади. Теперь стоило быстро подготовиться и вступить в битву. Выставить туры и чапары, окопаться, построить войска в должном порядке. Тимур построил свою армию в семь кулов – гигантских отрядов, каждый из которых сам представлял целую армию. Три кула встали по центру друг за другом, два огромных кула растянулись по флангам, чтобы противник не обошел с боку, и еще две канбулы, малые кулы из самых лучших бойцов, встали по краям флангов, чтобы наверняка не дать обойти себя противнику. Между каждым из кулов оставались огромные «коридоры» – в них ждали своего черёда тысячи опытных воинов из отдельных отрядов, готовые в любой момент не дать прорваться через эти «живые коридоры» врагу.
Тохтамыш построил свои войска по тому же принципу – три кула друг за другом в середине, вытянутые правое и левое крыло с каждой стороны от среднего кула, и отряды быстрого реагирования со стороны каждого из флангов. Выучка у обоих полководцев была одна, как-никак, а обе армии вышли на историческую сцену наследницами великой армии Чингисхана, и полководцы и стратеги мыслили в одном ключе и выбирали оптимальное построение войска.
Хан Орды решил оставить князя Василия при себе, сказал ему:
– Привел бы настоящее войско, дал бы тебе целый кул. Но ты привел отряд. Я простил тебя. Знаю, твои воины хороши, отчаянны, сильны, а ты предан мне. Будешь рядом со мной.
– Почту за честь, великий хан, – ответил Василий, которого эта перспектива совсем не обрадовала – за ханом Тохтамышем, если он даст слабину, могла в любой момент начаться охота, и тогда не поздоровится никому, кто станет его щитом.
И вот два гигантских дракона стояли и смотрели друг на друга. Но лагерь Тимура, великий полководец так подгадал, оказался на высоком холме. И тут случилось чудо. Вернее, великая неожиданность, которая покоробила всех татар и многочисленных разноплеменных союзников, кто стал свидетелем произошедшего действа. Чагатаи развернули на холме знатный пир, будто и не было впереди никакой битвы. Коврами укрылся холм, золотой и серебряной посудой был уставлен гигантский стол. Полководцы поднимали кубки с вином или кумысом, кто знает, прислуга сновала и угодливо наполняла сосуды, а еще – десятки полуголых танцовщиц в газе пустились вокруг пирующих под громкий восточный оркестр. До татар даже доносился складный ритм танца – раскатистые удары барабанов и громкий звон бубнов.
– Что они делают?! – прорычал Тохтамыш, взглянув на князя Василия так, словно требовал ответа от молодого русича. – Пьют вино?! Веселятся?! Почему?!
Те же возгласы уже летели по всему центральному стану татарского войска, кто имел удовольствие наблюдать за наглой выходкой непрошеных гостей. Но Василий и сам был озадачен – такое он видел впервые. И не слышал о таком ни от Дмитрия Ивановича, отца своего, ни от кого из отцовских полководцев, чтобы витязи русские выставили столы на глазах у неприятеля, завалили их пирогами и баранками, медовухой чарки наполнили и стали пить-закусывать, да песни горланить.
Добрыня приблизил коня и встал рядом с хозяином.
– Я бы тоже сейчас от сахарного пряника не отказался, – сказал княжеский воевода.
– И я от бублика с маком, – кивнул великий князь.
– А коли серьезно, чуешь, к чему Хромец это диво устроил?
– Говори – не темни.
– Эти черти, пресветлый князь, будь они неладны, празднуют победу над нами.
Василий изумленно уставился на воеводу и друга.
– Ладно тебе?
– Угу, – кивнул тот. – Нам хотят показать, что презирают, мол, нас, что уже взяли над нами верх. Истинно говорю – перекрестился бы, да среди татарвы неохота.
Но скоро истина дошла и до всех остальных и мгновенно стала распространяться по татарскому войску. Вначале осторожно, потом явно, и с ненавистью и праведным гневом. У вот уже у тысяч изумленных и взбешенных татар вырывалось из уст: «Чагатаи празднуют победу!» Какая наглость, самонадеянность! Какой плевок в лицо неприятелю!
– Шайтан, – все поняв, вновь озлобленно прорычал Тохтамыш. – Проклятый Хромец! Мы еще поглядим, кто будет завтра праздновать победу! Еще поглядим…
Но и Тимур в эти минуты, отойдя от пирующих, смотрел с холма в сторону своего названого сына, столько раз предававшего своего спасителя, заменившего ему отца. Смотрел и с ненавистью, как заклинание, повторял:
– Шакал! Ехидна! – Он цедил сквозь зубы те слова, которые не должны были услышать даже самые близкие люди. – Как же ты осмелился пойти против меня, своего благодетеля?! Возгордившийся, потерявший разум Тохтамыш! Я полюбил тебя почти как сына, Аллах свидетель, а ты предал меня! – Тимур сжал обезображенный правый кулак с двумя ополовиненными пальцами – мизинцем и безымянным: – Как ты мог, проклятый ордынский волк?!
А после, разом остыв, махнул рукой – и танцовщицы и музыканты тотчас скрылись с глаз долой, как их и не было. Встали его полководцы. Тимур отыскал глазами одного только приближенного и с уважением попросил:
– Скажи свое слово, святой человек.
Чего не могли знать татары, так это того, что всю дорогу Тимура сопровождал Сейид Барак, потомок Мухаммеда, один из святых людей Мекки, прибывший однажды к Тимуру в Самарканд. Святой человек сказал, что Амир Тимур выбран Аллахом для защиты правоверных, так решили старейшины Мекки, тоже потомки Мухаммеда, чем несказанно обрадовал хозяина Мавераннахра. Ведь Амир Тимур всем сердцем хотел показать себя истинным верующим, и вот – добился своего. С тех пор Сейид Барак не оставлял Тимура, везде следовал за ним, стал идеологом его завоеваний. Ему приписывали дар пророчества. Правда, легко быть пророком при гениальном военачальнике, который практически не знал поражений и всегда ставил на колени любого противника.
Вот и теперь Сейид Барак воздел руки к небу, щурясь на солнце, горячо помолился перед разом затихшими полководцами и воинами, прося у Господа победу для своего государя. Потом он огляделся по сторонам, нагнулся и зачерпнул горсть камней. Гневно посмотрел в сторону беснующихся татар и с усмешкой провидца, которому известно все наперед, швырнул камни в сторону армии Тохтамыша.
– Враг, беги! – бросил он.
У обеих азиатских армий, выросших из древней монгольской армии Тимучина, были одинаковые военные музыкальные инструменты – двухметровые в диаметре барабаны с натянутой воловьей кожей. Ударь по такому барабану длинной палкой с толстой кожаной оконечностью – и гул понесется далеко за горизонт. И вот уже дюжие барабанщики выбивали тяжелый устрашающий ритм. Тысячи штандартов и бунчуков колыхались в обеих армиях. Протяжно завыли в сторону врага длинные трубы, гулко и грозно оглушая округу. Это был и зов победы, и зов смерти. Для кого как. И первыми смертниками стали отчаянные йигиты – воины-смельчаки, которые вызвались столкнуться лоб в лоб небольшим числом – по полтысячи с каждой стороны. Это тоже была своеобразная азиатская традиция. И великая честь для бойцов! Они вылетели из-за чапар и тур с каждой из сторон и столкнулись на центральной территории, между армиями. Никто не уступил друг другу ни в храбрости, ни в ратном умении, и почти все полегли на том срединном участке. А затем над обеими армиями взлетели «поющие» стрелы – от тысячи к тысяче, от тумена к тумену, от кула к кулу. Под оглушительный барабанный бой и вой труб они предупреждали армии, растянувшиеся полосами на необозримые расстояния, о начале схватки. Хрипели кони, призывно били копытами в землю, лица всадников стали каменными.
– Ну все, началось светопреставление, – выдохнул Добрыня.
Они переглянулись с князем и, не сговариваясь, перекрестились. Глядя на них, Тохтамыш снисходительно усмехнулся:
– Молись, князь Василий, молись. Нынче защита любого из богов не будет лишней.
– Бог один на всех, великий хан, – как заклинание, упрямо повторил московский великий князь.
Но Тохтамыш лишь скривил губы в нервной улыбке – не ответил – не до того уже было.
Десятки тысяч лучников с каждой стороны подняли вверх и натянули свои крепкие тугие луки – и десятки тысяч стрел взвились ввысь, на секунды затмив солнце, и пролетев дугой расстояние, черными тучами посыпались на врага. Так часто поступали две армии, особенно степняков, перед тем как столкнуться лоб в лоб. Но щиты и пластинчатые доспехи надежно укрыли и татар, и чагатаев, а также их закованных в броню лошадей. Мало было убитых и раненых. Слабые уколы для двух гигантских драконов. Теперь монстрам оставалось только броситься друг на друга и вступить в настоящую схватку, из которой только один сможет выйти живым.
К битве со своими многотысячными отрядами приготовились дальние родственники Тохтамыша – Огланы – принцы из рода Джучи, которому и досталась от его отца Чингисхана Золотая Орда, а также сотни других родовитых нойонов и беков улуса, которые привели под стяги хана свои войска, большие и малые, со всех необозримых просторов Дешт-и-Кипчака, или – Кипчакской степи.
Тактика вероломных татар была всегда одинакова и на нее из веку в век неизменно попадались даже самые опытные полководцы разных народов. Татары до поры до времени крепко держали центр, а затем сами «проваливали» его, изображая паническое бегство. Противник бросался за ними в погоню. В это самое время татары широко расходились по флангам и окружали своего врага, но противник не замечал этого. Его целью был долгожданный центр врага и уязвимый хан, который прятался где-то там, за щитами своих бахадуров. Когда основные части неприятеля уходили глубоко на территорию татарского войска, те неожиданно оборачивались лицом к врагу, превращаясь в непробиваемую стену. О них разбивались самые сильные воины противника – их встречали стрелы, а потом копья и мечи татар. Другие татары замыкали за противником кольцо и начинали уничтожать преследователей, приготовившихся к легкой победе, со всех сторон. А за первым кольцом сжималось и второе – из тех, кто на больших расстояниях обходил фланги – они окружали и уничтожали уже всю армию противника. Из этих двух колец вырваться было практически невозможно – так погибли многие армии мира, столкнувшиеся с татарами.
В этот раз случилось все то же самое – ловушка была готова. Но не все пошло по задумке татарского хана. Мухаммад Султан, внук Тимура, выпросивший у деда центральный кул, ударил со своими туменами в центр врага и стал теснить его. И в какой-то момент татары дрогнули – но не ложно, не притворно, а на самом деле. Они и сами такого не ожидали! Фланги татар разошлись так широко, что ими можно было охватить целый большой край, но взять чагатаев в кольцо у них никак не получалось, потому что новые и новые подразделения бахадуров Амира Тимура выходили из далекого арьергарда, и каждая новая волна была крепче первой – этот прием тоже придумал сам Тимур. Лучшие и самые испытанные воины должны были встречать хитрых, но уже уставших израненных татар на дальних рубежах, на флангах, и в свою очередь безжалостно перемалывать их. Смотревшему с высоты холма на битву Тимуру то и дело докладывали: «Эмир Хаджи Сайф ад-Дин расстроил левое крыло врага!», «Джахан-шах отбил нападение и повернул врага вспять!», «Царевич Мираншах держит удар, слава Аллаху! Он оттеснил врага и укрепился на своем месте!». Рядом с мужем сидела, сжавшись комочком, заплаканная и до смерти перепуганная веселая наездница Чолпан Мульк, юная жена государя. Не ожидала она такого страшного зрелища! Десятки тысяч бахадуров с обеих сторон погибали на ее глазах. Но Тимур ждал главного известия – от внука, бросившегося со своим войском в разверстую волчью Тохтамышеву пасть – в самый центр врага.
Ему донесли: «Царевич Умаршах сломил сопротивление левого крыла татар и преследует их!» Отважный Умаршах был вторым его сыном, упрямый Мираншах – третьим. Но Мухаммад Султан был его внуком от первого и самого любимого сына – Джахангира, который умер в двадцатилетнем возрасте. Именно он, Джахангир, должен был стать наследником Тимурова царства. И два его сына – внуки Тимура – были особенно дороги правителю Мавераннахра; именно Мухаммаду Султану он, владыка Турана, должен был отдать свою корону. Жизнь первого внука была самой великой ценностью для Тимура.
И вот очередной вестовой, взлетев на холм и спрыгнув с коня, принес ему новость:
– Сахибкиран! Мухаммад Султан со своими бахадурами рассыпал центр вражеского войска и гонит их по полям!
Эта новость в первые мгновения заставила Тимура ликовать: его внук не просто показал себя – он проломил центр! А вдруг – обман?!
– А это не уловка татар?! – грозно спросил государь. Только бы его внука, пылкого юношу, не засосало в эту воронку, откуда можно и не вернуться! Но ведь с ним были лучшие полководцы! – Где сейчас Мухаммад Султан? Он вернулся назад?!
– Этого мы не знаем, повелитель! – поклонился вестовой. – Я передаю только то, что мне сказали!
Но вскоре пришли новые вести: отступление ордынского центра – не уловка! Мухаммад Султан, окруженный самыми надежными полководцами Тимура, и впрямь разнес его! Он гонит врага. И сам он жив и здоров и под защитой своих самых отважных беков! И еще была одна весть, достойная ликования: татарские Огланы отступают по всему фронту, им все сложнее удерживать натиск неприятеля. А чагатаи неотступно преследуют их, сея среди татар ужас и смерть.
– А где Тохтамыш? – спросил Тимур у очередного вестового. – Что говорят? Где проклятый хан?
– Это неизвестно, – ответил гонец, с позволения государя повернул коня и полетел к своему кулу.
Князь Василий давно разлетелся с Тохтамышем в разные стороны, как это бывает во время битвы. Молодой князь видел, как под мечами чагатаев падают его воины – один за другим, десятками, как его верные друзья-витязи, по своей воле прибывшие за князем на смертный бой, остаются лежать на чужой земле, в этой проклятой дикой лесостепи, и чужие кони нещадно топчут их. Никогда им не быть похороненными на родной стороне, не увидеть дорогую сердцу Москву. Князь Василий без страха влетал в самую гущу битвы, со своими людьми он сумел прорезать целый коридор в рядах чагатаев, пробиваясь к холму, с которого сейчас наблюдал за происходящим Амир Тимур. Но тщетно! Новые линии чагатаев вырастали перед ним, появлялись как из-под земли, а его отряд таял на глазах. Хорошо, если из пятисот людей у него осталось полсотни. Кто неизменно был рядом с ним, так это Добрыня, уже несколько раз он спасал своего князя и друга от смерти – отбивал удары мечей, прикрывал его щитом. Они оба сплошь были залиты кровью, но, слава Богу, кровью врага.
Князь и его боярин оставались невредимы.
– Вот что, Василий Дмитрич, – в пылу битвы крикнул в сторону хозяина Добрыня, – у нас людей осталось всего ничего. Тохтамыш исчез, может, и сгинул вовсе! Мы сами живы лишь чудом! Если не хочешь остаться в этой земле, кости тут сложить, поворачивай, и будем пробиваться назад. Вспомни: тебе еще деток мастерить для московского престола! Погибнешь – тебе Тохтамыш своего кукушонка и подбросит!
– Чтоб язык у тебя отсох! – огрызнулся Василий Дмитриевич.
– Мой язык, Вася, дорогого стоит! Я твоего отца из битвы на поле Куликовом вытащил! Достучался до разума и сердца его! И до твоего хочу достучаться! Уходим, Васька!
– Не Васькай мне! – вновь огрызнулся великий князь.
Воистину, устами Добрыни говорила сама судьба. Потому что вспомнил со всей остротой великий князь и Софью свою – как это сладко просыпаться на зорьке с любимой женой на брачном ложе, подолгу любиться, говорить с ней, ветрами сердец переплетясь, вспомнил, что и впрямь им еще наследников плодить. У хана своя судьба, у него – своя. И все решил разом Василий Дмитриевич.
Хватит потакать Тохтамышу! Будь что будет!
– Поворачиваем коней, Добрыня! Да кликни людей наших! Уходим! И Бог нам в помощь!
– Бог нам в помощь! – повторил, как заклинание, воевода.
Но Тохтамыш не сгинул, не таков он был, его звезда продолжала сиять на небесах к великому несчастью всего его племени.
Новый гонец, влетевший на холм Тимура, сообщил:
– Государь! Хан Тохтамыш прорвался с нашего правого фланга всего с пятью кошунами и сейчас ударил нам в тыл!
– С пятью кошунами?! – нахмурился Тимур.
Всего пять сотен?!
– Так говорят, повелитель. По дороге он потерял пол-тумена!
– Я сам возьму его! – прорычал Тимур. – Сейчас будет охота! – И тотчас приказал своим командирам: – Мою лучшую тысячу! И моих знаменосцев, чтобы все расступались передо мной!
И с тысячью самых отборных бахадуров, которые ходили с ним в походы и были верны ему беспредельно, он устремился в том направлении, где должен был искать свою судьбу неблагодарный хан Тохтамыш.
В этой мясорубке трудно было что-то разглядеть, но люди ордынского хана увидели то, что должны были увидеть. Штандарты Амира Тимура! А еще – острые золотые всполохи. Это сверкали на закатном солнце устрашающие золотые маски гвардейцев Тимура. Похожие на бездушных ангелов смерти, они тесной лавиной двигались сюда по открывшемуся коридору.
– Великий хан, – донесли ему, – к нам приближаются стяги и бунчуки эмира Тимура!
– Это верная новость? – спросил Тохтамыш.
– Да, великий хан, – ответили ему.
Когда опасность была близка, ордынец соображал стремительно, как дикий зверь. Другой бы раздумывал и был бы съеден. Но не Тохтамыш! Из стольких роковых передряг выходил он – и все благодаря звериной интуиции. Чуял, знал, что, задержись он хоть на час, хоть на минуту, и не сносить ему головы. А тут хромой Тимур сполз с горы и сам пришел за ним! Не поленился! Плохая новость – хуже некуда!
– Задержите Хромца! – сказал хан своим командирам, взял два десятка самых преданных людей и рванул в не известном никому направлении.
Пятью минутами спустя Тимур с тысячью бойцов пробился на тот участок, где еще недавно дрался Тохтамыш. Когда полководец увидел стяги врага, его ликованию не было предела: сейчас он отомстит за многократные предательства! Насладится унижением Тохтамыша! Он уже дал приказ – хана брать только живым! Одних татар посекли, другие сдались на милость победителя, но тут оказалось, что стяги Тохтамыша были, а вот его самого и след простыл. Так Амиру Тимуру сообщили пленные. Гневу государя не было предела.
– Всех казнить, – глядя на татар, приказал Тимур.
Пленных тотчас поставили на колени и отсекли им головы. А Тохтамыш летел сейчас прочь с поля битвы. Кругом он видел бегущих ордынцев. Он мог бы остановить часть их, вдохнуть в них надежду на победу. Мог бы! Но он уже почувствовал, что это бессмысленно. Бежали татары, кипчаки и аланы. Бежали Огланы и мурзы, эмиры и бахадуры. Наконец, он привел пестрое войско, многие не понимали даже речи друг друга. С таким войском хорошо, когда на горизонте победа, но когда поражение близко, такое войско рассыпается во все стороны, как опрокинутый из мешка горох. Не соберешь! Но сейчас можно было рассыпаться только в одну сторону – в сторону великой и самой полноводной в мире реки Итиль. Только теперь, вонзая шпоры в бока коня и то и дело оглядываясь назад, Тохтамыш полностью осознал, как хитро заставил его биться на своих условиях коварный эмир Тимур. И как же неосмотрительно с его стороны было принять бой в этом месте! Как глупо! Но ведь он, Тохтамыш, верил в победу. Как и его Огланы! И пришли они на эти берега с великими гаремами и такими богатыми обозами, как будто возвращались с рынков Шираза или Хорасана. Жены! – вспомнил Тохтамыш. – Его жены! Они ждали его на одной из этих рек, в лодках, укрытых шелковыми пологами, ждали и верили в него, потому что он так приказал им. Но до них сейчас было не добраться. Он уже ничем не мог им помочь. Главное – спастись, а жен можно было найти много. Но Земфиру, как жалко было ее отдавать врагу!
Но и красавица Земфира не стоила его священной жизни.
Десятки тысячи жен, наложниц, рабынь и слуг сейчас дожидались в укромных местах своих принцев, эмиров и беков. А те – с раскроенными черепами, изрешеченные стрелами – лежали между Кундузчей, Суоком и Волгой.
Отряд Тохтамыша поредел – во время бегства хан уже потерял с десяток человек. Лучшие ордынские нукеры стойко защищали его, хрипя, бросались на противника, принимали на себя каждый по десять врагов. Знали наверняка, что погибнут. И бились, как в последний раз, и погибали за хана.
А он бежал и от них. И проклинал Тимура. Как же он ненавидел Хромца! Лютой ненавистью! Роковой ненавистью!
Жаркая лесостепь вокруг полнилась криками, ржанием лошадей. Но все это постепенно уходило назад. Вот лесок. Они стремительно направили коней вдоль леса к опушке. Не так быстры воины Тимура, как степняки. Да еще их останавливает расправа над бегущими. Вот и край леса. Совсем близко. И тотчас ордынцы вылетели на другой отряд. Обнажили мечи, сейчас – схватка! Нукеры кольцом окружили хана.
– Стойте! – крикнул хан.
Нукеры вовремя удержали коней. Как и воины другого отряда. Не сшиблись.
– Князь, ты?! – воскликнул Тохтамыш.
Это был молодой великий князь московский и владимирский Василий Дмитриевич. Его кольчуга, лицо, шлем и плащ – все было покрыто кровью. В руке держал меч, готов был к схватке. С ним осталось тоже всего человек десять.
– Хан?! – едва узнал князь своего сюзерена.
– Он самый. Хозяин твой.
– Бежишь, стало быть, хозяин?
– Как и ты, князь.
– Так что, все кончено, великий хан?
– Пока я жив, ничего не кончено! А где твои люди? – кивнул он на крошечный отряд.
– Мертвы, да хранит Господь их души.
– Бог оказался не на нашей стороне. Ни твой, ни мой.
– Бог один на всех, – в очередной раз повторил свою фразу молодой князь.
– Я видел, как ты бился, – пропустив колкость мимо ушей, кивнул Тохтамыш. – Видел, как ты преградил дорогу той тысяче и зарубил Аргуншаха-бахадура! Я ошибался, что не всегда доверял тебе. Ты настоящий бахадур, князь! Как и твой отец!
– Рад был услужить моему хану, – усмехнулся Василий.
– Пойдешь со мной? – спросил Тохтамыш.
– Не пойду, – честно ответил Василий Дмитриевич. – Меня дома ждет молодая жена, она мне детей родить должна. А с тобой пойду – быть ей точно вдовой. Прости, великий хан, ушла от тебя удача!
– Дерзок ты! – усмехнулся Тохтамыш. – Что ж, поступай, как знаешь! Ты свое послужил. – Он, повернув коня, усмехнулся: – Слишком вы, русичи, привязаны к вашим бабам! Взял бы пятьдесят жен, так и не жалко было бы! Прощай, великий князь!
– Прощай, великий хан! – кивнул ему Василий Дмитриевич. А потом, уже вслед Тохтамышу, но для своих, добавил: – Басурманин, что с него взять? – Зло блеснули глаза молодого витязя. – Нехристь ордынский, будь ты проклят, сколько людей погубил – и прежде, и нынче!
Как Василий мог забыть сожженную Тохтамышем Москву? Десятки тысяч изрубленных единоверцев, и не только воинов, но женщин, детей, стариков. И десятки тысяч уведенных в полон, кого сразу не погубили. И как он мог забыть свой плен в Орде? И как было испросить прощения у Бога за витязей, которых сам он, русский князь, привел нынче на бессмысленную татарскую бойню и погубил ни за что? А ведь не привел бы – живы бы остались, и разбитый на голову Тохтамыш за ним бы вдогонку не бросился. Еще одна жертва, брошенная в алчную татарскую пасть.
А с Тохтамыша всё как с гуся вода. Правильно Добрыня сказал: вместо сердца – камень придорожный.
Они разлетелись в разные стороны. Князь все время уходил влево, его отряд гнал коней что есть силы. Василий Дмитриевич надеялся, что уйдет из-под левого крыла Тимурова войска. Твердил молитвы! То и дело он видел бегущих с поля брани. Это были воины разношерстной татарской армии. Они толком и не знали, куда им бежать. Чужой край, проводников нет! На место отваги в сердце пришел тупой страх. И почти все гнали коней к Волге. Проклинали хана Тохтамыша и бежали к своей гибели.
А вот князь знал, куда уходить ему. Что есть силы он торопился к реке Самаре, ближе к ее низовьям, где его ждали лодки и татарские проводники, которые верно служили ему не первый год.
Молитва помогла великому князю. И страстное желание увидеть любимую жену, в которой он души не чаял, без которой жизни себе не представлял. Его отряд ушел из-под левого Тимурова крыла, миновал татарских беглецов, подгоняемых неистовым страхом, и спустя полусуток, к рассвету, долетел до реки Самары. Еще верст пятнадцать они вели коней вдоль реки, вдоль зарослей, все оглядывались на поле. Но волна беглецов и преследователей еще не докатила сюда.
– Как у нас в народе говорят: тишком да нишком, ползком да бочком, глядишь, и выберешься, – молвил князь. – Нянька меня так учила, пока татары не забрали. Плохо будет, если сбежали наши проводники. Да не должны!
Русичи отыскали свой флот. Слава Богу, он был цел и невредим. Но проводники глазам своим не поверили.
– А где твои люди, хозяин? – спросили они.
– Все со мной, – ответил молодой князь. – А что, мало? – Он был очень зол. – Больше никого не будет. Проиграл хан Тохтамыш битву – начисто проиграл. Нам хватит несколько стругов – остальные пробейте да затопите, и поскорее.
Проводники сникли – весть была угнетающей. Лишние струги пробили и затопили у берега в камышах.
Василий Дмитриевич спешился, как и его ратники.
– Хороши лошадки, жаль расставаться, – князь притянул за морду серого в яблоках жеребца, такого сильного и легкого в беге, породистого степного красавца, поцеловал его на прощание, хлопнул по шее, мол: послужил, друже!
– Ступай теперь, – бросил он, – ищи другого хозяина!
Ордынских лошадей оставили на берегу, сели в струги и осторожно двинулись вниз по реке. Насколько же они опередили Тимурленга? – думал Василий Дмитриевич, глядя на тихие зеленые берега чудесной летней реки, над которой тучами летали стрекозы и порхали бабочки. А от берега так и шли полусонные лягушачьи трели, и плотва рассыпалась от лодки и от весел. И птицы беззаботно пели в деревьях, что склонялись над рекой. Завтра утром эта земля задрожит, как перед концом света, знал молодой князь, завтра сюда придут орды победителя Тимурленга.
На рассвете они увидели впереди устье Самары, вливавшейся в Волгу, и крепость справа по берегу. Василий Дмитриевич уже знал, что крепость-порт называется, как и река, Самар. Это был перевалочный пункт Золотой Орды, таких по Волге стояло много. При впадении в Волгу всякой другой судоходной реки, далеко руслом уходящей в материк, вырастала такая вот крепостица, или поменьше. Тут останавливались корабли, идущие из Булгар в Сарай и Хаджи-Тархан – и обратно. Великий торговый путь! Самая северная нить Великого шелкового пути. Так рассказали ему купцы.
Князь приказал остановиться у берега. Струги причалили, князь спрыгнул в песок. Тут было много татар, купцов и русских, и персидских, и все были всполошены. И вопрос был у всех один:
– Говорят, тут битва где-то рядом была? Так ли это?
– Позовите старшину, – приказал Василий Дмитриевич. – Бека вашего позовите! И соберитесь все на берегу! Говорить буду!
К нему вышел широченный пузатый старшина крепости-порта, бритый налысо татарин, в халате и кожаных сапожках, с широким поясом, при кривом мече и таком же, как серп, кинжале. Узкоглазый, самодовольный, с лоснящимся от жира лицом.
– Хан Золотой Орды Тохтамыш, наш с вами владыка, был вчера разбит недалеко отсюда, на реке Кундузча, – молвил князь. – За нами по пятам идут тумены проклятого Тимурленга – он чистый дьявол.
– Да как такое может быть, князь? – спросил недоверчиво старшина. – Чтобы хан Тохтамыш отдал победу этому чужаку?
И даже руку положил на рукоять меча. Князь переглянулся со своими.
– Видишь латы наши посеченные, басурманин? – спросил Василий Дмитриевич. – Кровь видишь на наших платьях? – Его задел недоверчивый тон старшины-татарина. – Я пришел с пятьюстами воинами, осталось десять. Скоро Волга наполнится кровью, а мимо этой крепости будут плыть тысячи трупов. Сегодня вечером вашу крепость Самар сожгут дотла, слово даю вам княжеское, что так будет… Мужики! – окликнул он русских купцов, столпившихся на берегу. Широко, с поклоном, перекрестился. – Богом клянусь, слово даю великокняжеское, если тотчас же не уплывете на правый берег, сегодня к ночи мертвыми будете. По-христиански прошу – бегите без оглядки.
– Да как же так, пресветлый князь, у нас торги! – пролепетал один из купцов. – Я тут меда привез двести бочек. Как же так?
– Тьфу, – сплюнул Василий Дмитриевич. – Хоть кол на башке теши! – он вернулся к стругу, забрался на борт. – Перебьют вас, дурачье торговое! И мед ваш выпьют. А головы ваши Хромец в бочках заквасит – он, говорят, большой любитель отрубленных голов! Дьявол за вами пришел – всё бросайте и уходите за нами. Кораблей у вас на всех хватит! – Его струг отошел от берега, бойко заработали весла. – Тимурленг на правый берег не пойдет – ему там делать нечего! Там – степи да леса! Ему бы с ханским добром разобраться! А на этом берегу ад будет! – Великий князь сокрушенно махнул рукой: – Храни вас Бог, мужики!
В то самое время, когда Василий Дмитриевич переправлялся через Волгу в районе реки Самары, великую реку пересекал и хитрый везунчик хан Тохтамыш – успел и уйти от преследователей, и найти лодки. Вот кому фортила судьба! К тому времени у него осталось только два спутника. Но на правом берегу Волги их дороги, хана и князя, уже не сошлись. Напротив – разошлись в разные стороны. Тохтамыш ушел вправо – к предгорьям Камня, в свои самые отдаленные земли, сибирские, куда бы вряд ли пошел Тимур, а Василий Дмитриевич взял курс на запад – он должен был обойти золотоордынские степи, которые вот-вот закипят после поражения, завоют и заголосят от горя, потеряв сыновей своих и дочерей, и добраться до Литвы, до своего тестя.
И уже оттуда, коли все ладно выйдет, податься в родную Москву…
Василий Дмитриевич не соврал, и русские купцы, бросившие свои товары и переплывшие на другой берег Волги, к вечеру того же дня увидели, как запылала на оставленном левом берегу крепость-порт Самар. В те дни пылали все булгарские городки-порты и по Волге, и по малым ее притокам левобережья. Угли от них только и остались и кости обожженные человеческие. И пылали все селения, и булгарские, и русские, по всем ближайшим рекам и речушкам. Основная масса бежавшего татарского войска оказалась на берегу Волги. Прижата к воде. Широта реки изумила многих. Вот подивились они перед смертью! Большинство ордынцев плавать не умели. Боялись воды. Они толком и не мылись. Салом все натирали себя – помнили заветы Колебателя мира Чингисхана: кто моется, тот доблесть с себя смывает! Так что любая река – чужая сторонка. Да и лодок у Волги не было – откуда? А сзади уже работали мечами воины беспощадного Тимурленга. Бахадуры получили приказ: никого из татар не жалеть!
Летописец Амира Тимура зафиксировал избиение татар очень красноречиво:
«Бахадуры, сев на коней, преследуя, настигли тех злодеев. Впереди них была река Итиль, глубокая и широкая, как море, а позади – сабля размером в сапог. Им некуда было бежать и негде было стоять. Они остались между двумя бедами. И многие из них утонули в море бренности – и лишь немногие уцелели. Их дети, жены и дочери стали добычей, взяли также и их имущества».
Великая армия Тохтамыша была уничтожена на берегах Волги. Десятки тысяч трупов плыли вниз по реке, другие десятки тысяч, иссеченные, лежали по всей округе. Каждому воину-чагатаю достался целый табун лошадей противника. Был полонен огромный гарем Тохтамыша, где только жен насчитали более сотни. Женский трофей оказался так велик, что летописец отметил: только одному Сахибкирану досталось пять тысяч юных дев. А ведь у него были сотни полководцев и командиров на такую армию, и все знали – Амир Тимур не жаден, он щедро делится добычей, живым товаром в том числе. Жен Тохтамыша, красавиц, дочерей самых важных нойонов Золотой Орды, ждала адская участь. Наказание им придумал мстительный Амир Тимур – так он решил посчитаться с Тохтамышем, которого ему не удалось изловить. Ханские жены были отданы лучшим его бахадурам: нагими, лишь в драгоценностях, молодые женщины прислуживали на ежедневных пирах победителям, а те, напившись, пользовали их тут же, на глазах у всех, когда была нужда. Позже их продадут на рынках востока, как обыкновенных рабынь, чтобы ни одна не вернулась в Орду. Эта судьба досталась и любимой жене Тохтамыша – Земфире.
Вакханалия на берегах Итиля – Волги – длилась двадцать четыре дня. Затем ополовиненная армия Тимура, которой тоже пришлось несладко, нагруженная добром, с миллионным табуном только лошадей, десятками тысяч повозок, двинулась на восток. Но уже по дороге, получив известие из Самарканда, что в Иране бунты, Амир Тимур оставил армию и с несколькими туменами быстрым маршем двинулся на родину. Его ждали новые битвы, которые не прекращались в жизни великого завоевателя никогда. Подобно Чингисхану он был азиатским богом войны, и эта участь его полностью устраивала.
…В середине осени 1391 года, когда русские леса щедро окрасились густой желтизной и багрянцем, в открытые ворота Москвы влетел десяток всадников. Торговый люд поспешно расходился в стороны – тут враз сшибут и затопчут. Кони были взмылены, что означало – торопились гонцы. Впереди на белом ретивом коне, в красном кафтане литовского шитья, сидел молодой человек с русой бородкой. Отряд приближался к великокняжескому терему. У ворот стража хотела было скрестить бердыши, да молодой предводитель отряда, вздернув коня на дыбы, живо бросил:
– Что, лопухи, не узнали?! Хозяина своего не признали? Отвыкли, черти? Хозяйку-то хоть мою сберегли? Обеих хозяек?
– Господи, – пробормотал первый из стражников и наспех перекрестился.
Второй, оттолкнув бердыш, медленно опустился на колени и стал креститься:
– Батюшка наш вернулся! Батюшка родной!
– Как не сберечь, – едва промолвил первый. – Каждый из нас, дворовых, за обеими княгинями приглядывал. И за великую княжну, и за матушку великую княжну жизни бы отдали, коли бы надо было.
– То-то же, – довольный, бросил молодой воин. – Открывай ворота! Ох, Добрыня, добрались-таки с Божьей помощью!
– Воистину так, великий князь! – отозвался бородатый воевода.
Ворота тотчас распахнули. С той же прытью всадники ворвались и на княжеский двор. Едва признав хозяина, попадала на колени вся дворня, что была тут, и вот уже заливались слезами мамки и няньки, вся прислуга, что гурьбой вывалила из терема. Такие вести в мгновение ока разносятся.
А потом на красное крыльцо выбежала и Софья, увидев гостя, покачнулась, схватилась за деревянный резной разукрашенный столб. Великий князь спрыгнул с коня, влетел по ступеням на крыльцо.
– Живой, живой, – заливаясь слезами, только и твердила Софья, едва справляясь с речью, а глаза уже горели счастьем.
Василий бухнулся на колени, обнял ее ноги. Как он мечтал об этих мгновениях!
– Софья, Софьюшка, – только и твердил он.
– Где же ты был все это время?
– У твоего батюшки, дай Бог ему здоровья, едва добрался до него, окружными дорогами шли – дабы врагам не попасться. Софьюшка, милая, – голос его предательски задрожал.
Василий прижался лицом к ногами жены, но отвернулся, чтобы никто не видел его таким – негоже на людях-то плакать великим князьям. Тут выскочила на порог и Евдокия Дмитриевна, увидев сына, обнимающего жену, задохнулась от чувств, мигом заревела, но тоже счастливо и тихо.
– Вернулся наш Васенька, – только и пробормотала вдова великого князя московского Дмитрия Донского. – Вернулся сыночек…
– Помогла икона «Благодатное Небо», Василек мой, – горячо шептала Софья. – Слышите, матушка, помогла?!
– Помогла Богородица, – утираясь ладонью, кивала Евдокия Дмитриевна. – Я знала, Софьюшка, что так будет, все наперед знала…