Василий Дмитриевич с отрядом уже приближался к Сараю, когда встречные татарские мурзы из кочевий ему сказали, что хан давно ушел с великим войском навстречу восходящему солнцу. А стало быть, на восток. Туда следовало направиться и русскому великому князю.
Все так и было. Не дождавшись послов из Отрара, Тохтамыш понял, что его лукавое предложение о мире отвергнуто. Причем отвергнуто молча, а значит – на самом деле – в громах и молниях, которые проносились через властное сердце его былого заступника и благодетеля. Амир Тимур желал мести за предательство – мести тому, кого так опрометчиво и долго величал «названым сыном». Еще более Тохтамыша удивило, когда он узнал, что Хромец двинулся не коротким путем на Сарай, через Кавказ или через земли Хорезма, а ушел со всей лавиной войска на восток – через солончаки и древние монгольские степи. Тохтамыш был хоть и вспыльчив и бешен, беспощаден и жаден, но не глуп, и понимал, что такой мощный военный стратег, как Амир Тимур, ничего не делает просто так – и точно не станет гонять великую армию по одной своей прихоти. У Хромца был план, и этот план он, Тохтамыш, обязан был узнать и понять, чтобы достойно встретить врага, а повезет, то и предупредить встречным ударом.
Князь Василий устремился вдоль великой и древней реки Итиль, еще именуемой Волгой, так ее звали булгары, когда-то сами попавшие под мечи полководцев Чингисхана, а после влившиеся в ряды общей бесчисленной татаро-монгольской орды.
Неделями шли они по неизведанной прежде местности, боясь переходить великую реку – тут и там уже темнели полыньи. «Увязнем и потонем, – говорили бывалые витязи, с благоговением оглядывая невиданный прежде заснеженный покров, под которым простирался лед и черная смертоносная бездна водяной стужи. – Это ж не река, а море!». И только слухи долетали до них от разных людишек из кочевий, что тут видели хвост невиданной прежде великой армии, там видели, но армия эта, все съедая и сметая на своем пути, как туча саранчи, текла бурлящим потоком, не оставляя по себе никого и ничего. Все живое – медведи, олени, кабаны, лоси, птицы, зайцы – уходили в солдатские котлы, мужчин забирали с собой, а часто забирали и женщин. Немногие уцелевшие, разбежавшиеся от топота полутора миллионов коней, а потом вернувшиеся на пепелище, говорили еще о том, что армия эта тащит с собой несметное количество гаремных жен, наложниц, пленниц, танцовщиц, тьмы рабынь – и этих женщин не меньше чем воинов. Будто идут они на великий праздник жизни – тешить душу и плоть, и тешить без всякой меры, а никак не на кровавую битву.
– Что думаешь, Добрыня, врут они? – спросил после очередного такого рассказа Василий у своего воеводы. – Степняки эти?
Они покачивались в седлах, ехали вдвоем под теплым апрельским солнышком, впереди войска, по волжской степи в проталинах, которая скоро, дай срок, напитавшись растопленным снегом, возродится и оживёт веселым зеленым ковром.
– Думаю, правду они говорят. Ты пойми, великий князь, пока ты мало́й был в Орде и все горевал день и ночь, и обиды копил, да-да, копил, и думал, как тебе в Москву живым вернуться, к матушке любимой, я к татарам, отродью этому бесовскому, хорошо присмотрелся. Крепость их – чертов Сарай – из глины, пни ее хорошенько – она сама развалится. Смех да и только, а не крепость. Разве что внутри все золотом и глазурью обложено, и коврами устелено персидскими. Да что толку? Все добро татарское – украдено у других, силой взято. И что им этот глиняный вонючий хлев, Сараем именуемый? Их же хлебом не корми, дай в степи, в шатре пожить, с дырой в потолке, куда от казана гарь поднимается, да не помыться подольше дай, чтобы кожа, как сажей труба печная, коростой обросла. Они ж так испокон веку жили, бродяжничали, им так Чингисхан их завещал: дома нет, земли родной нет, сегодня тут, завтра там, а послезавтра – за тридевять земель. Вот они баб своих за собой и таскают всюду, как их прадеды таскали, и прадеды прадедов.
– Думаешь, какими они были, такими и остались? Волками степными? Дикой сворой? Стаей бездомной? Даже Сарай им впрок не пошел?
– Ну так! Это мы своих баб дома держим, в теремах, холим и лелеем, за высокими крепостными стенами бережем. Было чтобы куда вернуться. В тепло, в дом родной. А эти что? Дикари они; прав ты – волки они степные. Поэтому вместо Бога у них в душе – шиш, – Добрыня Никитич красноречиво сложил огромную фигу. – А заместо сердца, – на этот раз пунцовый кулак показал, – камень придорожный. Все мы не без греха, конечно; но у нас даже тать, что готов на дороге глотку бедняге за кошель перерезать, да хоть за одну монету, знает, подлюка, что грех он вершит смертный, что отвратен он Богу своему, что ждет его ад, и сам себе он отвратен. И князь, что идет брата убивать и жечь его имение, тоже знает, что его ждет. Что не будет ему и гордыне его прощения. Потому что христиане мы. Хоть и плохие, но христиане. А этим хоть десять людей зарезать, хоть сотню, хоть тысячу – все без разницы. Узким глазом своим не моргнут. Эти хуже зверей лесных. Вот что я уразумел, пока глядел на них. И оттого с особой радостью вспоминаю, как взлетела башка проклятого Курчум-мурзы под моим мечом. Воистину, ордынцы – наказание нашему роду православному, русскому, за вечное братоубийство. Пережить нам их надо, только временем их возьмем. Сами сойдут, как парша с тела болезного человека, который на поправку пошел. Здоровьечка нам надо поболее. Вот и весь разговор.
– Ты мудрецом просто стал, а, Добрынька?
– Ничего, Вася, поживешь с мое, поглядишь на мир, тоже помудреешь.
– Не Вася я тебе, а великий князь.
– Вот и я говорю, Вася-великий князь, пройдет еще годков десять, ой как переменишься. Себя не узнал бы, коли мог бы вперед заглянуть.
– Десять годков, – с горечью усмехнулся Василий Дмитриевич. – Их еще прожить надо суметь. А надежды на то все меньше. – Он оглянулся на своих воинов. – Сколько нас вернется из этой сечи? И вернется ли кто?
– С именем Господа как-нибудь да сможем, – ободрил его старший друг и воевода Добрыня. – И сколько заповедано Господом, столько и вернется наших. Это у отца Сергия я ума-разума набрался, когда мы Московию объезжали и в Лавре были. Уловил я минутку – перемолвился с ним с глазу на глаз. Вот откуда моя мудрость.
– Ясно, – улыбнулся Василий. – И обо мне, небось, спрашивал?
– Ага.
– И что сказал игумен Сергий?
– Что сказал, то и сказал. Это наша с ним тайна.
– Ну-ну.
– А тем, кто не вернется, сразу дорога на небеса. Будь покоен. Так мне святой человек сказал, и я верю ему.
В одну из ночей, кутаясь у костров, кто спал, кто нет, они услышали страшный гром, будто эти самые небеса разверзлись и обрушили на них все жестокие свои грозы. Всполошились сторожевые, подскочили все ратники до единого, стали оглядываться, а затем, не сговариваясь, побежали к реке, которая была неподалеку. Начался весенний ледоход! Трещал лед по всей Волге, во всю едва обозримую ширину реки, да так, будто земля расколоться решила. Кто-то крестился с замирающим сердцем, а кто-то смеялся с восторгом: когда еще такое увидишь? С такой Господней стихией ни один земной царь не поспорит. Огромные льдины врезались друг в друга, ломались на части. Вылетали вместе с льдинами из черной воды серебристые рыбы, яркие при свете луны, бились отчаянно и бухались назад, в бурлящую пучину. И все это двигалось вниз по течению, в ледяном крошеве, и быстро шло, будто торопилось успеть куда-то, по чьей-то великой воле.
– Ну вот, – сказал позади великого князя Добрыня, – сейчас лед сойдет, найдем переправу, плоты и уйдем на ту сторону. Тохтамыш тебя уже заждался, наверное.
– Еще как заждался – зубами скрежещет, – откликнулся великий князь. – Отсюда скрежет его слышу.
Две армии, как два огромных дракона, искали друг друга на великих просторах Евразии. Останавливались, замирали, прислушивались к запахам и звукам, к трепету и дрожи земли, и вновь двигались вперед. Одна шла от предгорий Улытау на запад, переходя по зыбким понтонным мостам через бесконечные речки, другая – от Каспия на восток, вверх по Волге, то отходя от нее в сторону Яика, то вновь приближаясь, и тоже преодолевая целую сеть малых рек и речушек.
Амир Тимур все продумал заранее. Его давними врагами были могулы, в прежние времена терзавшие родной Мавераннахр; как мог, он их уничтожил в ряде походов в предыдущие несколько лет, оставшихся кочевников рассеял по бескрайним пространствам Азии. Один из вождей Могулистана, чтобы остаться в живых, схитрил – прислал в подарок великому полководцу шестнадцатилетнюю дочь Чолпан-Мульк, она так поразила Тимура верховой ездой, меткой стрельбой из лука и, конечно, юностью и красотой, что он взял ее в жены. И не просто женился на ней пятидесятипятилетний полководец, но когда двинулся на Тохтамыша, оставил весь свой гарем, где вечно шли склоки и сплетни, в Ташкенте, а с собой взял в поход только одну юную красотку Чолпан, радовавшую его и при свете солнца, и при блеске луны.
Переход через Голодную солончаковую степь, зазеленевшую весной, едва не стоил гибели всему его войску. Еда практически закончилась, в день на воина приходилась одна плошка мучной похлебки. Тимура терзала одна только мысль: неужели он ошибся в своих просчетах? Он может погубить двести тысяч отборных солдат и весь обоз, в котором были десятки тысяч женщин. Каждый воин Тимура имел право за счет казны взять с собой в поход одну жену, за других нужно было платить самому. Но ладно – женщины, их в этом мире не счесть, но как же его верные бойцы? Они не роптали, но лица их становились все мрачнее, а в глазах появилась обреченность. И что еще хуже – сомнение. В правоте действий своего полководца. В том, что они выживут – не сдохнут на проклятом солончаке. И только строжайшая дисциплина, не хуже чем в армии Чингисхана, всем солдатам крепко запечатала рты.
Тем не менее армия тащилась из последних сил. Вся степная дичь – звери и птицы, бросая малых детенышей и гнезда с птенцами, – уносилась на север от топота грозной лавины, от все того же миллиона лошадей, людского гула, скрипа повозок. Охотники, уходившие далеко вперед, приносили немного еды – ее бы не хватило прокормить и сотую долю верных солдат Тимура. Армия кое-как дотянула до речки Сарысу, где утолила жажду, переправилась на другой берег и вдруг через пару переходов увидела, что сама природа стала меняться. Заканчивался проклятый солончак, начиналась плодоносная почва, появилась зелень и дичь. Много дичи! Которая, увы, все равно уносилась вперед от того же топота ползущего на север дракона. И армия все равно голодала. Но Тимур потому и был великим полководцем, что в его голову приходили великие идеи. Степные аристократы часто использовали облавную охоту. Завидев стадо сайгаков, они растягивали своих людей, вооруженных луками, в огромный круг. Кольцо замыкалось и начинало сужаться. Животным некуда было деться, они метались в разные стороны, пока не падали под стрелами охотников. Но тут кольцо должно было стать очень большим. Великим! Прежде невиданным! И Тимур устроил первую в историю облавную охоту, в которой оказались задействованы двести тысяч охотников – все его воины. Они сделали круг на многие десятки йигачей пути. Круг сомкнулся только через трое суток и тогда начал сжиматься. Сотни тысяч животных и птиц попались в него. Оленей и сайгаков было так много, что самых молодых и неокрепших отпускали через «живые коридоры» охотников. Пусть бегут, они еще понадобятся на обратном пути! Так Тимур спас свою армию. Его бахадуры наелись и запаслись провиантом, засолив его, на многие недели вперед.
Потом был дан тщательный смотр войску – он шел два дня. Армия выстроилась в степи туменами, в каждом тумене отдельно стояли тысячи бахадуров, в каждой тысяче – сотни. Всюду поднимались вверх знамена подразделений. Тимур объехал принцев – сыновей и внуков, стоявших во главе своих войск, и первых командиров, с которыми воевал долгие годы. Испытанные в боях вожди уже проверили своих солдат, но Тимур мог сам вызвать любого воина из строя и проверить его оружие и амуницию, вплоть до портной иглы и суровой нитки, которые должны быть у каждого солдата, чтобы зашить свою порванную или рассеченную в бою одежду. Успешное окончание смотра было отмечено оглушительным воем гигантских боевых труб и звоном литавр.
Еще два перехода, и армия Тимура оказалась в предгорьях Улытау. Тут простиралась древняя священная земля монголов, одним из которых был предок Тимура из рода Барласов, прошедший с Чингисханом все поля войны и осевший в благословенном оазисе Междуречья. С великим почтением воины-чагатаи Тимура тысячами проезжали мимо каменного мавзолея Джучи-хану, основателю империи, против которой они теперь шли. Но Тимур не собирался мстить народам Золотой Орды, подвластным Тохтамышу, его интересовала только победа на поле боя над самим ханом, олицетворением вероломства, предательства, черной неблагодарности. Скулы сводило у Тимура от гнева, когда он думал о проклятом ордынце и о том, какой будет его месть подлецу.
Именно тут, у мавзолея Джучи, Амир Тимур и повелел взять каждому воину по камню и бросить его у священного родника – и так выросла великая гора в несколько человеческих ростов. А затем он приказал найти прочный камень и выбить на нем заветные слова, чтобы все знали, кто проходил тут и когда и по какой причине. Тимур созвал писцов и продиктовал текст. Его сердце диктовало эти слова! Войско уже двигалось на север, а искусники каменотесы и переводчики делали свое дело.
Так в предгорьях Улытау появилась надпись на двух языках – древнем уйгурском и арабском.
Она красноречиво гласила:
«В стране семисот черных токмак[8] в год овцы, в средний весенний месяц султан Турана Тимур-бек шел с двумястами тысяч войска, имени своего ради, по кровь Тохтамыш хана. Достигнув этой местности, он воздвиг этот курган, дабы он был знаком. Бог да окажет правосудие! Если Богу будет угодно! Бог да окажет милосердие людям! Да вспомнит о нас с благословением!»[9]
Войско Амира Тимура прошло южнее предгорий Камня – величайшей горной гряды, уходившей на далекий север. Какими же густыми здесь были леса – сосны, пихты, кедры. Впереди шли многочисленные отряды разведчиков, затем авангард армии. Шли, плутая, выискивая языков, пересекая все новые речки: Кумак, Орь, Буртя-Томасы, Зай, Куль, Ик. Все эти переходы по рекам сильно тормозили движение гигантского войска. Весна подходила к концу, изредка стали попадаться пленные, из тех, кто бежал из армии Тохтамыша, они рассказали много интересного, например, что женщин в армии хана не меньше, чем мужчин. Это обрадовало и развеселило полководцев Тимура. Женщины – всегда долгожданный приз для победителя. Затем по понтонным мостам чагатаи пересекли неглубокую, но широкую речку Яик, рыжую от глинистого дна, переправа проходила с 1 по 4 июня 1391 года. И скоро Тимуру стало ясно, что неприятель уже близко. Второй дракон тоже плутал в этих краях, но это были его края: Тохтамыш двигался по своей земле – Золотой Орды. То и дело на открытых степных пространствах стали появляться разъезды татар. Увидев чагатаев, они немедленно поворачивали коней и уносились прочь. А угнаться за татарами было непросто. Редкие стычки ни к чему не приводили. Самое главное было понять, что же на уме у непредсказуемого, бешеного Тохтамыша, настолько самовлюбленного и уверенного в своем превосходстве, что он мог совершить любой сумасшедший поступок.
Тимур пересек реку Сакмару, а потом и Самару в ее верховьях, по слухам впадавшую в великую реку Итиль, столь полноводную, что второй такой реки нет на белом свете. Наконец разведка донесла Тимуру, что его враг стоит на слиянии рек Кундузча и Суок[10]. Войско, уставшее от переходов, отдыхает на привольных берегах и, как видно, уходить пока никуда не собирается.
Весть обрадовала Тимура: охота за призраком утомила его! Но почему именно эти реки – Кундузча и Суок? Ему ответили, что для хана Тохтамыша это условленное место встречи. Хан ждет своего подданного – московского великого князя. Это северный вассал хана Тохтамыша, сын того самого князя Дмитрия, который одиннадцать лет назад разбил эмира Мамая на реке Дон и тем самым открыл Тохтамышу путь к власти в Белой Орде.
Новость не понравилась Тимуру. По всей видимости, московский князь был очень силен, если Тохтамыш, имея такое же огромное войско, как и чагатаи, все равно ждал его. Не знал Тимур другого: что именно в те дни, когда ему донесли, где остановился Тохтамыш, в ставку хана прибыл тот самый великий князь Московский – Василий Дмитриевич. И с ним было всего полтысячи воинов – капля в море для хана Тохтамыша.
Была ночь. Уже летняя, теплая, с ярким широким полумесяцем на синем звездном небосводе.
Князя пригласили к шатер Тохтамыша. Василий Дмитриевич вошел взволнованный, в кольчуге, без шлема, низко поклонился сюзерену. Вид у него был виноватый.
– Ты подрос, князь Василий, – оглядев его, холодно сказал Тохтамыш. – Ой как подрос. Был отрок, стал мужчина. Простил я тебе твое бегство из Сарая, не стал искать тебя, кликать по всей вашей Руси, звать обратно. Помнишь об этом?
– Помню, великий хан, – поклонился Василий, – как не помнить добра-то. – Он руку на грудь положил. – Домой уж больно хотелось. По матушке я стосковался и по батюшке, по братцам и по сестрицам своим. Разве это преступление – скучать по родным? – нарочито простовато вздохнул Василий Дмитриевич. – Я ведь без них рос – один-одинешенек. В Сарае-то.
Они говорили на татарском – у Василия было время выучить чужой, ненавистный язык.
– Охрану мою побил, когда бежал, а?
Глаза князя Василия бешено округлились, он даже задохнулся от злого навета:
– Да как я мог твою охрану побить?! Откуда у меня силы такие? Сбежали мы – только нас и видели. А что, зарезали их? Курчум-мурзу?
– Без головы его нашли, представляешь, великий князь?
– Вот бедняга-то, – вздохнул великий князь. – Он мне нравился. Не во всем мы с ним сходились, из-за веры часто спорили, но язык общий находили. Особенно, что касалось соколиной охоты. Добрый был Курчум-мурза, в глубине души.
– Хорошо песни поешь. Пой дальше.
– Так я про бегство свое. Хоть ты и принял меня, как родного, и опекал, а все равно хотелось до дому.
– В болота свои московские хотелось, верно?
– На родной стороне и болото в радость. Гнилью пахнет, а хорошо. Камыш ветер качает – сердце радуется. Кувшинки цветут – плакать хочется.
Сидя скрестив ноги, Тохтамыш пил из пиалы терпкий кумыс, пенный и бодрящий, лучший, какой только мог быть на белом свете, и посмеивался.
– Хорошо поешь! А глаза все те же – хитрые, – кивнул на Василия хан. – Как и у всех москвитян, сородичей твоих.
– Да не хитрые у меня глаза – осторожные, – русский князь в доказательство даже развел руками: – Я ж пред очами великого хана стою. Как тут без осторожности? – Он вновь положил руку на грудь, растопырив пальцы: – Сердцем я чист перед тобой, великий хан.
– Вот я и говорю – хитрец ты, князь. Вся ваша порода такова – лукавцы-московиты. – Тохтамыш вдруг вспомнил о тяжелой утрате мальчишки и немного унялся. – Отца твоего жалко, Аллахом клянусь, великий был воин. Если хоть десятую часть от него унаследуешь, считай, Всевышний был к тебе милостив.
– Знаю об этом. Трудно было потерять его. Долго не верил, что батюшки нет больше. А ведь где надорвался-то, а? Когда с Мамаем бился. Уж прости, что напоминаю, но за тебя он бился, великий хан. А потом ты Москву нашу пожег – еще один удар. Вот и не сдюжил батюшка.
– Ясак надо вовремя платить.
– Так платим же.
– Теперь платите. И о воле поменьше думать. О воле от Орды.
– Так пред тобой я, – убедительно изрек Василий. – Весь в твоей власти. Что ж еще нужно?
– Вижу, что предо мной – не слепой я, князь. Испей кумысу.
Василию Дмитриевичу наполнили большую пиалу, он выпил ее с истинной радостью, после дороги-то.
– Хорош у тебя кумыс, великий хан.
– Хорош, хорош, – кивнул Тохтамыш.
– Сразу Сарай вспомнился, – кивнул Василий. – Гостеприимство твое. – Все это были присказки, понимал он, по узким щелкам Тохтамышевых глаз видел, как в них медленно кипела злоба. – Степи твои привольные… А коли б не сбежал я из Орды, то и батюшку бы в живых не увидел. – На этот раз он вздохнул со всей искренностью, которой и сам не ожидал от себя: – Мы с ним всего ничего вместе-то и побыли. Он хоть наставить меня успел: что и как. По землям нашим проехались. И все-таки поверить я не мог, когда он на моих глазах умирал…
Тема отца и сына, которая была для Тохтамыша еще болезненнее, тронула хана за живое.
– Я тоже не верил, когда моего отца Урус-хан приказал, как барана, зарезать. Брата своего! Аллах все видит: сдох как последний шакал Урус-хан в снегах у Сырдарьи, а потом передохли и все его щенки, двоюродные мои братцы. Один дурнее другого. А вот мне Всевышний завещал всю Золотую Орду во всей ее прежней силе восстановить. И ты, великий князь Московский, часть моей Орды – северный ее рубеж. Мой вассал и слуга. Думаю, ты помнишь об этом.
Великому князю Московскому и Владимирскому Василию Дмитриевичу было в пору того разговора в ханском шатре девятнадцать с половиной лет. Но, видит Бог, и повидал он уже многое, и многое умел. Жизнь она быстро учит, особенно, когда ты – хозяин государства и забот у тебя полон рот. И сражаться умел, и к смерти был готов. Только одна была загвоздка: война с малопонятным русскому человеку азиатским владыкой Тимурленгом, эмиром-хромцом, который строил башни из человеческих голов и запросто оставлял от цветущих городов пепелища, никак не входила в его планы. Так и хотелось крикнуть: Господи, зачем я здесь?! Меня дома Софьюшка ждет, с тоски умирает. От горя и от страха. И я от тоски по ней подыхаю в степи вашей!
Тохтамыш будто мысли его читал:
– И жену себе какую нашел, а? Софью, дочь Витовта литовского. А не попади ты в Орду, не сбежал бы и в Литву, и судьбу свою бы не встретил. Не думал об этом, князь Василий? Что я вел тебя по судьбе?
– Думал, – честно ответил князь.
– Отчего же ты меня так подвел?! – вдруг взорвался хан. – А, великий князь? Чист он сердцем! Говори!
– Подвел? – изумился Василий.
Деланно изумился, но хорошо скрыл свои истинные мысли и чувства. Тохтамыш только до времени скрывал свой гнев. Отпивал свой терпкий кумыс и зло поглядывал на князя Василия. И вот – метнул первую молнию.
– Я рассчитывал получить от великого князя Московского, которому дал ярлык на русское княжение, большую армию, а вместо этого увидел отряд. Почему? Где твои воины, князь Василий?! – в бешенстве вопросил Тохтамыш.
Рано или поздно хан должен был задать этот вопрос. А Василий Дмитриевич, ничтоже сумняшеся, ответить на него. И как можно скорее, пока небо не раскололось над его головой и не поразило сотней молний.
– Всюду ложь, обман и предательство, великий хан! – горячо сказал молодой князь. – Нижегородцы, будь они неладны, не пожелали пропустить через свои земли мое войско. Решили, что я иду войной на них. Я же в кругу врагов живу. Ты и сам знаешь, как тверичане ненавидят Москву, как еще больше ее ненавидят суздальцы. Если бы я вступил с ними в битву, то мог уже быть мертвым и не привел бы даже этих людей.
Это была отчасти правда. Хитрая политика русских княжеств внутри одного дома Рюриковичей могла утомить даже таких прожженных политиков, как ордынцев. Тверь всегда ненавидела выскочку-Москву, суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович помог Дмитрию Ивановичу разбить на Куликовом поле Мамая, но когда узнал о походе Тохтамыша на Москву, встал на сторону хана Золотой Орды и послал ему в помощь двух своих сыновей. Это они, Василий и Симеон, по слухам, сами обманутые Тохтамышем, убедили москвичей открыть татарам ворота, а потом наблюдали за чудовищной резней, какую прежде устраивал только Батый на русской земле. А нижегородцы и новый князь Борис Константинович просто ненавидели Москву, потому что та хотела не мытьем, так катаньем присоединить их земли к великокняжескому уделу, что, несомненно, усилило бы Русь, но, конечно, в ущерб интересам Нижнего Новгорода и уж точно на исчезновение нижегородской династии.
Тохтамыш смотрел на молодого русского князя, которого знал с детства, и думал: а не зарезать ли его за эту изворотливость, как раньше резали в Сарае русских князей? Но что он от этого получит – пять сотен трупов? И не в Сарае он был, увы! А на диких просторах, и где-то рядом искал его очень сильный и опытный в битвах враг. А Василию Дмитриевичу, который знал всю ордынскую хитрость и коварство, тупую кровожадность татар, очень не хотелось умирать – дома его ждала любимая Софья, с которой он должен был еще деток наделать, и поболее. Она ждала его в родной Москве и молилась перед иконой «Благодатное Небо», он знал это, сердцем чувствовал! А он, Василий Дмитриевич, стоял пред очами одного из самых лживых и вероломных правителей своего времени, от которого ничего хорошего ждать не приходилось. Никогда и никому. И Тохтамыш еще упрекал его в хитрости и лукавстве! Уже полтора века русским людям приходилось быть хитрыми и лукавыми, и лгать напропалую, ужами изворачиваться, чтобы как-то выжить среди злых и жестоких азиатов.
– Ступай, князь, мои люди покажут тебе твои шатры. А еще ты получишь свежих боевых коней. Я думаю, твои лошади едва волочат ноги после перехода. А битва не за горами, князь.
– Спасибо, великий хан, – поклонился Василий Дмитриевич. – Да хранит тебя Бог.
– Какой именно Бог, а, князь Василий? – мрачно спросил Тохтамыш. – У нас разные боги.
– Бог един, ты же знаешь это, великий хан.
– Ступай, хитрец, – кивнул тот.
Выходя из ханского шатра, Василий Дмитриевич не был до конца уверен, что их не перебьют за дерзость и самовольство. Тем более, что Тохтамыш вслед ему, едва закрылись пологи шатра, прорычал: «Московиты! Дерзкие, лукавые! Словно и не жег я их, и не резал!»
Хотел было сплюнуть Василий Дмитриевич, да охрана кругом стояла – нельзя, точно донесут и тогда прирежут.
Василий и впрямь был умен и находчив. И учился он этому в первую очередь в Орде. Кровожадные татары – отменные учителя! Из тех, кто плетью азбуку вбивают. И память у молодого великого князя была отменная – дымились перед глазами руины сожженной Москвы, и было это всего девять лет назад. Как вчера! Только закроешь глаза – и увидишь сгоревшую столицу. Когда возвращался он домой с отцом, и тысячи порубленных и обгоревших трупов лежали вокруг, а это зрелище было не для детских глаз, но сполна досталось ему. Будто сам Господь говорил ему: «Смотри, княжич, и запоминай!» Конечно, он, Василий Дмитриевич, мог привести войско значительно большее, и плевать ему было на нижегородцев, но не захотел он рисковать своими людьми. Не захотел, чтобы русичи сложили головы за татарского хана на далекой чужой земле. Хватит потакать Тохтамышу! И будь что будет.
– Ну, что там? – спросил Добрыня, у которого рука не сползала с рукояти меча.
Готов был в любую секунду броситься в шатер на помощь своему князю и погибнуть вместе с ним.
– Кумыс пил.
Добрыня усмехнулся:
– А еще что было? Чего ждать от поганцев?
– Кажись, сегодня нас не убьют. Я так думаю. По крайней мере, люди Тохтамыша. Хотя попробуй загляни в татарскую душу.
– Верно, только черта и увидишь, – кивнул Добрыня.
Князь Василий кивнул:
– Правильно я поступил – все как надо сделал.
– О чем ты?
– Что бобылей привел, – он усмехнулся, – ну, таких как ты. Бродяг, драчунов, бабников и кутил. Или монашествующих богатырей, таких у нас тоже десятка три наберется.
Добрыня прищурил один глаз, нахмурился, словно вел подсчет:
– А то и пять!
– Верно, – кивнул князь.
Добрыня Никитич не сдержался – рассмеялся, чем привлек внимание татарской охраны, стоявшей у ханского шатра. Пошутить перед смертным боем – самое то, сердцу покойнее становится.
– И хорошо, что никого неволить не стал, – признался Василий, – каждый сам, по воле души и сердца, в смертники записался. В ангелы Господни.
Но и впрямь, так и было: Василий привел на Волгу самых храбрых, самых отчаянных и самых свободных – в первую очередь от семей: от жен, детей и стариков. И лично возглавил своих богатырей. Пример князя – лучший пример. И, конечно, Василий Дмитриевич во всем положился на Господа, в руках которого были все живущие на земле люди. Но не только он полагался на милость Царя Небесного…
В эти самые дни в далекой Москве, в великокняжеском тереме, на своей половине стояла на коленях перед чудотворной иконой «Благодатное Небо» юная великая княжна Софья. Горели десятки свечей. Крепко пахло ладаном. Софья всех отослала – осталась одна. Темные лики святых смотрели на юную литовку с десятков старинных московских икон, смотрел и сам Спаситель, уже взрослый, готовый к страданиям, но выбрала она именно эту икону, привезенную с родины, рядом с которой на ее палец одел золотое обручальное колечко муж ее дорогой. Тогда только муж будущий, но уже избранный для нее Господом. А теперь – муж настоящий, без которого она и не мыслила своей жизни. И мать, и младенец на руках Богородицы были в золотых коронах царей небесных, но мать была в черной тоге траура по будущему, что еще предстоит перенести им, а младенец в красно-золотой рубашке, с иконой в руках, и держал поднятой крохотную ручку с двумя выставленными перстами, а другими тремя прижатыми к ладошке, словно благословляя этот мир. А за их спинами ярко горело золотое овальное солнце с десятками жарких и острых языков на фоне кроваво-красного овала. В эти дни, словно предчувствуя великие беды, тысячи смертей, Софья Витовтовна заново открывала для себя эту удивительную икону, написанную неизвестным мастером, которую по совету Киприана она привезла на Русь.
Зареванная, с припухшими от слез глазами, Софья крестилась и говорила всем сердцем, всем своим женским существом маленькому мальчику на руках матери:
– Господи благодатный, помоги мужу моему, сохрани его от вражьего меча, от копья и от стрелы, верни его ко мне целым и невредимым…
Она то и дело всхлипывала, но собиралась, сжимала что есть силы губы, смахивала ладонями слезы с лица и крестилась вновь. А потом со всей страстью стала читать самую главную молитву всех христиан:
– Отче наш, сущий на небесах, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный дашь нам днесь, и остави нам долги наши, яко же мы оставляем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…
Не знала она, что стоит сейчас в арке дверей Евдокия Дмитриевна, смотрит на нее и плачет, закрывая платком рот. Как же больно им было сейчас обеим – больно и страшно. И заступниками могли быть в такие роковые часы только они – Мать и Сын. Больше никто. Никакие армии, никакая земная сила. Только небесная.
Пришло время обратиться Софье и к матери величайшего младенца на земле:
– Как Тебя назовем, о Благодатная? Небом? Потому что на Тебе взошло Солнце Правды. Раем? Потому что Ты произрастила бессмертный Цветок. Девой? Потому что осталась непорочна. Чистой Матерью? Потому что держала в святых Твоих объятьях Сына и Бога для всех. – Она читала строки, которые были сочинены безымянным автором именно для этой иконы – «Благодатное Небо». – Его же моли о спасении душ наших. Не имеем иной помощи, не имеем иной надежды, кроме Тебя, Владычица. Ты нам помоги, на Тебя надеемся и Тобою гордимся, потому что мы – Твои рабы, да не будем ничего опасаться.
Софья не выдержала – из ее груди вырвался стон, плечи затряслись, горькие слезы вновь брызнули из глаз, горячо покатились по щекам; спрятав лицо в ладонях, она зашлась глухим плачем.
И тут ее плеча коснулись – она обернулась. Над ней стояла Евдокия Дмитриевна, с таким же зареванным лицом. Вдовая великая княжна встала рядом на колени с невесткой, обняла ее, горячо зашептала на ухо:
– Милая, милая моя Софьюшка, крепись, родная… Крепись и молись.
– Да, матушка, – всхлипнув, ответила та, впервые так назвав свекровь.
Сильна была Евдокия Дмитриевна, многое испытавшая, потерявшая любимого мужа, первого сына, все знала о страданиях.
– Богородица Дева, радуйся, – четко произнесла первую строку второй великой христианской молитвы Евдокия Дмитриевна, широко перекрестив себя. – Благодатная Мария, Господь с тобою. Благословенная ты в женах и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших… Спаси сына моего, Василия, убереги его, заступница!
Сила свекрови на мгновения передалась Софье. Она тоже широко осенила себя крестом:
– Матерь Божья, заступница, сохрани моего любимого, верни его в родной дом! Верни его, заступница! – Софья тоже старалась говорить четко, но, обливаясь слезами, не сдерживала рыданий, не могла сдержать. – К нам верни, к нам!..