Империя обязана воевать и расширяться, иначе у нее самой начнут отрывать куски жадные и мстительные соседи. Упиваясь кровью соседей-врагов, империя должна каждый день раздвигать границы, пока не окажется у берегов Последнего моря. У берегов Всемирного Океана, что омывает землю. Но до Океана всегда далеко. И всегда есть другие влекущие дороги и тысячи богатых городов на пути.
Именно так рассуждал Тохтамыш, помня заветы предка Чингисхана, именно так рассуждали и его родственники Огланы и другие степные аристократы помельче.
Расправившись с Урус-ханом и Мамаем, став полновластным хозяином Золотой Орды, молодой хан Тохтамыш возгордился победами и баснословной удачей, у которой он ходил в заядлых любимчиках.
В далекой Азии, за Кавказом и Каспийским морем, начинались огромные владения, некогда принадлежавшие Хулагу, внуку Чингисхана. Это были Иран – Персия, Ирак, часть Турции, Арран и Ширван в Закавказье, Афганистан, Курдистан; еще с десяток стран числились вассалами и данниками Хулагуидов. И все эти благодатные земли вдруг оказались без единого хозяина – полновластного хана. Один из четырех великих улусов оказался разрозненным и раздробленным на многие десятки княжеств и султанств, враждовавших друг с другом. Одним словом, лакомый кусок для любого могучего государя. Например, такого, каким был Амир Тимур, правитель Турана, или хан Тохтамыш, хозяин вновь объединенной Золотой Орды, простиравшейся от Каспия и Понта Эвксинского до озера Байкал, на берегах которого когда-то родился покоритель земли Тимучин, названный Чингисханом.
Только между Тимуром и Тохтамышем была огромная разница. Кровь! Амир Тимур был обыкновенным беком из рода Барласов, живших в Междуречье, под городком Кеш, а Тохтамыш – прямым потомком Джучи, старшего сына Чингисхана, и сыном Туй-Ходжи, государя Мангышлака.
А Тимур уже не просто смотрел в сторону бывших земель Хулагуидов – он шел по ним. Широко шагал! Гремела его поступь на всю Азию. Текли реки крови. Из голов непокорных вырастали башни на улицах древних городов. Начал Амир Тимур с Закавказья, потом взялся за обширную Персию. А еще покорял раз за разом Хорезм и Могулистан. За очередной бунт древний Гургандж – жемчужину Хорезма – опустошил, жителей увел в окрестности Самарканда, а сам Гургандж разрушил стенобитными машинами и засеял руины овсом. Это означало: смотрите и бойтесь! Ни в чем не хотел отставать от Чингисхана – только что превзойти его.
И все Огланы соседней Золотой Орды, выжившие после Великой замятни, после родовой резни, длившейся двадцать лет и обескровившей Орду, говорили новому хану Тохтамышу:
– Почему мы терпим этого безродного выскочку – Хромца? Ты должен владеть этими землями! Мы должны владеть ими! Мы желаем получить новые райские сады и моря, новые гаремы с тысячами прекрасных наложниц, с покорными рабами, с золотом и драгоценными камнями в сокровищницах, которых в тех землях не сосчитать. Это в родных степях Дешт-и-Кипчак нет ничего, кроме вольного ветра, чистых рек и древнего простора, кобылиц и терпкого кумыса, а в городах Азии – самоцветы хрустят под ногами, как грецкая скорлупа!
И хан Тохтамыш понял: не шутят Огланы! И если не он поднимет их под знамена Орды и не направит в Азию, к новым битвам, они найдут того Чингизида, кто сделает это. Выберут из своих рядов. А его будет ждать известная участь – сотни принцев Чингизидов за последние десятилетия сгинули таким вот образом в безымянных могилах.
В 1385 году Тохтамыш, собрав девяноста туменов, вторгся в земли, соседние Чагатайскому улусу, завоевал Дербент, Ширван и Тебриз. Отсутствие Тохтамыша в Золотой Орде, занятого покорением мира, и дало возможность юному Василию Дмитриевичу бежать с товарищами из Сарая. Пока Тимур был в Иране, Тохтамыш смерчем ворвался и в Мавераннахр – на родину Тимура, его кровную землю, и стал разорять его города. Самарканд и Бухара мужественно выстояли, все Междуречье было разорено. Тимур спешно выдвинулся назад, домой, выгнал ордынцев, жестоко покарал их союзников – Хорезм и Могулистан. Но Тимуру и Тохтамышу было ясно – великая битва только еще впереди, и она не за горами.
В конце 1390 года Амир Тимур собрал огромную армию и придумал стратегию похода – он поведет воинов в обход сожженных и разрушенных войной городов Хорезма – поведет их будущей весной через Голодную степь[7], чтобы зайти ордынцам в тыл. До срока об этом никто ничего не знал. Но чтобы весной оказаться в далекой бескрайней степи, готовой прокормить более полумиллиона лошадей, уже в январе нужно было поднимать войска и выдвигаться из Ташкента.
В Кара-Самане, под древним городом Отраром, к нему и прибыли послы Тохтамыша. Хан узнал о готовящемся походе Хромца, но долго не мог поверить в тактический маневр противника. Тимуру привезли подарки – девять белоснежных лошадей и дивного сокола, а еще письмо от хана, напитанное хитростью и ложью, деланным трепетом и смирением, в котором Тохтамыш «сердечно» просил своего «названого отца» решить их споры мирным путем, ссылаясь на то, что разграбление Мавераннахра было всего лишь политическим недопониманием друг друга соперничающих сторон.
Тимур был в бешенстве. Он сказал: «Это я напал на земли вашего хана? Я разорил и ограбил их? Мои солдаты убивали ваших мужчин и насиловали женщин? Я увел тысячи пленных в свои края? Нет! Я много раз спасал вашему хану жизнь, и вот чем он ответил мне!» Послы тряслись от страха. Тимур был оскорблен до глубины души. Ничего, кроме неблагодарности, вероломства и подлости он и не мог ожидать от лживого насквозь Тохтамыша.
Послов Тимур задержал при себе и спешно созвал курултай. Все его полководцы решили: войне быть. Тохтамыш не успокоится, только затаится на время. Тимур решил: необходимо нанести упреждающий удар.
Когда послы не вернулись, Тохтамыш понял, что великой войне и впрямь быть, хочет он того или нет, и быть очень скоро. И стал спешно собирать армию для похода. Но если армия Амира Тимура состояла из его верных наемников, профессиональных головорезов, которые всегда были готовы к новой войне, за которую они получали щедрую плату и которой в сущности кормились, Тохтамыш должен был созывать на битву всех своих подданных – Огланов и нойонов с их армиями, разноплеменных князей, мурз и влиятельных беков, предводителей больших отрядов. Среди прочих его гонцы понеслись и на Русь – звать князей русичей на битву с Тимуром-Хромцом. Одним из таких вот «разноплеменных князей» и был Василий Дмитриевич, молодой великий князь Московский…
Именно с этой черной вестью мурза Шахмат и прилетел в далекую северную окраину Золотой Орды – Москву.
– Так что, великий князь, сказать мурзе Шахмату? – спросил Добрыня. – Ждет подлец. Места себе не находит.
– Скажи, что скоро буду. Угости его вином, что ли. Пусть успокоится.
– Шахмат верный мусульманин, забыл? Вина не пьет. Даже от медовухи отказался, когда тебе ярлык на великое княжение вручал. Кумыса еще потребовал.
– Кумыса у меня нет и не было, пусть извинит, – вздохнул Василий. – Как баскаки из Москвы убрались, так и пропал кумыс. – Простокваша есть. Отменная простокваша, кстати.
– Насмешил, – кивнул Добрыня. – Шахмат решит: отравить его хотят.
– Клюквенной воды дай ему на меду и бублики послаще. Ладно, позволь мне одеться. Наги мы с княгиней, – не слишком весело улыбнулся князь, а Софья и совсем скрылась под одеялом. – Скоро буду.
– Напою и накормлю нехристя, – уходя, кивнул Добрыня.
Когда богатырь ушел, Василий отбросил край теплого стеганого одеяла, заглянул в тревожные глаза юной жены, свернувшейся, как кошка, не знавшей, что и думать, поцеловал любимую в голое плечо.
– Отговорюсь как-нибудь, милая. Не ехать же мне за тридевять земель сражаться с врагом Тохтамыша? С этим людоедом Тимурленгом? С какой такой стати? Не белены ж я объелся, в самом-то деле?
Василий вошел в Посольскую залу княжеского терема в сопровождении двух приближенных: по правую руку шагал старший воевода Иван Иванович Кручина, по левую – его двоюродный брат, стольник и младший воевода Добрыня Никитич.
Все успели заметить измученное доро́гой лицо мурзы Шахмата, который тупо смотрел в пол – серьезные думы, видать, терзали незваного татарского воина. Тут же расположились на топчанах, разбросав ноги, и его охранники, по-хозяйски расположились. Кругом были разбросаны их полушубки. С морозца влетели они в натопленный Кремль.
– Фу, а воняет-то как, – поморщился Иван Кручина. – Не моются ведь, сволочи.
– А предложи им баню, еще за саблю схватятся, – подхватил Добрыня.
– Тише вы, балаболы, – урезонил своих воевод Василий.
Но и ему мерзко было смотреть на своих волжских гостей. А ведь очень может быть, что половина из них, этих татар, кто постарше, девять лет назад ворвались в Москву с Тохтамышем, прямо сюда, в Кремль, жгли и убивали, секли саблями мужчин, детей и стариков, насиловали русских женщин, тащили их в полон вместе с выжившими детьми. Видел все эти картины Василий – стояли они у него перед глазами. Одиннадцать лет ему в ту пору было, а как будто вчера. И запах горелой человеческой плоти навсегда остался в памяти. Татары и пожарища. Татары и унижение и неизбывное горе. Татары и лютая смерть. Как пришли они вместе полтора века назад на Русь, так в сцепке и двигались вперед. Когда же Господь выметет это чертово племя из русской земли? – глядя на прокопченные злые и наглые рожи с узкими щелками глаз, думал любой русский человек. Сколько еще терпеть от них? Но память о подвиге Дмитрия Донского вдохновляла, вселяла уверенность, что этот час однажды настанет. И особенно отрадно было думать о том подвиге Василию Дмитриевичу, потому что был он сыном и наследником великого князя Московского, истинного героя русской земли. И вот этого наследства опозорить он никак не мог. Лучше бы умер.
Увидев князя, один из татар что-то бросил начальнику, Шахмат встрепенулся, встал, коротко поклонился хозяину Москвы. Ответил ему поклоном и Василий Дмитриевич с воеводами.
– Здравствуй, великий князь! – быстро сказал Шахмат. – Рад видеть тебя здоровым. Все только и говорят о том, что прав был великий хан Тохтамыш, что именно тебя наделил ярлыком на великое княжение. Потому что ты достойный слуга и добрый друг великого хана, – свысока добавил он. – Но ждать некогда, мы коней до тебя загнали десяток, до болот твоих. Буду говорить сразу, – он вытащил из халата свернутый свиток. – Твоему воеводе я уже рассказал, что нас всех ждет война с проклятым Хромцом. Большая война. Поэтому меня к тебе лично великий хан Тохтамыш послал.
– Что хочет от меня великий хан? – спросил Василий Дмитриевич.
– Исполнения долга. Хан Тохтамыш великое войско собирает против эмира Тимура, который уже двинулся в земли Золотой Орды через восточные пределы, через землю древних монголов. Сейчас со всех границ Золотой Орды союзники к нам идут. Собирай и ты свое войско, и поспешно собирай, бери всех, кто в руках меч держать может, и спеши к нам. – Шахмат протянул свиток. – Сам прочти слово великого хана. За его печатью.
– В огонь бы его, свиток-то, – молвил Кручина. – И собак этих туда же. Ан-нет, нельзя.
Шахмат почтительно, как и положено, отошел в сторону. Пусть читает князь! Василий Дмитриевич распечатал свиток. Хорошо все было написано, ясно. По-русски. В Сарае русских грамотных писарей было не счесть – как правило, это были украденные и увезенные в рабство монахи. Воевода Иван Кручина поглядывал на текст из-за правого плеча великого князя, Добрыня косил глаз из-за левого.
А Василий читал и мрачнел на глазах.
– Все так, ждет меня хан, – тихо выговорил он, – с войском ждет.
– Слушай, – положил ему руку на плечо Добрыня, – отпусти меня к хану. У Кручины семеро детей, у тебя жена – молодка, не стерпит такого горя, коли уедешь. А я, сам знаешь, многолюб, оттого и холост. В этом деле я татар-то, нехристей поганых, понять могу. – Добрыня Никитич недобро взглянул на гостей московских. – Ну, что скажешь?
А ведь нужно было решать – и быстро. От Василия Дмитриевича требовали того, что он обязался дать хану при первой необходимости.
– Что делать думаешь, великий князь? – спросил Кручина.
И словно читая мысли всех без исключения, спросил и мурза Шахмат:
– Каков будет ответ, великий князь? Мне гостить некогда. Свежих коней возьму – и назад полечу.
Василий Дмитриевич перехватил взгляд своих воевод, вздохнул:
– А что мне остается делать? Я помню Москву девять лет назад – до того, как меня в Орду уволокли – пепелище это хорошо помню. Тохтамыш всегда вернуться может. Мы – вассалы его, и волю его должны исполнить.
– Давай, я пойду, а? – отодвигая Добрыню на правах старшего брата и первого московского воеводы, требовательно сказал Иван Иванович Кручина. – Моя жена привыкла к моим битвам. И детки подождут – терпеливые. А у тебя и впрямь женка скоро понесет, глазом не успеешь моргнуть, как и на сносях будет. Куда тебе?
Это замечание взбодрило князя. Он взглянул на татарина.
– Я войско соберу за неделю и одного из своих воевод тебе дам, – сказал князь Шахмату. – Идет, мурза?
– Не идет, – тот отрицательно покачал головой. – Хан Тохтамыш тебя лично просит быть у него в ставке.
– Да у него жена скоро с животом будет, – заступился за князя Добрыня. – Я пойду – ты меня знаешь. Чем я плох, Шахмат?
– Всем ты хорош, Добрынька, богатур, спору нет, но ты не великий князь, – покачал головой татарин. – А хану Тохтамышу, да продлит Аллах его дни, сам великий князь нужен в ставке. И если князя не будет, стало быть, ослушался он слова господина своего.
Василий покачал головой:
– Вот и решил хан еще разок мою судьбу. Каково, а?
– Эх, великий князь, нельзя тебе туда, – сказал Иван Кручина. – Этот Тимурленг хана Тохтамыша уже раз пять бил, – шепотом говорил он, – и в этот раз побьет, можно не сомневаться. Хромец точно заговоренный, все так судачат.
– Это верно, – поддакнул Добрыня. – А с Тохтамышем побьет и всех, кто с ним придет.
Шахмат нетерпеливо засопел.
– Долго думаешь, великий князь.
– Не на свадьбу зовешь, Шахмат, – огрызнулся Василий.
– Не на свадьбу, верно. На великую битву. А потому и время дорого – Тимурленг ждать не будет. И хан Тохтамыш тоже привык получать ответы сразу, как только вопрос задан, а тебе он задан самим ханом. Я – только посланник его. Ну так что, великий князь?
– А что? Буду собирать войско, – просто ответил московский князь. – Коли великий хан так приказал, значит, так и надо.
Шахмат расплылся в улыбке: сразу бы так! Хорошо они наказали русичей девять лет назад, пожгли, порезали, помучили, все рынки наполнили молодыми светловолосыми рабами и юными белокожими рабынями. Шелковыми теперь московиты стали! Князья в том числе. А может, и князья в первую очередь. Есть что терять.
– Другой разговор, – кивнул татарин. – Когда тебя ждать, великий князь? Что передать хану Тохтамышу?
– Передай, что потороплюсь, – ответил Василий. – Как только уедешь, брошу клич по своим ратям.
Шахмат улыбнулся:
– Говорю же: другой разговор.
Посольское дело было сделано. Результат получен. Шахмат наскоро попрощался с князем и спешно двинулся со своими людьми, похватавшими полушубки и шапки хвостатые, к дверям.
Когда они ушли, Добрыня поморщился:
– Провоняли, черти, всю Посольскую залу. Я уж и отвык от их духа проклятущего – и вот на тебе. Ты что, Василий, и впрямь в Сарай поедешь?
– Поеду, – ответил тот. – Тохтамыш от меня этой жертвы требует.
На княжеском дворе заржали кони – там садились в седла татарские гонцы. Им уже приготовили свежих лошадей.
Теперь уже вздохнул Кручина:
– И что же ты, пресветлый князь, всех русичей поволочешь туда, с Москвы да окрестных княжеств? Под мечи Хромца?
– Нет, не поволоку, – подумав, ответил Василий. – Москва должна крепко стоять. У нас тихо, пока пригляд за всеми. Пока рати сильные по всем землям московским. А не будет их? Господин Великий Новгород старых вольностей потребует, Тверь зарычит аки зверь, и Нижний Новгород на нож возьмется.
– Это верно, – согласился Иван Кручина. – Родственники твои дальние, князья, смертушки твоей еще как желают, а еще пуще унижения. Гореть им в аду.
– Я вот как поступлю, – сказал Василий. – Возьму самых отважных, но только тех, у кого за спиной семей не останется. Вот как у Добрыни нашего. Полюбовницы не в счет. И детки на стороне тоже, – он похлопал по широченной груди товарища в дорогом кафтане. – Точно, Добрынька? – поневоле усмехнулся. – Так тебя Шахмат называет? У нас таких богатырей немало, Кручина. А из них возьму тех, кто сам вызовется пойти со мной. И поведу их к Тохтамышу.
– Мудро, – вновь вздохнул Кручина. – Что касается одиноких богатырей. Но не что касается твоей жизни, великий князь. Она дороже для Москвы любого золота.
– Хотелось бы верить, – кивнул Василий.
– Это так, – подтвердил Добрыня. – Тебя потерять Москва не в праве.
Василий взглянул на старшего воеводу:
– А ты за главного останешься, Кручина. За Софьей моей приглядывай. Она сейчас ранимая совсем. Слезами заливаться будет, когда я уеду.
– Еще как будет.
– Даже говорить ей страшно.
– Понимаю.
– Вот и стань ей отцом и братом.
Кручина кивнул:
– Стану, великий князь.
– И Москву готовь – укрепляй. Не ровен час, Тохтамыш, коли мной недоволен будет, сюда заявится. Если его Хромец из своей железной лапы выпустит, конечно. Хуже будет, если они договорятся. Но это вряд ли. Бешенству и жадности Тохтамыша нет преград. И всей его волчьей степной своре. Так что, все сделаешь, Кручина?
– Все сделаю, пресветлый князь, – пообещал воевода Иван Кручина. – Все исполню.
– И коли что со мной случится…
– Да как же о таком помыслить можно-то, а? – с великим укором поневоле взорвался Кручина. – Если что с тобой случится – беда великая Москве будет. Владимир Андреевич Серпуховской, дядя твой, истинный герой, схлестнется с братом твоим меньшим – Юрием Дмитриевичем Звенигородским, еще тем задирой. У обоих права на великое княжение есть, между прочим. Москва напополам расколется и сгинет, если тебя не станет.
– Да что ж ты сам раскаркался-то, а? – совсем опечалился Василий. – И так на душе худо.
– Не раскаркался я, – объяснил Кручина. – Предупреждаю тебя, великий князь: ты живым должен быть. Живым не только ради себя самого, Софьи твоей ненаглядной, деток ваших будущих, пока еще не родившихся, а ради Москвы и всей земли Русской.
– Передо мной будто не Иван Кручина, богатырь и воевода, а митрополит Киприан стоит, – пошутил Василий.
– А ты не язви – от Киприана это и слышал. Он умен и прозорлив. А Киприан сознался, что они в Лавре так решили вместе с отцом Сергием. Тебе погибать никак нельзя. Ты за Русь перед Господом в ответе. Добрыня подтвердит – вместе были.
– Воистину так, – кивнул богатырь. – Сильные заступники у тебя, великий князь, у всей Москвы и Руси.
– Сильные, – согласился Василий.
– Я за ним пригляжу, не впервой, – пообещал старшему брату Добрыня. – Да, Вася? Будешь слушаться меня во всем, любую беду сдюжим.
Панибратство Добрыни тешило князя Василия Дмитриевича.
– Ладно, – махнул он рукой. – Пойду к жене, скажу, что на великую битву собираюсь. А так день хорошо начинался – с любви и неги, – тяжко вздохнул Василий, – и солнца зимнего за окошком…
Софья долго не могла понять, о чем идет речь. Сердце отказывалось, ум прочь гнал те слова, что она слышала, вся юная женская природа отрекалась от злого искушения – поверить. Так человек не хочет верить в предательство близких, когда уже предан и покинут ими. До последнего не желает. А ее Василек, держа любимую за руки, говорил и говорил.
А потом море сразу выходит из берегов – и оно вышло. Синие глаза его Софьюшки стремительно наполнились слезами, губы предательски задрожали, она задохнулась от волнения и непреодолимого страха. И как тут не бояться? Полтора месяца им было дано любиться друг с другом, просыпаться в одной постели, вновь и вновь наслаждаться долгожданной близостью, которую они вымолили у судьбы и выстрадали, – и вот она, роковая весть. Разлука! С непредсказуемым концом. С возможным крахом всех надежд. С ужасом возможной потери.
Слезы сами собой брызнули из ее глаз, Софья зарыдала, тяжело всхлипывая, сотрясаясь плечами, всем телом.
Но силы через этот вопль нашла в себе сказать:
– Не пущу, свет мой Василий! – сползла с топчана, встала перед мужем на колени, ткнулась в него лицом. – Не пущу, Васенька!
Великий князь только мрачно покачал головой:
– Выбора нет, Софья.
– Выбор всегда есть – пусть Кручина едет! Или кто другой!
Но Василий качал и качал отрицательно головой:
– Не могу. Хан меня вызывает. Кручину он со зла и зарезать может. Или кого другого. Добрыню того же. Или еще какого воеводу. Тохтамыш – бешеный, с него станется. А потом сюда придет – жечь и убивать. Нет выбора, милая.
Но жена еще теснее обхватила его ноги.
– Не пущу, муж мой родной! – она захлебывалась рыданиями. – Не пущу, не пущу!..
Василий поднял ее с колен.
– Привезла с собой из Литвы великий образ? Говори, привезла? Икону «Благодатное Небо»?
– Привезла, – едва выговорила жена.
– Вот и молись за меня перед ней. Икона твоя – чудесная. Каждый день молись. Это теперь твоя работа будет – молиться за суженого своего, Богом данного, – он не шутил. Сейчас не до шуток было. И жизнь их решалась, и детей их будущих, коли Бог даст, и всего Московского княжества. – Говори – исполнишь?
Софья хлюпала носом, не хотела отвечать. Ответ – это согласие с тем, во что она верить не желала.
– Говори, милая, все исполнишь, как я велю?
– Все исполню, Василек. Буду молиться, буду…
– За меня и за всех наших братьев, кто на эту битву пойдет, – он тесно прижал ее к себе. – Но за меня больше других. Слышишь, милая?
Софья кивнула:
– Слышу, Васенька, слышу.
– Вот и ладно. А мне и впрямь пора собирать войско. По всему княжеству ехать. Тянуть некуда.
Софья прижалась к мужу, обхватила его что есть силы.
– Давай постоим вот так еще немного, Василек мой.
– Хорошо, милая, – он гладил ее по русой голове, – давай постоим.
– Проклятущий хан Тохтамыш, проклятущий Хромец, что головы каждый день рубит, – шептала она ему в плечо. – Изверги проклятущие…
Василий долго гладил ее по голове и плечам, затем совсем по-отечески поцеловал в теплое светлое темечко. Права была Софья: чертовы азиаты затягивали его в свой вихрь. Москву опять затягивали в свой водоворот. А как ему-то не хотелось расставаться с женой! Еще утром любовью занимались, обнимались, мечтали, как день проведут. Дальше и не заглядывали. А куда дальше? В любви и времени нет никакого. В самой сердцевинке вечности счастливо коротаешь часы и минуты. В райских кущах, у Бога под боком. Какое тут может быть время.
Наконец великий князь взял лицо юной жены в ладони и стал целовать в заплаканные глаза. Говорить уже не мог – самому плакать хотелось.
– Пост возьму, – уже куда серьезнее всхлипнула Софья, пришла-таки в себя юная великая княгиня, вспомнила о своем предназначении, кто она – перед Богом, перед людьми и перед мужем, – каждую минуту молиться буду у «Благодатного Неба», любимый мой… Должен тебя спасти Господь, должен…
Но быстро сделать дело не получилось. Нужно было объездить все московские земли, и личные великокняжеские, как ту же Кострому или Коломну, что отстояли далеко друг от друга, и уделы, принадлежавшие родным братьям, тот же Звенигород и Галич, отданные Юрию, или Можайск, оставленный девятилетнему Андрею, который был при матери, или Углич и Дмитров, где должен был сесть, повзрослев, ныне шестилетний Петр, тоже крепко пока что за юбку Евдокии Дмитриевны цеплявшийся в Московском Кремле, объездить еще десятки городов, переговорить с князьями и наместниками их, воеводами, отобрать самых лучших, и чтобы при этом они и свободными были от семейных уз и по своей воле пошли на смертный бой за чужие интересы, что особенно несправедливо, только из любви и уважению к великому князю Василию Дмитриевичу. Одним словом, задача была не из легких. Даже в Серпухов воевода Иван Кручина заглянул, к Владимиру Андреевичу, тот сказал, если великий князь прикажет, он поедет с ним в Сарай. Но Василий Дмитриевич от компании властного и авторитетного дяди отказался. Пусть лучше с Кручиной Москву охраняет, решил Василий. Да и детей у тридцативосьмилетнего Владимира Андреевича Храброго было аж четверо. И говорили, пятого он ждет. И Митьку он тоже оставил – Амира была на сносях. И как ни рвался его друг, Василий сказал: нет.
Нечего оставлять малолеток сиротками.
Лучшие кузнецы-латники выковали для великого князя самый надежный доспех из самой крутой стали, и шлем островерхий, варяжский, сплели самую крепкую кольчугу. Весь он с головы до ног теперь был закован в броню. Добрыня лично осмотрел каждую пряжку, каждый ремешок, каждую пластину. Таким государя и застала жена Софья, примеряющим на себя тяжеленное железо, которое должны были везти оруженосцы великого князя до места битвы.
Увидела, привалилась спиной на косяк, приложила руку к сердцу, прошептала:
– Василек мой дорогой, витязь мой в сияющих доспехах, – и разрыдалась еще пуще, взахлеб.
Потому что одно дело говорить о будущих битвах и совсем другое – увидеть мужа в таком вот устрашающем обличье. Готового и гибель врагам сеять, и удары получать, и смертушку принять, – тут уж как Господь решит.
В конце марта 1391 года Василий Дмитриевич и воевода Добрыня Никитич, взяв полтысячи самых лучших и бесстрашных воинов, после молебна уезжали под прощальные песни из Москвы. И скоморохи провожали их, дудели и сопели, и балагурили как могли, веселили народ, и пироги раздавали, и чарки подносили, а горько было всем. Главное видели москвитяне: князь их, надёжа, уезжает в неведомые дали за горькой воинской судьбой. Не по своей воле – по ханской. Чтобы им не страшно было жить дальше за стенами Кремля. Тысячи горожан крестились и крестили своего князя и его воинов, проезжавших через раскисающий весенний снег по «живому коридору» из опечаленного народа, ломившего перед героями шапки. Вернулся-то всего ничего их князь Василий, два года прошло, отца великого Богу отдал, сам великим князем стал, только что оженился, жить бы да жить теперь, и вот такое несчастье. Никто бы из горожан и медной монеты не дал за то, что он точно увидит еще раз своего ненаглядного молодого князя, старшего сына Дмитрия Ивановича Донского. Живым увидит.
Заливаясь слезами, отпустили две женщины одного дорогого им мужчину. Одна – сына, другая – мужа. Евдокия Дмитриевна, едва не до смерти измотавшаяся душой, исстрадавшаяся сердцем, недавно схоронившая молодого еще мужа, обняла невестку, расцеловала в мокрые щеки, сказала: «Крепись, Софьюшка», – и ушла мучиться к себе. Софья Витовтовна, девятнадцати лет от роду, на людях еще держалась, высоко держала подбородок, как и положено государыне, – а теперь именно она была государыней Московской, – а когда добрела до спальни, тоже всех прогнав, рухнула на осиротевшую огромную супружескую кровать и завыла так, как никогда в жизни не выла. По-взрослому, по-женски. Белугой! Забилась от скорби, горя и страха. От нее в эти часы будто живую половину отрезали и забрали, и может быть, уже навсегда. Почти два года ожидания им было дано: этого упоительного чувства близкой встречи, надежды на нее, скорого нежного единения. И счастье было дано: и всего ничего – полтора месяца! И теперь всё злым татарским ветром унесло в два счета.
Вот так они с Василием накупались и в родниках счастья, и в омутах бед, и на какой берег выбраться им предстоит, только Господь и ведал. А когда нарыдалась, сползла с постели Софья Витовтовна и, пошатываясь от бессилия, опустилась на колени у привезенной из Литвы иконы «Благодатное Небо». И взялась за молитву. За великий труд женщины, отправившей мужа на смертную сечу. Как и обещала любимому и ненаглядному – светлоокому своему Васильку.