На излете 1390 года во главе отряда он ждал ее за Костромой, на старой Новгородской дороге, плотно заметенной снегом. Ждал уже несколько дней с тех самых пор, как в Кремль влетел гонец, высланный вперед от продвигающегося отряда невесты. Не забыть Василию, как дворовые завопили: «Гонец из Литвы!» – «Да не из Литвы – наш гонец!» – «Наш он! Наш!» – радостно подхватили другие. Как забухали сапоги его бояр, сотников, стражи. «Великий князь, где ты?! Гонцы из Литвы!»
Василий всех растолкал. Двух бородачей в кафтанах до полу и в медвежьих шапках едва с ног не сшиб. «Заждался! – услышал он заботливый голос в спину. – Пробирает нашего князя!»
Подгоняемый желаниями сердца, Василий сбежал по красной теремной лестнице. Многомесячные муки ожидания изнурили молодого великого князя. Душу вымотали. Сердце источили. Любимую ведь ждал! Часть души и плоти своей. По-другому о Софье он уже и не думал. И как ждал – всем своим естеством!
Увидев его, знакомый гонец из московских ратников, летевший сюда без отдыха и сна, воскликнул:
– Великий князь, едут! Великая княжна едет! Сейчас, наверное, Белоозеро проезжают, а то и проехали уже, с ее литовскими боярами, нашими русичами, священниками, что от католиков сбежать решили, под охраной едут, с Дмитрием и женой его, Амирой нашей! – у гонца в полушубке голос срывался в хрипотцу: – Амира поклялась, что шагу от княжны Софьи не сделает, пока тебе жену не доставит!
Сердце великого князя Василия выпрыгивало из груди от счастья. Ну, коли Амира сказала! А он ведь ей сам наказы давал!
– Девки, что глазами моргаете? – крикнул Василий. – Гонца медовухой напоите с морозу-то, да хлеба дайте ему, а потом уж и за стол!
– Благодарствую, князь, – взмокший, измотанный, но счастливый, поклонился гонец.
Теремные барышни мигом поднесли гонцу чарку вина, да еще целый кувшин вынесли, и с румяным кренделем на блюде, мол: пей-кушай, добрый молодец, с дороги-то, коли князь велит. Надо – еще принесем.
– Благодарствую, девы, – кивнул тот, но прежде, встав на колено, поцеловал руку князя в перстнях и только потом залпом выпил чарку до дна. – Еще хочу!
Ему налили.
– Как она, Софьюшка моя? – с трепетом спросил молодой князь. – Жива ли здорова?
С первых дней возвращения домой, каждый месяц Василий Дмитриевич отправлял гонцов в Литву – разведать, как там его суженая. Она тосковала, но Митька и Амира оказались ей верной опорой. И Василию без милой жизнь была не в радость. С одним крылом только и летел, а лететь, особенно в первый год великого княжения, надо было прямо; одной лишь надеждой на встречу он жил. Власть она хороша, когда сердце спокойно и разделить трон и корону есть с кем. С любимой, нареченной, Богом данной.
Очередные гонцы привезли в Литву черную весть – умер великий князь Московский Дмитрий Донской. Но та весть оказалась не только пронзительно горькой, но и непредсказуемо важной. Не княжич более Василий Дмитриевич, а великий князь Владимирский и Московский. Мурза Шахмат, посол от хана Тохтамыша, приезжал из Орды и пожаловал Василия Дмитриевича ярлыком на великое княжение. И она, Софья Витовтовна, не принцессой теперь пожалует на обширную русско-московскую землю, а великой княгиней.
Самой настоящей государыней. Хозяйкой.
Эта новость поразила Софью – никак она не ожидала, что знаменитый князь Дмитрий Иванович Донской вдруг отдаст Богу душу и предоставит им с Василием княжить. Она и не желала такой скорой участи государыни – хотела резвиться с молодым мужем, по полям скакать, охотиться, любиться часами напролет в палатах или в далеких лесных охотничьих усадьбах. И вдруг – править? Владеть народами? Решать их судьбы?
– Как Василий Дмитриевич перенес смерть батюшки? – спросила литовская княжна у московского гонца, княжеского ординарца.
– Тяжело перенес, ваше высочество. Отец его, владыка наш Дмитрий Иванович, великим был государем. Жаль его – слов нет. А уж как Василия Дмитриевича любил. И как боролся за него. И Василий Дмитриевич, свет наш ясный, тоже молодец – себя в обиду не давал.
– Да что на Москве-то случилось? – вопросил Митька, который был тут же с Амирой. – Что за обида? Откуда?
– Сразу после смерти Дмитрия Ивановича чуть было война не началась…
Митька переглянулся с женой.
– Как так? – удивилась Софья. – С кем?
– С дядей великого князя.
– С Владимиром Андреевичем?! – вырвалось у Митьки.
– С ним, – кивнул гонец.
И это была правда. Не нашли общего языка юный Василий Дмитриевич Московский и Владимир Андреевич Серпуховской. Двоюродные племянник и его знаменитый дядя. Когда не стало Донского, вновь десятки языков стали звенеть в уши князю Серпуховскому: мал еще Василий великим-то князем становиться! Куда ему до тебя, героя русского? А мы тебя хотим, тебя, удальца, князя Храброго, внука Калиты! Но так только серпуховские говорили, да еще, может, какие, а московские бояре, коренные, надо отдать им должное, за своего юного великого князя горой встали. И сказали: «Не отдадим!» Потому что видели в юноше и силу отцовскую, и будущее истинного государя, которому только дай срок встать на ноги, и вырастит из него великий князь, да еще какой. И они при нем будут и при деле, первыми боярами на Руси, и с тугой мошной. Так зачем чужаков пущать в свой огород? Говорите: герой Владимир Андреевич? Никто не спорит: герой. Вот и пусть будет таковым, но под властью великого князя.
Владимир Андреевич открыто не ссорился с Василием, но опасался чего-то, мести ли, опалы, он уже распознал норов племянника и после «немого раздора» уехал в Серпухов, оттуда в Торжок, а потом и еще подалее – в Новгород, где его приняли, как принимали всех беглых князей, кто был врагом Москве, с распростертыми объятиями. Но Владимир Андреевич Серпуховской врагом Москве-то не был, на страже ее стоял год за годом, любил Москву, вырос в ее теремах, вот в чем дело, и сам частью Подмосковья владел. И пожив недолго в Новгороде, где его хотели своим князем и полководцем оставить на страх всем врагам, помучавшись сердцем, вернулся в Москву. Да так ли просто вернулся? Говорили знающие люди о двух письмах, что в предыдущие недели ушли наскоро с иноками из Сергиевой Лавры – одно далеко на север, в Новгород, за сотни верст, другое недалече, на юг, в Москву, прямехонько в Кремль.
И вскоре примирились дядя и племянник, Владимир Андреевич и Василий Дмитриевич, и пообещали вместе держаться вечно. А тут еще после странствий и митрополит Киприан вернулся в Москву. Нагрянул просто. Дмитрий Иванович Донской, что греха таить, не шибко жаловал чужеземца, то ли болгарина, то ли грека, а насильно мил не будешь. Не мог он, светский владыка Москвы, простить назначаемым Константинополем митрополитам, что сгубили они его «ручного» первосвященника Митяя, духовника его, и закопали на далекой византийской земле. А как сгубили, как умирал его Митяй, исповедник, родная душа, никто не расскажет: так оно и кануло в Лету.
А вот Василий Дмитриевич выскочку Митяя, жертву обстоятельств и высокой политики, вполне объяснимой, кстати, и не помнил толком, и не нужен он был ему; напротив, он митрополита Киприана за близкого духовника держал – исповедника и наставника своего, да к тому же еще и свата. Если бы не Киприан, и не встретил бы он свою Софьюшку. Объехал бы ее стороной. Сам Бог, Василий в том не сомневался, направил к нему этого священнослужителя. И не только по этой нужде направил. Надо думать, что и Киприан тоже внес свою лепту в договор между юным великим князем и Владимиром Серпуховским – о дружбе и мире вечном во благо Руси.
Вот такая была политика на русской земле, в отличие от Литвы обошедшаяся без крови. Где, о чудо, все закончилось христианским единением.
– Слава Богу, – прошептал тогда Митька, – что мечей они кровью друг друга не обагрили… Видать, спас обоих от греха смертного, от греха Каина, отец святой Сергий. – И горячо перекрестился. – Так, видать, и было.
А из Литвы, теперь уже в Москву, приходили вести одна хуже другой: Витовт, неугомонный воин, вероломный клятвопреступник и дьявольский авантюрист, будущий тесть, вновь рассорился со своим двоюродным братом Ягайло, ныне польским королем Владиславом Вторым Ягелло. Витовт бежал из Бреста и вновь прячется с семьей у немцев в одном из орденских замков. И что-то замышляет, как и всегда. Как она там, его великая княжна? – издергавшись, думал Василий. – Его бедняжка? Суженая его? Среди проклятых тевтонцев? Настрадалась, небось!
Но если Василий Дмитриевич избежал гражданской войны на Руси, то все иначе случилось в Литве. Витовт сделал роковой шаг. Ну так на то он и Витовт – воплощение бога войны.
Троки у него были отняты, Брест-Литовский и другие города отданы лишь как наместнику, которого можно сместить в любой момент. Витовт не выдержал унижения и решил на свой страх и риск захватить столицу Литвы. Он выпросил у Ягайло разрешение отпраздновать свадьбу сестры в городе их грозного деда Гедимина – в Вильно, где властвовал родной брат Ягайло – Скиргайло.
Разрешение Витовт получил и в январе 1389 года в санных обозах вместе с едой и вином стал переправлять в Вильно своих солдат, спрятавшихся под шкурами. Троянского коня из обоза Витовта не вышло – обман открылся. Солдат Витовта схватили и разоружили. Сам Витовт покаялся в содеянном, а 29 мая 1389 года поклялся устно и в грамоте любить Ягелло и Скиргайло как братьев и служить им. В эти дни в Москве скончался великий князь Дмитрий Иванович, сам полжизни воевавший с Литвой, и с Витовтом в том числе. И по непостижимому стечению обстоятельств дети которых теперь должны были породниться и дать потомство первому из русских княжеств.
Доверия к Витовту у его двоюродных братьев более не было ни на грош, и Ягайло даже стали потихоньку отбирать земли у родни своего вероломного кузена. Хотя вероломства всем литовским князьям было не занимать.
Пора было Витовту вновь подружиться с Орденом!
Туда, в Пруссию, в качестве заложников Витовт потихоньку и отправил многих своих родственников, в том числе жену Анну и ее сестру Рингаллу, а также младшего брата Сигизмунда. Орден тоже не доверял Витовту и хотел получить от него гарантии. И лучше всего живыми душами и высокой кровью. Но только в союзе с грозным и хитроумным Витовтом тевтонцы могли рассчитывать на победу в Литве.
Отряды Витовта, рыцари Ордена и всевозможные наемники в количестве сорока тысяч мечей в конце 1389 года – начале 1390‑го напали на литовские земли. В ответ Ягайло осадил и взял Брест, где еще чуть более года назад Василий Дмитриевич так был счастлив со своей возлюбленной и невестой Софьей. За Брестом Ягайло и Скиргайло захватили Гродно. Военный конфликт между польской короной и Литвой, с одной стороны, и Орденом и Витовтом – с другой, оказался так силен, что в борьбу вмешался сам папа римский Бонифаций Девятый. Но страсти накалились уже с такой силой, что удачного парламентера, увы, даже из папы не вышло. Более того, на помощь Ордену пришли отряды из Европы, в том числе англичане, французы и немцы из разных земель, а также с северо-востока ливонский магистр со своим войском. Авантюристов, владевших мечом, желавших грабить и проливать реками любую кровь, в Европе было с излишком. Победителям была обещана звонкая монета. Войско было жадным и беспощадным.
Скиргайло вышел им навстречу, но был разбит под Ковно. Рыцари вскоре вышли к Вильно и стали готовиться к осаде. Экипированные лучше других, они и осадные машины привезли с собой. Часть укреплений была взята, отрубленную голову одного из комендантов захватчики выставили на пике и долго демонстрировали осажденным. Много было награблено по округе, но литовцы все-таки отбились, сохранив Вильно за собой. Жертв оказалось избыточно с обеих сторон, погиб во время одного из штурмов брат Витовта – Токвиль, в крещении Конрад.
Пока шли все эти битвы весной – летом 1390 года, в столице тевтонского ордена Мариенбурге княжна Софья с великим нетерпением ждала отъезда к любимому – в далекую Русь. Ее неугомонный отец вступал в политические союзы, разрывал их, вступал в другие, клялся в верности одним и тут же нарушал эти клятвы, вчерашние враги становились неожиданно друзьями, а друзья, которых она успевала если не полюбить, то привыкнуть к ним, врагами. Терпение юной Софьи было уже на исходе – хотелось одного: убежать!
У Василия сердце разрывалось, когда он думал, в каком аду живет его любимая. Одна была надежда, что Митька и Амира всегда при ней, всегда утешат и напомнят, что ее ждут и любят.
Летом 1390 года московские послы направились прямехонько в рыцарские земли и 19 августа прибыли в Ригу, одну из тевтонских столиц. Витовт как раз был на очередном витке беспощадной войны с Ягелло. Но отправить лично дочку навстречу судьбе он время нашел. Вырвался из битв и приехал в Мариенбург. Уже вступала в права осень, во дворе обширного орденского замка великий князь спрыгнул с коня, с пылу с жару вошел к наследнице:
– Софьюшка! Пора! – был он в распахнутой котте. – Сюда послы из Московии едут, как мне сказали. – Выпил ковш воды, бросил посудину на руки ординарцам. – Пусть прислуга сундуки собирает. Под венец пора! – радостно похлопал он в ладоши: – К мужу, Софья, к мужу!
Софья выбежала к нему, счастливая, повисла на шее у великого князя.
– Батюшка, а вы со мной? Вы тоже должны на свадьбе быть!
– Должен, – кивнул Витовт. – Но не буду. Никак не могу. Тебя Иван Гольшанский к жениху повезет. Целое войско дам. Мне дома надобно быть. Дела, милая дочка, дела!
Софья вздохнула. Знала она, какие это дела: «тупить мечи и копья», как говорили все вокруг, убиваться до смерти от рассвета до заката, а порой и ночами напролет. И она привыкла к таким делам. Поэтому и вздохнула хоть и печально, но не слишком тяжко. Батюшка занят тем, что умеет лучше других, он счастлив, и ладно.
Наконец, в его успехе – успехи всей их семьи.
Во дворе нарастали крики, ржание лошадей. Софья подошла к узкому окну – замковый рыцарский двор кипел. В стан Ордена и Витовта прибывало.
– Кто все эти рыцари? – спросила она, кивнув вниз.
Витовт подошел сзади, обнял дочку за плечи. С удовольствием устремил взгляд туда же. Там, внизу, было именно рыцарское нашествие – во двор вступали все новые отряды.
– Немцы, французы, англичане, шотландцы. Даже поляки, кто не любит нашего Ягелло. Владислав Опольский, например, с Одера. Пришел Фридрих, маркграф Мисненский, полтысячи солдат привел, граф Шварцбургский пожаловал с большим отрядом, бароны Глихен и Плауен из Саксонии привели своих ландскнехтов. Лорд Дуглас из Шотландии даже прибыл. Это на далеких островах за Северным морем. Поглядишь еще на них, этих шотландцев, – мужики в клетчатых юбках ходят!
– Да ладно вам, батюшка? Шутите ведь?
– Да какие уж тут шутки. И под юбками панталонов нет, – он даже головой отрицательно покачал. – Голышом.
Софья рот прикрыла:
– Как же это?!
– А вот так у них принято. Горцы!
Дочка прыснула:
– Срамота ведь, батюшка.
– А ты к ним под юбки-то не заглядывай, тогда и срамиться нечего будет.
– Да ну вас! – покраснев, отвернулась она.
– Со всей Европы солдаты слетелись на литовский мед. Как пчелы! Много кто пришел поохотиться на Ягайло и на овец его, ты не бери в голову.
– А я и не беру – все равно не запомню.
– Вот и правильно. Тебе скоро своих князей считать придется, – с гордостью сказал отец. – Я тебя в княжны отдавал, в жены княжичу-наследнику, а получу сразу целую великую княгиню Московскую. Это меня очень радует.
– Отчего же? – с легким укором спросила Софья.
Ее-то, юную романтическую душу, смерть великого князя Дмитрия Ивановича никак обрадовать не могла. Она заочно, вместе с будущим мужем, оплакивала свекра, которого так ни разу и не увидела и не увидит уже никогда.
– Оттого, дочка, что никто над тобой более не властен будет. Ни я, ни свекор. Никто, кроме родного мужа, – объяснил отец. – А наш Василий Дмитриевич, дай Бог ему здоровья, тебя любит. Сам видел! – Он сцапал и обнял ее. – Ты – половинка его, Богом данная.
– Изломанная приеду, так обнимать будете.
– Ладно, ладно, – отпустил он ее. – Кошка моя синеглазая.
Софья взглянула на отца, она даже едва заметно улыбнулась: что-то больно расщебетался этот вечный сорвиголова, бог войны, прирожденный убивец, как и все его предки по мужской линии, не считавшийся ни с кем и ни с чем. Ни со своим народом, ни с родней. Слов не державший, готовый обвести вокруг пальца любого. К чему бы это? А причина была! Не смотрела княжна так далеко, потому и не могла увидеть, как видел ее отец, Витовт Кейстутович, великий литовский князь. Не знала многого юная Софья. А вот он-то, батюшка ее, знал хорошо, что теперь смоленские и брянские князья на востоке поостерегутся, коли придет охота нападать на него сзади, зная, что у них самих за спиной великий князь Московский стоит. И чертов Ягайло, будь он проклят, на западе, будет посговорчивее, когда дело коснется передела земель литовских. Только этого и ждал Витовт, только этим и жил, перемирия ждал и нового передела земель – в свою пользу. Знал он: пока его Троки, где вырос Кейстут, отец его, где вырос он сам, Витовт, где родилась и выросла его кровиночка София, не вернутся назад, в его руки, в лапы его львиные, не будет ему, великому князю Литвы, покоя.
– А каким путем мы поедем? – спросила Софья. – В Москву?
– Не поедешь ты, птичка моя, а поплывешь, – ответил ей любящий отец. – Теперь всюду враги, и за тобой охота может начаться. Ты – дорогой приз для короля Польши и Скиргайло. Да-да, представь себе. По Балтии поплывешь, под надзором рыцарей, через Ливонию. Я лично каждого человека подобрал, кто со мной в боях был. И уже оттуда, от северных границ, доберешься до Москвы. В обход, голубушка моя, по дуге, иначе никак.
– Что ж, – пожала она плечами, – как надо, так и поплыву.
– Вот и умница, – на этот раз он прижал ее к себе нежно и чмокнул в золотое темечко. – Собирай платья свои, Софьюшка. Все собирай. Набивай сундуки. Теперь у тебя другой дом будет – настоящий, свой, родной. Как там в вашей Библии сказано? «Да прилепятся муж и жена друг к другу». Учили ведь меня монахи. Точно, до слов, не помню…
– Эх вы, батюшка. «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть», – поправила она Витовта. – «Книга Бытия».
– Вот, видишь? Умные люди писали. Мудрецы.
– Бог им диктовал, батюшка.
– Тем более. А чтобы Василий к тебе покрепче прилепился, а вместе с ним и весь московский двор, подбирай платья самые красивые. И самоцветы, и жемчуга! Чтобы не просто прилепился, а намертво прирос, – он даже кулак свой страшный, каменный, весь в перстнях, до пунцового цвета сжал. – Вот так чтоб врос в тебя, голубку мою!
Софья уже смеялась – умел рассмешить ее батюшка, которого она любила всем сердцем.
– Батюшка, – вдруг стала она очень серьезной.
– Ну?
– Я хочу икону с собой взять – «Благодатное Небо». Я во сне ее видела. Знаю, веру и надежду она мою преумножит, силы придаст, беды все отведет прочь.
Витовт легко пожал плечами:
– Бери, дочка! Ладно, к рыцарям пойду, к моим гостям, – сказал Витовт. – Теперь я в Мариенбурге и за дворцового распорядителя. Каждому доброе слово скажи. А как иначе? Пока что и тут я гость, как и в Бресте был. Ты бы счастлива оказалась в Московии. Вот что для меня главное.
– Буду счастлива, батюшка, – смело и уверенно кивнула восемнадцатилетняя Софья Витовтовна. – Сердцем чую, что буду.
Дождался он этой минуты. Может быть, самой бесценной в своей жизни до этих самых пор. Богом ему данной. Кругом снега было – не прошагнуть. Серое декабрьское небо нависло серым пологом над походными шатрами. Голые леса с двух сторон окружали дорогу. Уже сутки тут, в лагере, горели костры. Жарили поросят и оленей, кур, грели вино. Ели и пили. Ждали гостей с часу на час. Близился полдень. Василий оглянулся на окрик одного из ординарцев: «Едут! Великий князь, едут!» Оторвался от стола с закусками, откинул шире полог шатра. Проваливаясь в снег, выбежал вперед. Дождался юный великий князь Московский тех счастливых мгновений, о которых мечтал. Увидел он далекий многочисленный кортеж с санями, что окружало столь грозное войско, что к нему и не подступится никто. Можно было подумать, что чья-то армия продвигается по русским землям по старой новгородской дороге. Молодец его тесть! Зверюга зверюгой, поди пойми, что у него на уме, но дело свое военное знает. Сберег для него дочку! Да под стягами двигались гости по заснеженному пути. Там и литовский, кажется, был стяг, и немецкий, и русский.
Василий только что кусок оленины рвал зубами, отер руки и губы расшитым полотенцем, переброшенным через плечо, отшвырнул его в сторону.
– Чарку вина! – бросил он через плечо.
Пар валил изо рта. Ему поднесли. Он выпил залпом.
– Коня моего!
Подвели вороного Зубра. Так он назвал тонконого молодого жеребца в память о житье-бытье в замке Петра Мушаты и ежедневных охотах в молдавских горах. Ногу в стремя, вскочил в седло и полетел навстречу судьбе. Навстречу сборному войску.
– А вдруг не они?! – заревел ему в спину Добрыня, шагая из шатра с ломтем той же оленины в руке, с облитой ароматным жиром рыжеватой в седину бородой. – Подумал?!
Василий, уже отрываясь от своего отряда, где многие садились на лошадей, только отмахнулся от старшего товарища, как от назойливого слепня.
– Вот чумовой! – рявкнул Добрыня. – Гришка, коня моего!
Человек десять бойцов во главе с Добрыней понеслись вослед молодому великому князю.
Но они были это, они! Она это была впереди!..
Василий увидел, как одна из всадниц в длиннополой белой шубе и такой же шапке, на белоснежном коне, отделилась от своего отряда и понеслась ему навстречу. И за ней тоже махнуло с десяток рыцарей. И не только – была там и еще одна всадница, в кафтане и татарской шапке с лисьими хвостами. Расстояние между двумя молодыми всадниками сокращалось стремительно. Они уже видели лица друг друга. Счастливые лица! Взволнованные! Сияющие глаза друг друга видели! И у обоих глаза были синие, как летнее небо, которого нынче, увы, и в помине не увидишь. Под белой молочной завесой летели друг к другу великий князь Московский и литовская княжна. В десяти шагах друг от друга остановили коней, спрыгнули одинаково быстро и ловко – и бросились в объятия друг другу. Не всем в земной жизни достается такой приз. Получить то, что сердце желает более всего на свете. Василий поднял ее и закружил – и она, смеясь, потеряв писцовую шапку, оставшись только в белоснежном пухом платке, смеялась во весь голос от этого счастливого полета. Румяная, веселая, красивая до опьянения…
А потом у обоих закружилась голова – и от круговерти в снегу, которую устроил Василий Дмитриевич, и от долгого ожидания друг друга, и от первого прикосновения, и от любви, и желания, которое так долго приходилось носить им обоим в себе неутоленным.
– Софьюшка…
– Василек мой…
Василий покачал головой:
– Почти два года ждали этого дня.
– Этих мгновений, – добавила она. – Я чуть с ума не сошла, Богом клянусь.
– И я, – он жадно всматривался в ее черты. – А повзрослела-то как, душа моя…
Поднял писцовую шапку, одел на голову любимой.
– И ты стал совсем богатырем, милый мой.
Он обхватил ее по талии, прижал и поцеловал в губы. И целовал долго, не отрываясь, и она обхватила его за шею, за поднятый воротник теплого кафтана. А два отряда, остановившись за их спинами с обеих сторон на расстоянии, немного смущаясь, тоже улыбались счастью влюбленных – князя и княжны – и понимали: как же у них все сложилось на удивление гладко? И ведь бывает такое? Как ловко все придумали Витовт и покойный Дмитрий Иванович? Чудеса, да и только. Разве что о митрополите Киприане мало кто подумал, о его великой роли в этом деле.
– От тебя вином пахнет, – молвила Софья, когда они оторвались друг от друга. – Да крепко же как. И курицей.
– Олениной, – поправил он ее. – Мы тут греемся, как ты думаешь? Сутки почти стоим. А олений окорок горячий еще, на блюде тебя в шатре дожидается.
– Ой! – она даже глаза закрыла в притворной истоме. – Соблазнил, великий князь! – и вдруг стала искренней. – Есть-то как хочется! Только сейчас поняла. И вина хочется тоже! Едем в твой шатер?
– Едем, – кивнул Василий.
Они подошли к своим лошадям, запрыгнули в седла. С одной стороны к ним подъезжал Добрыня Никитич, спешился, раскланялся с литовской княжной, старой знакомой:
– Доброго дня, Софья Витовтовна. Ждали так, как прежде никто никого еще не ждал, – сказал богатырь и положил руку на грудь: – Жизнью клянусь.
– Верю, Добрыня Никитич. Спасибо тебе за жениха моего. Что жив и здоров, – ее глаза лукаво блеснули, – и весел, и что целуется не хуже прежнего.
Все рассмеялись. С другой уже подъехал Иван Гольшанский, а с ним Митька и Амира.
– Здравствуй, князь, – поклонился первому Василий. – Спасибо за Софьюшку мою.
– Как душу свою хранил нашу Софью, – сказал князь Гольшанский. – Великий князь литовский Витовт тебе поклон передает и подарки к свадьбе.
– И великому князю Витовту великая моя благодарность, – ответил Василий. – И я его подарками не обижу. Мечи для него уже приготовил – целый арсенал. Знаю: он оружие любит. Друзья мои, – поклонился он Митьке и Амире, – и вам спасибо, что невесту привезли здоровую и веселую, как и обещали. Я ваш должник навеки. Обниматься потом будем, что скажете? До шатра недалеко.
– Как скажешь, великий князь, – улыбнулся в ответ Митька. – Я что-то про оленину слышал? Нам-то хватит? И вина?
– Всем хватит, – кивнул Василий, – мы дичи по дороге набили вдоволь. – Едем же, Софьюшка?
– Едем, милый, – теперь уже ответила она, повернула удилами конскую морду и ударила шпорами по бокам. – Но, Лебедица моя!