1

В конце декабря Василий Дмитриевич и Софья Витовтовна въезжали в Московский Кремль. Там они тотчас же спешились, потому их встречал во главе московского священства воистину счастливый митрополит Киприан, благодаря которому эта хитрая церковно-политическая комбинация, скрепленная истинной любовью и воистину Божьей благодатью, только и оказалась возможна.

Первосвященник Руси и Литвы, и Владимирского и Московского великого княжества широко перекрестил молодых и первым что сказал: «Свершилось! Во имя Господа, свершилось!» По договоренности, что была раньше, великий князь и княжна, держась за руки, двинулись в центре крестного хода, впереди которого, за митрополитом, шли литовские православные священники и несли знаменитую константинопольскую икону «Благодатное Небо», привезенную со многими другими иконами княжной Софьей. Весь народ уже знал, что государь и обручен, и влюблен, и благословение на брак получено, и дело осталось за малым и самым важным: обвенчаться! Призвать Бога в свидетели этому союзу. За Василием и литовской княжной шли настоятели московских соборов, торжественно пели дьяки, пел большой сборный хор, кадили священники, падали на колени в растоптанный и расквашенный снег и горячо молились горожане, и вся процессия так и подошла к бурлившему княжескому терему, где сотни дворовых во главе с великой княгиней Евдокией жадно и с трепетом ждали; уже все глаза проглядели: когда же придут?! Когда они увидят ее? Невестку свою, о которой так истосковался их Василий?

И вот – пришли. Явились!

Конечно, самым главным был первый взгляд – свекрови и невестки – глаза в глаза. От первого взгляда, так бывает, много зависит в долгой совместной жизни двух женщин. И когда Евдокия увидела синие, лучистые и счастливые глаза литовской княжны Софьи, в белой шубе, белой шапке и белом платке, будто ангела, то сразу поняла и влюбленность сына, да что там влюбленность – бескрайнюю любовь его, всю его сердечную тоску, ожидание встречи, жажду земной любви и единство душ. И что влюбился он в нее с первого взгляда – там, в далекой Литве – тоже сразу и безоговорочно поверила, потому что у них с Дмитрием Ивановичем было точно так же. Хватило одного взгляда. А как сын-то ее светился! Счастьем ведь светился. Она, мать, и забыла его таким. Нашел, встретил, поймал белое перышко, оброненное с неба. Долго прыгал за ним, летящим по ветру, но поймал. Евдокия Дмитриевна, окруженная переволновавшимся войском родни и теремных и дворовых девок, шагнула вперед, обняла будущую сноху, расцеловала в румяные щеки:

– Добро пожаловать домой, милая дева-краса, – сказала великая княгиня Московская. – Да ты еще лучше, чем я думала. Заждались мы тебя уже.

Совсем уже раскрасневшаяся и от мороза, и от волнения, Софья молвила:

– Я буду доброй женой вашему сыну, Евдокия Дмитриевна.

– Не сомневаюсь в этом, – улыбнулась та, сама еще женщина во цвете лет, только вот безвременно овдовевшая. – Знаю это, Софьюшка. Только такого ангела и мог полюбить мой Василек.

Софья вскинула ресницы, расцвела улыбкой:

– И я его Васильком называю!

Мать вздохнула: ну что тут поделаешь? Все одно к одному. Еще раз поцеловала будущую невестку в щеку, заговорщицки шепнула в ухо:

– Ладно уж, поделим его как-нибудь.

И обе, встретившись взглядами и все поняв с полуслова, засмеялись. Никто не слышал, о чем шепчутся две женщины, едва познакомившись, зрелая и юная, не понимали двух княгинь, только о чем-то смутно догадывались; но тоже расплылись широко в улыбках – господа смеются, стало быть, и слугам будет хорошо.

Тянуть с венчанием не стали – Василий и Софья только и ждали этой минуты. Долгую неделю жених и невеста говели перед таинством бракосочетания – постились, молились, каялись, причащались святых тайн. Виделись каждый день, но вели себя друг с другом очень сдержанно, как того и требовал строгий ритуал. Даже руками старались не касаться друг друга. А так хотелось! За ними следили. Конечно, никто бы им и слова поперек не сказал. Да и кто скажет слово против воли великого князя? Просто молодые сами решили: пусть все будет по правилам. Василий мудро заметил своей ненаглядной Софьюшке: «Два года ждали этого дня – стерпим!» – «Стерпим», – согласилась она. Хотя мысли князя всецело были заняты любимой и первой брачной ночью. С княжной Софьей происходило то же самое, только волновалась она в сто раз сильнее, потому что опыта совсем не было. А когда дамы двора Витовта ее заочно учили потихоньку всем «будущим тонкостям», нашептывали, у нее голова начинала кружиться от волнения и стыда.

И она всех гнала прочь.

В Кремле Софью окружили великой заботой, чтобы литовская княжна не чувствовала себя чужой в мужнином доме. Евдокия Дмитриевна наглядеться на нее не могла – всем нравилась ей невеста, и чистым ликом, и светлой улыбкой, и небесно-синими глазами, и музыкальным голосом, и открытым сердцем. И на лютне Софья играла, и песни рыцарские, непривычные русскому слуху, пела.

– Она еще и певунья у нас, – сказала великая княгиня дворовым. – Скучать Васеньке не даст!

Вечером, после молитвы, к матери зашел шестнадцатилетний Юрий. В Московском Кремле был он уже гостем. Потому что по духовной грамоте получил от отца в наследство города Звенигород и Галич, Рузу и силой покоренную Вятку. И был назначен отцом, в случае смерти старшего брата Василия, великим князем Московским. Это вынужденное и справедливое решение покойный ныне Дмитрий Иванович принял еще в те годы, когда Василий оставался заложником в Орде.

В синем кафтане, расшитом золотым узором, подпоясанный широким алым кушаком, Юрий деловито подбоченился:

– Матушка?

– Аюшки? – откликнулась та, глядя в задорное лицо очень бойкого сына. – Что, Юрочка?

– Я тоже, матушка, такую же красавицу-жену хочу, – с веселой улыбкой сказал ее отпрыск. – Чем я хуже Васьки?

Будучи удельным Звенигородским князем, владетелем огромных земель вокруг Москвы, Юрий в свои шестнадцать, конечно, уже был искушен в любовных делах, как и все молодые аристократы, но красавица-литовка, чуть постарше его самого, и впрямь поразила юного князя до глубины сердца. Смотрел на Софью и слюнки глотал! Она вызвала и живую зависть, и чувство старого соревнования со старшим братом, которого считали «пострадавшим» за всю Москву и чье имя произносилось с глубочайшим трепетом. Юрий, взрослевший в княжеском тереме «за старшего», пока Василий был пленником в Орде и его судьба часто была неясна, привык к тому, чтобы ему, княжичу, кланялись как наследнику. Что греха таить, избаловали его излишним вниманием некоторые бояре.

– Хватит его «Васькой» называть, – с притворным негодованием нахмурилась мать. – Что он тебе, кот теремной? – Юрий хохотнул. – Вот-вот. Он великий князь Московский.

– А для меня – Васька. – Он прищурил глаза на княгиню. – Ну, хорошо: свет-наш-Василий!

Мать милостиво вздохнула:

– Будет тебе такая же краса-невеста, поверь мне, найдем.

– Ловлю на слове, матушка. И чтобы родом была также хороша.

– Все тебе надо разом, да?

– А вы как думали? Чем я Васьки хуже?

– Опять?

– Ой, матушка, запамятовал.

Шутил он, конечно, но шутил с большой долей врожденной дерзости. И тут уже дело было в характере. Юрий заговорил тоже притворно повелительным тоном:

– И чтобы волосы были такие же золотисто-русые, матушка, у невесты моей, это я к тому, когда искать будете, чтобы не забыли, и глаза – синие, как озера. И улыбалась так же, как и Софья. И стройна была тоже, как березка.

– Стало быть, нравится тебе Софья?

– Стало быть, матушка.

– Говорю же: найдем. – Евдокия Дмитриевна призывно махнула сыну рукой: – Идем ко мне, ёжик.

Она-то, мать, любила всех детей одинаково. Тем более, сыновей. Тем более, оставшись молодой еще вдовой. Юрий послушно сел на край топчана. Княгиня обняла сына, прижав к себе и чмокнув в темечко, стала гладить по русой голове.

– Найдем тебе деву-красу, Юрочка, не хуже нашей Софьюшки будет.

За последние дни, и сама того не заметив, она стала называть невестку исключительно «нашей Софьюшкой» или «нашей красавицей». Как сердце подсказывало, так и звала деву-литовку, от которой и впрямь глаз было не отвести.

Не ведала Евдокия Дмитриевна о том, что женой Юрия через девять лет станет двоюродная сестра Софьи по матери, смоленской княжне Анне, – Анастасия, она же – внучка грозного великого князя рязанского Олега Ивановича, который не пришел на Куликовскую битву, земли которого сжег после того предательства во гневе Дмитрий Иванович Донской, и с которым Евдокия Дмитриевна, благодаря вмешательству все того же Сергия Радонежского, уже успела породниться, отдав за Олегова сына Федора старшую дочь Софью, от которой отказался проклятущий литовец Ягайло, ныне польский король.

Гладила Евдокия Дмитриевна сына Юрия, притихшего в руках любящей матери, по русой голове и мечтала о мире в княжеском доме – о вечном мире. И не знала Евдокия Дмитриевна, еще молодая вдова Дмитрия Ивановича Донского, что сейчас гладит по голове, покачивает и целует в темечко будущего великого смутьяна и отца трех еще более страшных смутьянов, что начнут на Руси спустя много-много лет, далеко в другом столетии, беспощадную и долгую гражданскую войну, кровопролитную и мучительную для всего Московского великого княжества, и что нынешняя ее невестка Софья, жена Василия, уже княгиней в летах, сыграет в этой распре и страшной войне, поколебавшей сам московский трон, самую что ни на есть роковую роль. И вины ее, Софьи, в том не будет – она бросится львицей на защиту своего сына Василия, наследника престола, у которого двоюродные братья захотят отнять власть.

Так что не будет, увы, никакого согласия в их великокняжьей семье. А войны и муки будут, и самого что ни на есть библейского накала.

Но пока что мир и радость царили в их доме и все готовились к венчанию и славному пиру.

2

Утром 9 января 1391 года молодой великий князь Московский и литовская княжна поднялись по ступеням Успенского собора, воздвигнутого еще Иваном Калитой в 1327 году, отстояли службу, которую в этот день вел сам митрополит Киприан. А потом, ближе к полудню, под оглушительный колокольный звон, что шел от десятков церквей, первосвященник Руси при огромном скоплении родни, съехавшейся со всего Московского княжества, бояр и воевод, придворных всех мастей приступил к венчанию счастливой молодой пары.

Венчали их по обычаю двумя иконами из родительских домов – иконой Спасителя из Московского княжеского дома и образом Божьей матери – иконой «Благодатное Небо» – из литовского дома невесты.

– Две великих крови Господь нынче в одной чаше смешивает, – тихонько сказал Добрыня окружавшим его княжьим богатырям. – Рюрика и Гедимина! Такое во славу будущего княжения только и бывает!

Митрополит Киприан говорил нараспев Псалом 127‑й из Ветхого Завета, который читали всем, кто вступает в брак. Это были слова царя и пророка Давида, его «Песнь восхождения», прославляющая благословленное Богом супружество.

– Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его! Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе! Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей: так благословится человек, боящийся Господа!

Хор непрерывно пел: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» Над головами молодых крепкие дьяки в богатырских руках держали золотые царские короны.

– Благословит тебя Господь с Сиона, – продолжал митрополит Киприан, – и увидишь благоденствие Иерусалима во все дни жизни твоей; увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиля!

И вновь молодые обменялись кольцами, но на этот раз золотыми, и слились в долгожданном поцелуе, так много обещавшем. Много и скоро! Это тебе не скромное обручение, после которого еще как судьба сложится. Их в ближайшие часы ожидала райская поляна – ложе для влюбленных, соединенных святым церковным союзом перед лицом Создателя мира. И перины и подушки уже были взбиты на той поляне заботливой прислугой.

– Долго вы шли к этому дню, и терпение ваше было велико, – сразу после венчания сказал митрополит счастливым Василию и Софье, – но если ваш путь самим Господом уготован, то вот он и результат – оба вы у престола Божьего оказались, мужем и женой, двумя половинками плода священного, во веки веков. Будьте счастливы, живите долго, плодитесь и размножайтесь, как в Писании самим Господом сказано.

Потом все вышли на паперть. Не протиснуться было. Стража в два ряда отгоняла любопытных московитов подалее от своих господ, тут надавить и от восторга затоптать недолго.

– Ну вот, теперь вы и владыки наши, – возвышенно сказал позади молодых митрополит Киприан. – Великий князь и великая княгиня Московские. Станьте же несокрушимым оплотом земле вашей, а мы за вас молиться будем всякий день.

Потом говорили, что видели в этой толпе и отца Сергия, что пришел, опираясь на клюку, пешком из Лавры, но в стороне остался. Издалека наблюдал за князем и княгиней и тоже горячо молился за них.

На брачном пиру вино и мед лились обильными реками, бочки с брагой расставили по всему Кремлю и за его пределами, вся Москва гуляла и поднимала чарки за счастье молодых. Выплясывали на пиру скоморохи к неудовольствию священников, дудели в дуды, гремели бубнами, гусляры ублажали слух пирующих.

А сами молодые, не выдержав долгого застолья, сбежали в самом разгаре торжества и унеслись в спальню. Еще прежде великий князь строго наказал слугам не лезть к ним ни под каким предлогом. Чистая постель, горячая вода, полотенца, еда, питье, ночные горшки – и больше ничего. Никаких музыкантов в эту ночь, в ушах от них звенит! Чтобы никто не тревожил его невесту, которая и так уже переволновалась сильнее обычного. Всегда смелая, дрожала в эту ночь, как осиновый лист. Он видел, как вдруг подрагивали ее алые губы, какими несмелыми были ее глаза, как пролетало в них мимолетное отчаяние, и не знала она порой, куда ей деть руки, – ну дева, что тут скажешь! Это ему, уже немало испытавшему, многое было нипочем. Поэтому вон всех свидетелей, прочь слуг! Придет время, освоится молодая княгиня, еще наслушаются они и смелых ее речей, и увидят ее полные веселого огня глаза.

Увидев целый отряд московской прислуги, по обычаю увязавшийся за молодыми, так было положено испокон веку – сопроводить, помочь раздеться, искупать, обтереть, уложить, на гуслях побренчать, – Василий сказал:

– Вон подите.

И тут, хоть и несмело, началось:

«А искупать княжну? А в чистую одежу облачить? – перед ними распахнули двери спальни. – Так положено, великий князь!»

Василий подсек ойкнувшую Софью и поднял, счастливую, на руки.

– Сам искупаю! Только зачем она мне в одежде, дурни?

Заливаясь смехом, Софья ткнулась лицом в высокий расстегнутый воротник мужниного кафтана.

– Ну, с Богом! – тихонько сказал он.

Василий перенес жену через порог княжеской спальни, через плечо дал указ осторожно шедшим за ними и не смевшим исчезнуть служанкам-литовкам:

– Вилте, Иева, разденьте вашу госпожу.

Эти были нужны. Платье княгини – не кафтан княжеский. Муки – одеть, муки – раздеть. Искусство! Две молодые служанки, приехавшие с Софьей на Русь, немедленно взялись распускать шнуровки на хитром и дорогом платье. Наконец, дело было сделано: свадебное платье, усыпанное драгоценными каменьями, и оттого тяжелое, как доспех, оказалось снято и уложено.

– Ступайте, девы, – сказал Василий Дмитриевич.

Служанки ушли. Василий предупредительно запер дверь.

– Фу, – с облегчением вздохнула Софья. – Как гора с плеч. Носила это платье и думала: упаду – не упаду?

Василий подошел к юной жене. Софья осталась только в одной шелковой нижней рубахе на голое тело. И вся будто бы светилась из-под легкого материала. Или так только казалось ему, истосковавшемуся жениху?

– Сколько я ждал этого, – беря ее за плечи, хрипло проговорил великий князь. – Сколько томился, Софьюшка…

Вот когда засияли глаза Софьи, совсем по-прежнему, когда носились они верхом по литовским зеленым лугам полтора года назад, а потом целовались в тени кустов, сбежав от преследователей.

– И я ждала – думала: умру с тоски.

Он привлек ее за тонкую талию, поцеловал в губы, а затем руки его жадно сгребли полупрозрачный шелк рубашки и потащили его наверх. И вот уже осталась она перед ним нагая, розовая лицом от стеснения и желания быть с любимым.

– Скажи мне, что я самая прекрасная женщина на земле, – очень серьезно попросила Софья. – Сейчас прямо скажи, Василек.

Но сама, еще стесняясь его, прикрывала девичью грудь и светлый куст между ног.

– Ты самая прекрасная, самая дорогая, самая любимая, единственная моя, до последнего вздоха моего…

Он отнял ее руки от тела, поцеловал ладони, обхватив за бедра, вновь привлек ее к себе.

– Раздеваться будешь, великий князь? – спросила она. – Исколешь ведь меня пряжками и пуговицами.

– Буду, – сбрасывая кафтан и жарко целуя ее в губы и щеки, в шею, ключицы, в юную, уже призывно округлившуюся грудь, приговаривал великий князь. А потом, сам оставшись в исподнем, опустился перед ней на колени, прижал ее к себе за бедра и долго не отрывал губ от ее нежного девичьего живота, от начала буйно разросшегося светлого куста между ног.

Запустив пальцы в его шевелюру, Софья прошептала:

– О таком счастье, мой Василек, я только и мечтала, как взрослеть начала. Как женщиной себя ощутила. И верила в него, в это счастье, назло всему; скитаясь по чужбинам, верила всем сердцем. Только им жила, будущим своим – тобой жила, мой Василек…

Он тоже мечтал именно о таком счастье, но все думал: сорвется, уплывет удача! Сколько сам скитался по чужбинам, в рабстве был, цепями только что не гремел. Но нет же – все сошлось! Все удалось на славу! Все пришло к нему в руки, вошло в сердце, в душу. Счастье вошло в такой полноте, что тут и берегов не сыщешь. И хорошо, что не было этих берегов, и не нужны они. Более говорить юный Василий Дмитриевич уже не мог – дыхание перехватило, сердце набатом шло в груди. И от желания мутилось в глазах. Потянулся к ней, сжал ее в руках – нагую, хрупкую. Какие тут слова? Оставалось только одно – любить жену свою ненаглядную, желанную, Богом данную.

3

Ближайшие два месяца были наполнены упоительным счастьем для обоих молодых супругов. Ну что может быть радостнее? Юные, здоровые, слава Богу, и оба – красавцы, и повелители большого народа, самые богатые и сильные изо всех русских князей, да еще Господом Богом и церковью православной благословленные на брак, любовь и княжение, ну как тут не жить и не радоваться? Что помешать может такому счастью? Конечно, и прежде так радовались многие, а придет тебе холера или чума, не приведи Господи, и станет брать всех без разбору, хоть мужика от сохи или бабу, хоть доблестного воина, а хоть и князя с княгиней, и детишек их, только вчера в церковной купели побывавших. Бывало, и не раз. Такой вот злой волей и поредела четверть века назад княжеская семья потомков Калиты.

Но так не всякое же десятилетие напасти терпеть?

Нынче и болезней на Москве, к счастью, серьезных не было, и никто не грозил войной, потому что всем еще Дмитрий Иванович Донской тумаков надавал, и с татарами, будь они прокляты во веки веков, стоял мир, и убивец хан Тохтамыш благоволил Москве, и новгородцы помалкивали со своими вольностями, и с рязанским князем московская княжеская семья брачным союзом объединилась, и Суздаль и Нижний угомонились, и Тверь с ними, и Литва была спокойна, потому что молодая великая княгиня сама была из этой самой воинственной Литвы, а батюшка ее, Софьи, этот вепрь, бог войны князь Витовт, теперь московского великого князя в дорогих зятьях держал.

Теперь молодым только пировать оставалось, охотиться в подмосковных, коломенских или костромских лесах и любиться с утра до ночи на больших княжеских кроватях, в теремах за крепостными стенами, чтобы деток поскорее Софья рожать начала, – вот и все заботы; одно удовольствие, по-другому и не скажешь. Эту радость девятнадцатилетние Василий и Софья и одиночеством сердечным, и разлукой и тоской друг о друге выстрадали.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Так народ давно уразумел. Правда звучит еще печальнее: «Хочешь посмешить Господа, расскажи Ему, как решил жизнь скоротать». Одним словом, все чудесное может оборваться быстрее некуда.

Миловались Василий и Софья недолго, до конца зимы 1391 года. А когда февраль был на исходе, в Кремль ворвался мурза Шахмат, тот самый, из рук которого – от имени хана Тохтамыша – Василий Дмитриевич и принял великокняжеский ярлык.

Шахмат не приехал, а буквально влетел в Кремль со своим отрядом. С некоторых пор отвыкли москвитяне видеть такими бешеными татар на своих улицах. К хорошему-то быстро привыкаешь. Баскаков давно отменили, косоглазые попусту плетьми не махали, девок молодых не арканили. Великий князь сам в Орду съездит, коли с ханом потолковать надобно будет, и все вопросы перетрет-разрешит.

А тут – смерч из поганых. И полетели все к великокняжескому терему. Как на пожар созывать. И не знали москвитяне, что был уже этот пожар, что горели далекие от Москвы города и земли, древние государства, видевшие библейских пророков, погибали в этом пожаре, в сравнении с которыми Московское великое княжество – малый ребенок, едва на свет вылупившийся.

Под теплым стеганым одеялом, нагие, тесно сплетясь телами, молодые князь и княгиня лежали и целовались.

– Знаешь, чего больше на свете хочу? – спросила Софья. – И жду чего?

– Говори.

– Когда у меня под сердцем наш ребеночек забьется. Вот когда я буду так счастлива, мой Василек, как никто и никогда не был.

Юная Софья Витовтовна знала, что говорила. Одной любви для князей мало. У них потомство должно быть. Много потомства. Не как у Витовта – одна только дочка ненаглядная, а как у Дмитрия Ивановича и Евдокии Дмитриевны – двенадцать светлых душ. И это без первенца, который умер в младенчестве.

– Хочу, чтобы как у твоих батюшки и матушки было, – именно поэтому и добавила Софья.

– Хочешь все время с животом ходить? Ковылять хочешь?

– Ага, – рассмеялась она и ткнулась ему носом в плечо.

Огромная супружеская постель, на которой можно было пиры закатывать, что молодожены и делали, кстати, уложенная десятком перин и подушек, изголовьем была обращена к оконцу. Василий потянулся через подушки и отдернул занавесь – ему открылся княжеский двор. И сразу утреннее зимнее солнце потянулось в их натопленную спальню через двойное узкое оконце, золотом окрасив распущенные волосы молодой княжны, расплесканные по белой подушке.

– Утречко! – потягиваясь, пропела Софья.

А Василий подумал, что он – самый счастливый человек на свете. И влюблен, и любим, и жена его – ангел небесный. Но без крылышек. Зачем на земле крылышки? Очень телесный ангел. Он ее многому научил, что да как жена должна делать в постели; Софья науку любви схватывала на лету. От природы ей все было дано. И так хороша была, так хороша во всем… Василий откинул одеяло, обнял ее. Веселая, нагая, Софья вновь потянулась под его горячими ладонями, в струну вытянулась, занежилась в лучах солнца.

– Так что, с животом разонравлюсь? – спросила она.

Василий еще теснее прижал ее к себе, хотя куда можно теснее, снисходительно вздохнул:

– Ты срок-то дай. Мы с тобой любимся-то всего ничего.

– Это верно. Рано пока еще. Я и с матушкой твоей о том говорила, и с бабками повитухами. Не могла же я не спросить, они-то ведают.

– И чего тебе наговорили матушка и бабки повитухи? Чего спрашивала-то?

– Важное спрашивала.

– Так что? Сознавайся, жена.

– А то, что нутро женское к мужскому нутру еще привыкнуть должно, прежде чем ребеночку в животе появиться.

– Матушка тебе много порасскажет. Ей тринадцать было, когда ее за батюшку, царствие ему небесное, выдали. А батюшке – пятнадцать. Вот кому долго привыкать пришлось. Матушка в семнадцать Данилу родила, и ему царствие небесное. Три года привыкала.

– Зато уж как привыкла так привыкла, – засмеялась Софья. – Вот сколько вас нарожала. Первенца хочу – мальчика. А ты, Василек? Будешь счастлив, коли первенец мальчик будет?

Князь Василий нежно поцеловал ее.

– А ты как думаешь, свет мой Софьюшка?

– Да я-то знаю, от мужа хочу услышать.

– Так буду счастлив, что и словами не описать. Дай Бог, сыночек будет. Дай Бог.

– Мы с тобой каждый день любимся, – прошептала она ему на ухо, – и не один раз, а я потом живот поглаживаю и говорю: родись, воин мой, будь как батюшка – и красив, и умен, и силен, и храбр.

– Да ты умница моя, – он поцеловал ее в нос.

– Ай! – засмеялась она.

Тут в двери и постучали – настойчиво и громко. Софья потянулась и набросила на них одеяло.

– Кто? – оторвал голову от подушки Василий. – Кому шею намылить? Так бьетесь в княжескую опочивальню, пожар будто!

– Мне шею намыль, князь, – отозвался из-за двери Добрыня. – Одеты хоть?

– Раздеты. Да что случилось? – уже иным голосом спросил Василий.

– Просто так не пришел бы, уж поверь мне.

Нехорошее предчувствие укололо Василия. И у Софьи было то же самое – она с тревогой взяла его за руку.

– Входи! – повелел великий князь.

Широко открыв двери, вошел Добрыня Никитич – и тотчас закрыл двери за собой. Коротко поклонился:

– Прости, великий князь. Прости, великая княжна.

– Что ж ты врываешься, как тать-то, а? – укорил старшего товарища Василий. – Жену пугаешь.

– Еще как пугаешь, Добрыня, – согласилась с мужем Софья.

– Недалек ты от истины, – признался Добрыня. – Пожар у твоих ворот, великий князь. Вернее, уже в тереме. Тати к тебе пожаловали, и я им слова поперек сказать не посмел… – он даже головой покачал.

– Да чего случилось-то?

Добрыня Никитич тяжело вздохнул.

– Послы к тебе от хана Тохтамыша. Мурза Шахмат лично пожаловал. Смотреть на него страшно – как ошпаренный. На взмыленном коне прилетел. Ждет тебя.

– Так чего ему надо?

Софья еще крепче сжала под одеялом руку мужа.

– Переговорить нам с тобой надобно – мне и тебе, и с глазу на глаз, – взглянув на Софью, сказал Добрыня. – Прости, княгиня.

– Говори при ней, – приказал Василий.

– Говори, – кивнула Софья. – Все равно же узнаю.

Богатырь кивнул.

– Будь по-вашему. Дурные вести, великий князь. Война у нас на пороге.

– Какая война, Василек? – затрепетала Софья.

– Какая еще война? – тоже спросил Василий. – С кем?

– Сам оставил женку слушать, – мрачно сказал Добрыня. – Теперь слушайте оба. Ты же знаешь, что хан Тохтамыш, за тридевять земель от Москвы, слава Богу, устроил великую войну с Железным Хромцом, тем самым, что башни из голов людей строит по всей басурманской земле. И уже не один год они грызут друг друга.

– Как это можно, башни из голов? – спросила у мужа Софья.

– У Добрыни спроси.

– Можно, княгиня, в Азии все можно, – кивнул воевода. – Отсекут пятьдесят тысяч голов, мужчин, женщин, деток их, изваляют в глине – и друг на дружку положат. И по всем улицам города башни поставят. Поглядите, агаряне, нравится вам? Будете еще бунтовать?

– Врешь ведь? – нахмурив брови, испуганно вопросила Софья.

– Сам жену оставил на разговор, – с укором кивнул Добрыня своему князю и другу. – А Шахмат не шутки приехал шутить.

– Говори, – приказал Василий воеводе, – а ты, Софьюшка, будь любезна, только слушай, и ни слова больше.

– Хорошо, – смирилась она.

Добрыня вздохнул еще тяжелее.

– Ну так вот, великий князь, битва у них близится – великая битва. Не на жизнь, а на смерть. А мы – подданные хана Тохтамыша. Такой вот пожар, Василий Дмитриевич. В пору к Москве-реке с ведрами бежать и тушить его. Да так оно и выходит, коли Шахмат здесь.

Это была правда, и беда приходит порой с той стороны, откуда ее и ждать не приходится. Выступает, как тать с ножиком из-за угла.

Вот как теперь, в конце зимы 1391 года…