Медленно уходил великий князь Дмитрий Иванович. Уходил из великой земной жизни в жизнь вечную. Болезнь затянулась, грызла его неотступно. Весь 1388 год он недужил, но иногда ему становилось лучше, и тогда великий князь выходил на гульбище, где ему устроили добрую лежанку с периной и подушками, и даже гулял по двору своего кремлевского терема. На коня Дмитрий Иванович более не садился. Он сдавал на глазах – силы скорыми ручейками уходили из него. И все грешили на ту страшную сечу 8 сентября 1380 года, на далеком Дону, когда Дмитрию Ивановичу во время битвы стало плохо, темным застило глаза, и он буквально упал с коня на руки своих бойцов, одним из которых и был тысяцкий Добрыня Никитич. Хорошо еще, отнесли под дерево, в тыл, где великий князь и впал в забытье.
В те часы что-то надломилось в нем, и болезнь, позже, то давая о себе знать, то уходя, то усиливаясь вновь, уже до конца никогда не отпускала его. Хватала железной лапой богатырскую княжескую грудь в самое непредсказуемое время, вымучивала легкие, желудок, точила беспощадно сердце.
Отдыхая, великий князь не проводил время впустую – он отдавал распоряжения. Василий буквально не отходил от отца ни на шаг. Всему учился, слушался советов, и хотя ему не верилось, что отца может вдруг не стать, чутьё подсказывало: мотай на ус любой подсказ отцовский – пригодится, и еще как. Конечно, Василию хотелось умчаться в Литву, где ждала его невеста и тоже горевала в разлуке с любимым, но не до того сейчас было. В Литву умчались другие – Митька с Амирой и несколько вельмож под охраной избранных воинов. Василий очень надеялся, что они вернутся к нему с дорогой Софьюшкой. «Без нее не возвращайтесь, – сказал он друзьям, когда те, уже в седлах, готовы были выдвинуться в путь. – Слышишь меня, Митя, Амирушка?» Дева кивнула: «Выполним, княжич. Если надо – если литовского князя Витовта повело в другую сторону, – уточнила она, – похитим ее у отца». Василий улыбнулся: он-то знал, Амира способна и на такое.
На том они и попрощались.
Дмитрий Иванович кое-как помирился с двоюродным братом – Владимиром Андреевичем Серпуховским. Его бояре были отпущены, никому ничего худого московиты не сделали. Только попугали маленько. Зато кормили и поили хорошо, чтобы серпуховские не заскучали. Еще прежде в сердцах Дмитрий отнял у двоюродного брата Дмитров и Галич. Взамен Владимир Андреевич получил половину Волока-Ламского, другой половиной издавна владел Новгород, и получил Ржев. Эти обмены не стоили братоубийственной войны, которую с нетерпением ждали, как жадные зрители – кровавый поединок, и суздальцы, и новгородцы, и немцы, и татары, и Литва. Одним словом, все, кто недолюбливал или ненавидел Москву.
Треть московского посада осталась за князем Серпуховским.
По требованию великого князя, помня завет Сергия Радонежского, Владимир Андреевич признал Дмитрия Донского своим «отцом», а его сыновей – всех Дмитриевичей – «старшими братьями». Клятву при всех дал, и в первую очередь – юному племяннику Василию. Князь Серпуховской обещал «повиноваться княжичу Василию Дмитриевичу как старейшему, ходить с ним на войну, когда тот скажет, вступать в битву или сидеть в осаде, когда тот повелит». А вот сыновья Дмитриевичей, внуки Донского, уже должны были приходиться Владимиру Андреевичу «равными братьями». Таков был регламент при московском великокняжеском дворе. Дмитрий Иванович, в случае своей смерти, также записал князя Серпуховского как наследника двух своих городов – Волока-Ламского и Ржева.
Все это было уже в конце 1388 года.
Пока Дмитрию Ивановичу было лучше, Евдокия Дмитриевна много времени проводила вместе с мужем, веселила его, тешила, делила с ним постель и где-то в октябре, незадолго до дня рождения супруга, понесла от него. Весть о том быстро разнеслась по Кремлю. Все, и бояре, и воины-богатыри, и дворовые, гордо посмеивались, мол: «Во как! Князь у нас хоть и хворый, а дело свое княжеское знает!» Евдокия Дмитриевна, мать целого родовитого выводка, была на седьмом небе от счастья, казался счастливым и сам великий князь, веселились и многочисленные дети его, в том числе радовался за отца и всю их большую семью первый из наследников Василий. Но сам-то замечал, как тяжело дышит отец, как совсем ослабела богатырская рука, ловко владевшая мечом и копьем, как печальны глаза Дмитрия Ивановича.
Было на тот момент великому князю полных тридцать девять лет.
А сам великий князь Владимирский и Московский все чаще вспоминал своего отца, Ивана Ивановича Красного, который ушел из жизни в тридцать три года. Все домашние и прежде говорили, как они удивительны похожи, и ростом, и телосложением, и статью, и даже лицом; одна из нянек-старушек как-то, утирая слезы, призналась: «Не отличить ведь, Димитрий, тебя от отца! Будто он передо мной стоит, как живой! – сказала и заплакала еще пуще. – И голосом даже похожи, родненькие…» Когда-то Дмитрий Иванович гордился этой схожестью, теперь же страшился ее. И думал все чаще о своих предках, сколько им выпало прожить. Прапрадед его, Александр Ярославович Невский, в нескончаемых битвах и политических схватках вытянул сорок два года. Прадед Данила Александрович – те же сорок два года. И ведь все богатырями и силачами были, врага рубили, как лесник топориком старые ветки с пеньков смахивает. Только дед, хитроумный Иван Данилович Калита, и отличился – пятьдесят с лишком прожил, и то, видать, потому что осторожным был и бережливым, и на рожон никогда не лез, по крайней мере сам, не хватался за меч чуть что, как ошалелый варяг, но бойцов посылал всюду. И в Орду ездил, как к себе домой, за ярлыками, чем вызывал большое озлобление других великих князей. Ярлык на Владимирское княжение был самым главным и ценным его приобретением, символичным. Ничего не стыдился Иван Данилович. Нужно было подставить подножку тверичу-родственнику – подставлял, глазом не моргнув. Знал: либо ты, либо тебя. А потом и совсем обнаглел – выбил у ханов право самому собирать с других княжеств по́дать. Убедил татарву, еще тех отпетых хитрецов-душегубов, что так оно лучше будет. Проще. Не надо, мол, баскаков: мы и сами с усами. Соберем, привезем. Кто зажмется – надавим, кто сопротивляться станет – выдавим. А в случае чего вас, басурман, хозяев наших, приведем. Для острастки. Или для резни жестокой. Это как дело пойдет. И с тех пор каждую первую из трех серебряных монет, что получал Иван Данилович, он опускал рачительной княжеской рукой в свой московский кошель, а иногда и вторую, если обстоятельства позволяли, за что и прозвище получил: «Калита». Что означало – «кошель», который, между прочим, он всегда носил у пояса, чтобы подавать мелочь нищим. За что получил от москвичей второе прозвище: «Добрый». В других княжествах он в средствах не стеснялся, гонял людишек как скот, а на своей земле слыл великим созидателем и благотворителем. И впрямь, отстроил же заново Москву, вставшую на перекрестке северо-западной и юго-восточной Руси, укрепил столицу, Кремль дубовый поставил, превратил в завидную город-крепость, и митрополичью кафедру перенес сюда из древнего Владимира.
А «купли Калиты» и совсем вошли в легенду. Он скупал на собранные и не довезенные татарам деньги все новые и новые земли и города. Отдаленные и близкие – неважно. Придет срок – и любая далекая близкой станет. В главных «куплях» его числились княжества Угличское, Галичское, Белозерское, владетели этих княжеств отныне стали должниками и подданными Москвы. Воистину – государь. У него следовало учиться, считал Дмитрий Иванович, у хитрого и дальновидного деда. Отец-то прожил мало – и не успел покняжить вволю. При нем, почуяв ослабление Москвы, усилилась Литва, иные бояре ушли служить рязанским великим князьям. Почуяв близкую кончину, Иван Красный принял монашескую схиму – решил уйти из жизни истинным слугой Бога, отринув все земное, светское.
Но прежний выбор отца не был выбором его ныне умирающего сына. Он решил до последнего оставаться великим князем. Чем больше сделает, тем больше принесет пользы своей земле и хоть чуть-чуть облегчит долю своего молодого наследника. Которому исполнилось всего-то семнадцать лет. И на которого он вот-вот взвалит непосильную для столь юных лет ношу.
Многого не мог простить себе Дмитрий Иванович. Москва была взята и сожжена Тохтамышем в 1382 году, но оказалась спасена армия, оставшаяся после Куликовской битвы. А где есть армия, там есть и надежда на победу. С этой армией Дмитрий Донской даже сумел покорить и сжечь Рязань за коварный обман в пользу татар. Напившись русской крови, угомонился Тохтамыш и на свою беду улетел сражаться в Азию с грозным Тимурленгом. Воистину, благая весть! А еще по Москве и окрестным княжествам теперь ходила ценная «двуименная» монета. На одной стороне изображался лик хана Тохтамыша с арабской подписью «царь», на другой – Дмитрия Ивановича, великого князя Владимирского и Московского.
И получив все это, создав вокруг себя великий мир, приходилось с ним прощаться. «Как же несправедлива земная жизнь! – порой в отчаянии, но не выдавая близким накипевших чувств, думал Дмитрий Иванович. – Как горька ее усмешка!» У людей своя правда, а у Бога своя. Так было и так будет.
Худо становилось великому князю в последние дни холодного января 1389 года с каждой неделей. Голова раскалывалась, дыхание прерывалось, сердце то останавливалось, то выпрыгивало из груди. И вновь горько плакала, прижавшись к нему, жена Евдокия, у которой уже наметился животик.
Лежа на подушках, когда возвращалась бодрость, Дмитрий Иванович говорил своим приближенным и дьякам:
– Уделов у Москвы много, еще больше углов, куда я вовек не заглядывал, и всюду малые князья сидят, дальняя моя родня, все, как один, Рюриковичи, а еще, по тем углам, сыновья их и внуки. Так вот, велю, – пиши, дьяк! – хрипло прикрикнул он, и чернец живо заскрипел пером, – чтобы все удельные князья отныне жили при московском княжеском дворе. Слышишь, Василий, теперича это закон. Писаный закон. Пусть под приглядом великокняжеским пируют, охотятся, с женами любятся, а кому охота, и с полюбовницами, ссорятся и разговоры всякие ведут, тайные и явные, а не по своим родовым закуткам. Так вернее будет. А за хозяйством их найдется кому приглядывать.
Василий кивал, а дьяк торопливо записывал волю князя. Это было нововведение, которое, возможно, многим еще придется не по вкусу. Но поглядев, на что способен даже самый верный и надежный из вассалов отца – князь Серпуховской, его правая рука, молодой княжич Василий уже понял, что новый отцовский закон в случае чего предупредит, а то и надежно обезопасит его и других сыновей Дмитрия Ивановича от бунта или другого какого неповиновения «младших» и «малых» князей.
В апреле Дмитрий Донской продиктовал завещание. Главной строкой, помимо раздач городов и деревень своим многочисленным наследникам, в нем были такие строки:
«А се благословляю сына своего, князя Василия, своею отчиною, великим княженьем».
Но он оставлял не только старшего сына великим князем, устанавливая новое правило династии, но и передавал ему львиную долю земель, потому что знал: раздай он всем наследникам по равному куску, те рано или поздно сцепятся, как было сотни раз, и силы у всех окажутся равными. Кто-то должен быть сильнее – и этим человеком пусть будет именно Василий Дмитриевич.
– Сядь подле, я тебе кое-что скажу, – тихо проговорил он сыну, а нянькам махнул рукой: – Оставьте нас пока.
И те быстро ушли. Жалко было смотреть Василию на отца – изнемог он от недуга. Совсем ослабел.
– Я слушаю, батюшка, – дрогнувшим голосом проговорил княжич.
– Уже говорил, но скажу еще раз: три главных задачи будут у тебя, когда я уйду.
– Батюшка…
– Не перебивай меня, сын. Уйди от татарского гнета, насколько сил хватит. В друзья напросись. В равные! Сладилось у тебя с Тохтамышем, и слава Богу. Он в тебе еще защиты искать будет, помяни мое слово. Не позволяй Литве напирать, хоть и породнишься ты с ней. Не веди волков в овчарню. И помни, Москва нынче, что молодая белуга. От осетра ее пока не отличишь, но расти еще как будет! Реку пополам перегородит. Собирай земли вокруг – всеми силами собирай.
– Буду, отец.
– И в первую очередь на Нижний Новгород смотри – они, злыдни, друг друга клюют нещадно, и всех вокруг, но ослабли давно. А их великие земли к Волге и Оке ведут. Возьмешь Нижний – станешь самым сильным русским князем. И тут тебе ордынский ярлык ой как понадобится.
– Хорошо, отец.
– Я знаю, ты – парень у меня горячий, боец, многое прошел к своим немногим годам. И прятаться за спинами не привык – не так воспитан, не так жил. Потому заклинаю, Василий: не лезь в полымя, как я лез, или как Владимир Андреевич Храбрый. Будь умнее меня. В сто раз умнее будь. Обзаведись добрыми полководцами, верными и надежными, мудрыми в делах воинских, и препоручай битвы им. – Он прихватил руку сына, которая лежала на его постели. – Никогда никому не рассказывал – сейчас тебе поведаю. Я жалею, что кинулся тогда в сечу на Дону, намахался мечом, а ведь много часов бился. Шлем был уже измят от ударов и палицами, и кривыми ордынскими мечами. А потом вдруг и сердце зашлось и в голове помутилось. Чую только – падаю с коня. Поначалу думал – задели-таки меня сильно. Голову разрубили или стрелы во мне. Очнулся только под деревом, куда меня мои люди отнесли и положили в тени. Перед глазами тьма, сердце наружу рвется. Ни одной раны, Василий! Голова цела-целехонька. Надорвался я в те часы. Хорошо еще, переоделся, другому княжеское платье отдал, а сам бился в обычной кольчуге ратника. А так бы увидели меня, великого князя, падающего с коня, да под стягом, тут тебе и беда. Сколько погибших в сечах полководцев потянули за собой в бездну свои армии? И сколько погибших царей обрекли на разрушение свои царства, оставив трон без хозяина? Несть им числа. И несть числа таким вот роковым поражениям. – Дмитрий Иванович, как мог, сжал пальцы сына. – Будь рядом, но укрывайся надежной охраной и никогда не рискуй жизнью. Стой всегда дальше полета стрелы. Из-за гордыни и тщеславия можешь погубить всех, кто тебе нужен и дорог. Княжество свое погубить. Вот о чем помни, Василий.
– Все запомню, батюшка, – княжич в ответ с трепетом сжал руку больного отца. – Ничего не забуду.
– И когда меня не станет, а так будет… – Василий хотел горячо возразить, но отец властно оборвал его порыв, – не прерывай меня, слышишь?
– Да, батюшка.
– Созови бояр московских, что были мне верной опорой, и скажи им: простите, я пока еще молод, но я наберусь опыта, что нужен государственному мужу, дайте срок. А пока что прошу вас Христом Богом быть мне помощью во всем – и советом, и делом, как вы были помощью отцу моему, Дмитрию Ивановичу, я очень надеюсь на вас и на Господа нашего Иисуса Христа.
По лицу Василия уже непроизвольно текли слезы.
– А теперь ступай – я отдохнуть должен. И на слезы твои, прости меня, смотреть не могу. – Он легонько похлопал по руке сына. – Ступай, милый, ступай…
Василий утерся ладонью, потянулся к отцу, поцеловал его в лоб, встал с короткой резной скамьи. Встретив спокойный взгляд Дмитрия Ивановича, он поклонился в пояс великому князю, перекрестился и покинул государеву спальню. И только за дверями уже, не в силах сдерживать себя, горько разрыдался в широкий рукав кафтана.
14 мая Дмитрию Ивановичу, уже не встававшему с постели, сообщили, что в очередной раз стал он отцом. Жена его дорогая, совсем без мук, слава Богу, разрешилась от бремени. А вскоре нянечка внесла в опочивальню великого князя закутанное в пеленки краснолицее ревущее дитя. Словно яркий и теплый солнечный луч, пробив все тучи и крыши палат княжеских, пролетел и коснулся чела Дмитрия Ивановича. Но так ведь и было – вовсю уже гулял месяц май, все расцвело за окнами государева терема, в такую пору только жить да жить.
– Кто? – тихо спросил Дмитрий Иванович.
– Мальчик, – ответила ему повитуха. – Сыночек.
Счастливым был великий князь, увидев свое двенадцатое дитя. Великий подарок от Господа Бога. А еще через пару дней с запеленатым мальчиком к нему пришла и сама Евдокия, присела на край кровати. Сын молчал.
– Спит, – шепнула жена.
– Ты бы отдыхала, – сказал великий князь.
– Насплюсь еще. Хочу, чтобы ты с сыночком побыл. Чтобы мы втроем побыли. – Она привалилась на его высокие подушки. Он не видел ее лица – жена разместилась выше, видел только розовое, упокоенное сном лицо их сына. А по щекам безмолвной Евдокии, закусившей губы, текли слезы – и горше этих слез не было ничего в ее жизни. Даже по первенцу Даниилу, умершему в младенчестве, она не горевала так. Знала: будет рожать еще – станет матерью, и много раз станет, назло судьбе – и так оно и случилось. Но теперь рушилась вся ее жизнь.
Когда отпустило, она нашла в себе силы спросить твердо и даже весело:
– Как назовем его, свет мой Димитрий? Надумал уже?
– Надумал, – неожиданно признался великий князь. – Назовем его Константином. В честь ромейского императора Константина, первого христианского государя мира. – Трудно было говорить Дмитрию Ивановичу, но великое воодушевление помогало: – От него, с Божьей помощью, православие и пошло по всей земле. Если получит наш сынок хоть толику его судьбы, величия и могущества Константина Великого, мудрости, свершений, жизнь его будет для нас с тобой великой наградой.
– Да будет так, свет мой ясный, – сквозь слезы улыбнулась великая княгиня Евдокия. – Назовем сыночка Костей.
19 мая 1389 года великого князя Дмитрия Ивановича Донского не стало. Со всеми он успел попрощаться, всем дал наказ. Но главный наказ уже получил его наследник Василий.
Теперь его забота была – продолжать дело отца.
Великая княжна Евдокия Дмитриевна, стоя на коленях у смертного одра, долго рыдала.
И говорила сквозь слезы:
– Зачем ты умер, жизнь моя, дорогой мой, меня вдовою оставив? Почему я не умерла прежде тебя? Погас свет очей моих. Где ты сейчас, сокровище жизни моей? Почему не посмотришь на меня, не промолвишь мне какого-нибудь слова? На кого ты меня оставил? Солнце мое, рано ты зашло, месяц мой прекрасный, как же рано ты померк![6]
Это был ритуальный плач жены по мужу, более того – по любимому мужу, по своей половинке, по воистину сильнейшему князю, без которого княгиня Евдокия себя не представляла. Как же много сделал этот человек для Московского княжества и всей Руси, которая так или иначе, по своей воле или против нее, но уже смотрела на Москву, как на свой центр – и политический, и религиозный, ведь именно тут концентрировалась и военная мощь, и духовная сила, где была истинная митрополичья кафедра русского первосвященника, а не в далеком Киеве, попавшем под польско-литовскую католическую пяту.
Завывали в тон княгине мамки и няньки, плакала бояре, растирая кулачищами слезы по бородатым лицам. Ревели дети княжеские.
– Если Бог услышит молитву твою, помолись обо мне, княгине твоей, – просила в слезах еще молодая женщина, чуть ли не каждый год, до последнего, рожавшая мужу детей. – Вместе с тобой жила, с тобой и умереть хочу. И юность еще не оставила нас, и старость не настигла. – Это была горькая правда! И тут еще пуще рыдали и выли мамки и няньки, потому что понимали всю невосполнимость потери княгини Евдокии. – На кого оставляешь меня и детей своих? Почему не умерла я прежде тебя? – повторила она древнее заклинание, искренне повторила, потому что оба думали, что проживут они жизнь вместе, не расставаясь, и умрут в один день. – Почему не умерла, чтобы не видеть смерти твоей и своей погибели?!
Плакал Василий, а рядом вытирал слезы со щек бородатый Добрыня, потерявший хозяина и друга. Наконец, видя, что Василий от горя сам не свой, и вой мамок и нянек делал свое пагубное дело, сердце рвал, воевода крепко обнял его за плечо:
– Крепись, Васька, – тихо-тихо сказал он одному только юноше, младшему другу своему, запросто сказал, по-братски: – Теперь ты у нас вся надёжа. Ты – великий князь. – Его шепот стал огненным: – Государь наш!
– Не хочу, – пробормотал княжич.
– Хочу – не хочу – деваться некуда. Бог распорядился тебе старшим сыном великокняжьим родиться, твоя теперь эта ноша. Теперь ты и за мать в ответе, – кивнул он на Евдокию, – и за младшеньких своих. И мы впряжемся. А потом Софьюшка твоя приедет, детишек нарожаете, Дмитрий Иванович будет смотреть на вас с облаков и радоваться. Вот так будет!
Глотая слезы, княжич Василий тяжело-тяжело вздохнул.
– Слышишь ли, мой господин, слова мои печальные? – из последних сил выговаривала Евдокия. – Почему не сжалишься над моими горькими слезами? Звери в норы свои идут, птицы небесные к гнездам летят. Ты же, господин, из дома своего так внезапно уходишь. Кто я теперь? Осталась без своего царя. Старые вдовы – утешьте меня, молодые вдовы – плачьте со мной: вдовья доля – самая горькая…
И ревели в голос и вдовы и не вдовы, и старые и молодые. Скорбели с княгиней-вдовой московские барыни и прислуга, провожали доброго хозяина.
Дмитрия Ивановича Донского хоронили в Архангельском соборе Кремля рядом с гробницами отца, деда и прадеда. Со всеми теми великими князьями, кто сумел из небольшого и неприметного Московского княжества, спрятавшегося в болотах, создать наиболее сильное меж других русских княжеств государство.
Мудростью, хитростью, силой. И милостью Господа.
Храм был в полумраке, трещали тут и там свечи, пел хор, подпевая кадящему настоятелю, читавшему за упокой, но сотни свечей горели вокруг гроба, создавая огненное облако света, в котором лежал, усыпанный цветами, преставившийся великий князь Дмитрий. С лицом лимонно-желтым и умиротворенным, сохранившим все благородство черт и приобретшим покой, которого при жизни у него, вечного воителя, не было. Великий князь, оставивший земную юдоль и предавший себя всецело Суду Божьему. Лоб его стиснул широкий венчик, сплетенный монахинями, с изображением Иисуса Христа, Богородицы и Иоанна Крестителя, и выписанными золотой вязью заветными словами, с которыми любой православный должен был предстать перед Господом своим: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас».
На отпевание пришел, опираясь на посох, из далекого скита и Сергий Радонежский. Перед ним расступались, ему кланялись. Крестились. Шептались, глядя на него. Для многих он был святой уже при жизни. А Сергий высмотрел цепким взглядом одного только человека, крепкого высокого юношу, тоже оглянувшегося и теперь смотревшего на него с благоговением и надеждой, подошел, встал рядом.
И взяв юношу за руку холодной твердой кистью, узкой и сильной, тихо молвил:
– Твой отец был великим государем. И все, чему он тебя учил, к чему готовил, истинно. Теперь ты, Василий Дмитриевич, наш государь. И государь не только московский. Ничего нет более богоугодного, чем объединение земель русских. И хозяин должен быть только один, дабы не быть смуте, не колебаться земле. Один Бог на небе и один князь на Русской земле, так устроены оба царства. Только тогда мир и покой будет. Одного падшего ангела хватило, чтобы взбаламутить небеса и землю, устроить битву на тысячи лет. А вокруг тебя, княжич, таких баламутов – тьма-тьмущая. Перечислять всех не буду – ты и без меня их всех знаешь. Имя им – легион. Из-за таких баламутов и гордыни их когда-то Русь рабой проклятых агарян стала, пала и была истерзана и растоптана татарвой проклятой. Путь ее, Руси нашей, ввысь только еще начинается, – голос Сергия не просто звучал – пел и смиренно и торжественно. – Только не возгордись избранностью своей – душу погубишь. Помни об этом. Но за это великое место и честь – стать великим князем и быть первым во всем, и Москву поднять над другими, на низвергаемую высоту поднять – тебе еще предстоит побороться.
– Страшно мне, преподобный, – честно признался юноша. – Когда о борьбе этой думаю.
И взор его непроизвольно устремился на огненное облако от свечей, в котором, как в мареве, плавал лик его отца, упокоившегося князя Дмитрия, с золоченым венчиком на лбу.
– Ничего не бойся, великий князь. А я, скромный молитвенник, в помощь тебе буду. С этого дня, с этой минуты. И даже если уйду, куда все уходят, куда отец твой ушел, да хранит Господь его душу, и там стану просить за тебя. И за Русь. Верь мне, Василий Дмитриевич, я свое слово держу.