Тысячи русских людей из разных княжеств и самых отдаленных уголков православной земли приезжали и приходили сюда – испросить милости и узнать, верен ли их земной и духовный путь, Богом ли они ведо́мы или собственной гордыней, и что нужно исправить на этом пути. Был тут восемь лет назад и великий князь Московский Дмитрий Иванович, который вскоре станет «Донским». Но вначале он должен был узнать, правилен ли его выбор – вождя, полководца, созидателя, долгожданного мстителя. Не ждет ли его войско погибель на той далекой земле, куда двинется он навстречу проклятому ворогу? И ему твердо сказали: истинен выбор его, пусть не сомневается, все русские святые будут с ним, и сам Господь Вседержитель будет ему в помощь, когда он, великий князь, устремится в битву с погаными. И даже препоручили ему двух дюжих монахов-ратоборцев на удачу, которым хотелось не только молитвой, но и добрым копьем, мечом и булавой добыть славу для всей Руси.
Дмитрий Иванович превозмог сомнения, послушал великого человека – и победил на далеком Дону.
Бывают люди, которым не сидится в их домах, не коротаются дни в таком вожделенном другими смертными удобстве и уюте. Одних влекут битвы, и они устремляются в них и, если не погибнут, громят полчища неприятелей, завоевывают бескрайние земли и становятся великими царями; других влекут еще неизведанные или даже не открытые земли, они садятся на корабли и, рискуя жизнью, плывут с одного края света на другой, и если пучина не поглотит их, то обретут славу великих первопроходцев. А иных влекут горние берега – их влечет Бог, Его сила и воля. Их увлекает за собой несокрушимое слово Господа, и они также оставляют удобную жизнь и посвящают себя Всевышнему. Одни идут в «белые» священники и проповедуют с алтарей больших соборов и малых церквушек, другие в «черные», и монашествуют, запираются в кельях уже отстроенных монастырей и молятся днями напролет. А третьим и этого мало – они становятся еще и отшельниками, со всеми тяготами, которые к этому духовному подвигу и прилагаются.
Почти за полвека до Куликовской битвы жила в Ростове добропорядочная боярская семья Кирилла и Марии. Но из-за татарской тирании, набегов и поборов исхудали многие дворы, даже самые богатые. Еще хуже стало, когда Ростов попал под влияние московского князя Ивана Даниловича Калиты, который сам, как известно, собирал для Орды дань. Вся ростовская знать претерпела от него и его наместников горе и лишения, многие разорились. Среди них оказались Кирилл и Мария. Позже святой Епифаний Премудрый напишет так: «Собрался раб Божий Кирилл со всем домом своим и со всеми родными и переселился из Ростова в Радонеж». А Радонеж был в пятидесяти верстах севернее Москвы, маленький городишко в лесах и болотах. Старшие сыновья боярина-скитальца Кирилла, юноши-братья Варфоломей и Стефан, не желали светской жизни и, выпросив у отца добро, оставили ее. Они удалились в далекую Радонежскую пустынь на берег дикой речки Кончуры. Там, на склоне обширного холма Маковец, куда и не забредал никто, посреди глухого и едва проходимого Радонежского бора, они построили скит, а потом и воздвигли небольшую деревянную церковь во имя Святой Троицы. Храм был освящен в 1340 году. Чуть позже Стефан, которому одинокая жизнь в диком лесу стала невмоготу, оставил брата и ушел в Хотьковский монастырь. Варфоломей, принявший постриг как Сергий, остался совсем один. Говорили о его встрече с медведем, которого он накормил хлебом, и зверь стал ручным. Но один Сергий был недолго. Неясно как, но весть о молодом отшельнике Сергии, божьем человеке, весь день проводившем в молитвах, пошла вначале по Московской, а потом уже и по всей Русской земле. К нему стали стекаться высокие душой люди – такие же иноки, и строить недалеко от его кельи свои неприхотливые жилища. Это было время татарской деспотии, когда далеко не всем хотелось наживать добра, а вот Богу молиться очень хотелось – и за себя, и за близких, и за всю Русь, оказавшуюся в поганом капкане. И наконец общежитие духоборцев отца Сергия превратилось в иноческий святой монастырь. Сам митрополит Алексий, святитель Руси, благословил его. Архимандрит Симон из Смоленщины пожертвовал монастырю средства на строительство новой большой церкви. Шли годы, обживалась гора Маковец. Росло число послушников, росло число скромных жилищ. Доходила молва о прозорливом отце Сергии и до самых далеких деревень, и до княжеских и боярских хором. Все монахи трудились, никто не бездельничал, Сергий своим примером вдохновлял иноков. Пришло время построить и хлебопекарню, и трапезную, и амбар, и кладовые, и много чего еще, потому что в «святом полку Сергиева» с каждым годом людей прибывало. Но несмотря на пожертвования от разных лиц, в том числе князей и бояр, сам отец Сергий вел жизнь абсолютного аскета, которою даже и нищенской назвать было нельзя. Нищий подаяние просит у людей, Сергий просил только у Бога – и просил милости за Русскую землю. Только божий человек, живя и дыша молитвой, и мог так жить. Спать на циновке, питаться черствым хлебом и водой. Но и Господь таких вот чад видит и щедро отмечает их, дает им особую силу. К Сергию приходили из ближних городов и деревень и приезжали издалека за духовным советом – и ни один совет отшельника не прошел даром. И простому человеку, и князю он указывал, что делать и как быть, куда направить сердце, устремить душевный порыв, и всегда оказывался прав.
Сергием Радонежским стали звать его по имени того леса и места, где поселился он и где стал расти его монастырь, а саму мужскую обитель люди и монахи стали называть Лаврой.
Часто приезжал к отцу Сергию в его Лавру и митрополит Алексий, они были двумя опорами страдающей от татарского ига Руси. Один – отшельник и молитвенник; другой – политик, дипломат, созидатель, воспитатель великого князя Дмитрия и тоже молитвенник в не меньшей степени. Правда, и Сергию с годами пришлось стать дипломатом – ходить пешком, опираясь на посох, по русским княжествам и мирить друг с другом этих гордых, воинственных, честолюбивых князей. А подчас вероломных, тщеславных, чванливых. Но едва появлялся перед ними Сергий, как спесь разом сходила с них. Шелковыми становились. Знали – от имени Господа говорит с ними отшельник и старец. Алексий часто посмеивался, когда до него доходили слухи о деяниях его друга, говаривал: «Вот оно каково, слово Господа в устах истинного проповедника и праведника. Учитесь у отца Сергия – он из волков агнцев созидает!» Сила их, Сергия и Алексия, пока они стояли вместе, воистину была велика. Алексия не стало в том 1378 году, когда Дмитрий Иванович на реке Воже разбил мамаевского мурзу Бегича. Уход Алексия стал великой утратой для всей Русской земли. Сергию предложили стать новым митрополитом всея Руси – он наотрез отказался. На него не обиделись, его поняли: инок он и есть инок. Его дело – молитва ежечасная за свою отчизну, за свой народ.
Счастливое напутствие Сергия великому князю Дмитрию Ивановичу быстро облетело всю Русь. Великий князь Владимирский и Московский разбил Мамая на Дону и вскоре прослыл среди всех русичей «Донским», первым истинным победителем чертей поганых. Пророчество о победе русского оружия над татарским сделало авторитет Радонежского абсолютным. Все знали беспрекословно, что человек он святой, что такие люди рождаются раз в сто, а то и в двести или в триста лет. И уже вся православная Русь молилась за своего заступника перед Господом – отца Сергия и его обитель, которая пополнялась ежемесячно. А поскольку всех разом она уместить не могла, да и не было в том нужды, лучшие ученики Сергия, набравшиеся мудрости, по наставлению учителя своего оставляли отчий дом и уже со своими учениками отправлялись по Русской земле основывать свои монастыри – и встало их уже несколько десятков.
Темные времена беспросветного ордынского гнета понемногу уходили, тут и там через свинцовые тучи пробивались лучи веры и надежды…
И вот теперь, разгребая руками ветви зеленеющих дерев, к скиту Сергия выходил еще один князь. Испросить его слова, узнать его волю, почерпнуть мудрости. Потому что не знал, как ему быть. Оправданное негодование, ослепляющее, желание законной справедливости, которой его лишили, бурлили в нем, тиранили сердце, приводили душу в смятение.
Инок, седобородый старец в черной рясе и скуфье, встретил его у скромного жилища – простой лесной лачуги. За которой, чуть выше на холме, уже высились купола нескольких церквей. Там бурлила монашеская жизнь, сотни людей, как пчелы, строили тут из года в год свое русское священное царство – Троице-Сергиеву лавру. Возводили новые храмы, ширили и ставили новые жилища, поднимали крепостную стену: а вдруг татары проклятые набегут? Недавний изгон вероломного Тохтамыша заставил остеречься всех: на Бога надейся, но и сам не плошай. С радостью смотрел Сергий на этот беспокойный улей, говорил он о том, что людям нужен такой дом, который стал бы воистину «златыми вратами» между жизнию земной и небесной. Лавра и была этим домом, такими связующими вратами.
– Здравствуй, отче, – поклонился в пояс еще моложавый князь.
– Здравствуй, – ответил ему, опираясь на посох, седобородый инок. – Помню тебя, Владимир Андреевич. Я лиц никогда не забываю. – Светлые глаза старца были совсем юными и смотрели на удивление живо. – Восемь лет назад ты приезжал ко мне со своим братом Дмитрием, да больше в стороне стоял и молчал. Супился. Думу свою думал.
– Было, – сказал тот. – Мы тогда все думали: выживем – не выживем. Вытянем Русь из ада или отдадим ее, погибнув.
– Тяжкий был выбор, но славный. Героями вернулись. Молились мы за вас непрестанно.
– Спасибо тебе.
– Бога благодари, князь.
– А теперь между нами вражда – между Дмитрием и мною.
– И об этом знаю, – сказал Сергий. – Молва принесла. И по лицу твоему, и по глазам вижу, что и в этот час битвы идут в сердце твоем, тучи и молнии сшибаются друг с другом, опустошают твою душу.
– Все так, – кивнул князь. – Минуты покоя не знаю, отче.
– Дело у тебя важное, князь, – сказал Сергий Радонежский. – Говори же все толком, с расстановкой, ничего не упусти. Вижу я, от решения твоего многое будет зависеть.
По стечению обстоятельств Радонеж, как и многие другие подмосковные земли, был завещан Иваном Даниловичем Калитой младшему сыну Андрею и потом перешел Владимиру Андреевичу. Так что князь Серпуховской был на своей родовой земле, ему принадлежавшей всецело, но вел себя лишь как подобает гостю. Потому что знал: к посланнику Господа на земле пришел он за советом, и никак иначе.
– Великий князь Дмитрий Иванович плох. Одному Богу ведомо, сколько ему осталось. По древнему родовому праву наших предков, по праву лествицы, старшему брату наследует младший. И только потом дело за сыновьями и внуками, которые между собой должны разбираться, то будет их дело.
– Слышал о вашем княжеском праве, – кивнул старец, – легче во время зимней пурги непроглядной звезды считать, чем разобраться в этом вашем праве. А все потому, что у каждой звезды на небосклоне свое место есть, Богом ей данное. Ученый муж и с закрытыми глазами скажет, где и когда какое светило блещет. А с князьями все иначе – каждый себя первым считает. Князьям всего надобно, и с излишком, и никто ничего упустить не хочет. Дайте мне, нет, мне! А еще, не алчут звезды власти и злата. А у князей все иначе. Утешить гордыню свою надобно, отхватить побольше – земли, злата, а все остальное – потом. И братская любовь потом, и христианские добродетели, и польза для всей земли православной.
Владимир Андреевич непроизвольно насупился. Отец Сергий будто заранее все знал, что он скажет ему, о чем вопрошать станет, и сам подводил его к главному.
Что ж, он скажет!
– Оба мы – внуки Ивана Калиты, – сказал князь Серпуховской. – По праву лествицы, если Дмитрия не станет, я должен на Москве править. А вот если меня не станет, в битве погибну или от недуга преставлюсь, тогда уже Василий, племянник мой. А если его не станет, тогда его младшие братья по очереди, а если их не будет по той или иной причине, тогда мои дети.
Сергий покачал головой, словно просил: остановись, Богом молю! Хватит!
– А что на это Дмитрий Иванович говорит? – спросил инок.
– Хулу наводит на закон предков. Говорит, что право лествицы – дурное право. Что поменять его надо – и власть от отца сыну передавать, и его детям, и никак более, – гнев сверкнул в глазах Серпуховского, – а всех остальных князей, кто родом таков же, по боку. Довольствуйтесь своими уделами! Будет с вас.
– И что же ты хочешь от меня, Владимир Андреевич?
– Справедливости хочу.
Едва заметная улыбка прошла по сухим губам Сергия.
– Да нет у меня такой справедливости, которую ты хочешь, вот в чем все дело. Неужели не понимаешь? У тебя справедливость княжеская, а я могу только Богову справедливость тебе дать.
– И какова она – Богова справедливость?
– Как ты думаешь, князь, если бы я и митрополит Алексий, Царствие ему небесное, – кстати, и Дмитриев, и твой учитель, – в свое время не шли бы рука об руку в возрождении русской церкви, в радении о всем русском народе, а поделили бы церковь напополам – храмы и монастыри поделили бы, утварь и книги, монахов бы и прихожан тоже поделили, а еще одну треть Стефан, епископ Пермский, великий учитель, отхватил бы, и каждый бы за свою часть держался, за свой удел, как пес за лакомую кость, и Бога бы поделили тоже, кстати, лучше бы стало оттого русскому народу?
Грудь под кафтаном князя Серпуховского тяжело вздымалась. Дыхание спирало. Вел его своими тропами Сергий, да только куда?
– Хуже бы стало, – честно ответил князь. – Много хуже.
– Именно – много хуже. Твой раздор с великим князем Дмитрием подобен такому вот раздору, слава Богу, мною вымышленному. Но ваш-то раздор – не измышлен. – Сергий даже худую, но твердую еще руку протянул и длань открыл, а там, непонятно откуда, неприглядный камушек оказался: – Вот он, на ладони лежит, раздор ваш: брат на брата идет! И ума тут много не надо. Так князья веками жили – и через это Русь Святую проворонили, поганым на растерзание отдали. – Он отшвырнул камень в сторону. – И что же, кругом прошлись и вновь в те же ворота уперлись?
– Но права, нашими предками заповеданные?! – вырвалось у князя Владимира.
– Права, заповеданные предками? – сияли глаза отца Сергия особым светом и особым знанием. – Ты Ветхий и Новый Завет читал, князь?
– Конечно, святой отец. От корки до корки, еще в юности. Нам Алексий, твой сподвижник, его и преподавал.
– Вот видишь, о лучшем учителе и мечтать нельзя. Был Богом дан Ветхий Завет иудеям: «око за око и зуб за зуб», и куда он привел? К каким рекам крови? А Ветхий Завет – это тебе не княжеские права, написанные смертными гордецами. К Египетскому плену привел Ветхий Завет, потом к Вавилонскому плену, к великому горю и скитаниям через столетия, а потом и к Римскому плену. Но Богом был дан Новый Завет: «Возлюби ближнего своего как самого себя». И сам владычествующий надо всеми народами Рим подчинился Новому Завету и стал первым его носителем и вестником по миру. Какова сила, а? Да, были и после пролиты реки крови, но только теми владыками, которые не следовали Новому Закону, а по старому жили. А кто жил по-новому, того и Бог принял в свою обитель. Такова правда.
Владимир Андреевич тяжко вздохнул и опустил глаза. Как он мог искать княжеской правды у святого человека? Вот же неразумец-то! За княжеской правдой надо в Орду ехать, на коленках ползать, ярлыки клянчить. Стало быть, за княжеской правдой, исполненной честолюбием и гордыней, в ад надо спускаться? Что ж, так многие русские князья и делали – с дарами приезжали, ползали, клянчили, иногда получали желаемое. Иногда головы в аду оставляли. Тут как повезет. Они же с Дмитрием Ивановичем сами головы ордынцам секли – и еще как, будто по бахче с косой шли.
Он поднял глаза на старца – и теперь уже иначе посмотрел на него князь. И слова, и сияние глаз отца Сергия коснулись его сердца. Дали Владимиру Андреевичу то, за чем он сюда приехал, чего так жадно искал. Сергий увидел это внезапное преображение и был рад, что слова его упали на благодатную почву.
– Что же касается вашей лествицы, то великий князь Дмитрий Иванович прав: кроме дьявольской путаницы в княжеских головах и бед неисчислимых для простого люда, который гоняют как бессловесных животных, за этим правом ничего нет. Хочешь укрепить Русскую землю, делай, Владимир Андреевич, как и прежде: служи великому князю и довольствуйся своим уделом, он у тебя немалый, а слава твоя так и совсем велика, как и прежде, всей Святой Руси служи, сколь сил хватит, а их у тебя много. Ты – великий богатырь этой земли. А если ты из гордыни удумал кровь русскую проливать, то помни: не видать тебе Царствия Небесного, еще при жизни из героя в изгоя превратишься. Но уже я вижу: так ты никогда не поступишь. Имя твое среди имен героев на небесах написано, и Бог наш и любит и верит в тебя.
– Верит и любит?
– Еще как… Ну так что, получил, что хотел? Ты же за советом приезжал? Или так, на досуге словом перемолвиться?
– Да, получил, – кивнул князь Серпуховской. – Все получил, что хотел. Спасибо, отче.
– На здоровье. Езжай в Москву, помирись с братом и племянником. Да пребудет с тобою Бог, Владимир Андреевич, во всякие дни живота твоего. Ступай с миром. Тебя еще ждут великие дела на благо Руси – вижу и знаю это.