В середине осени, пока не наступили холода, они объезжали с Василием и города своей московской земли, и уделы московские, чьи князья так или иначе числились вассалами Кремля. Те, кто должен был с оружием в руках выступить против любого врага по первому зову великого князя. Почти все они семь лет назад пришли под знамена московские на Куликово поле.
Исполнили долг, за что им честь и хвала.
Такие объезды входили в обязанность сюзерена – его должны были увидеть, выказать честь, поклониться в пояс, поговорить с ним, торжественный пир устроить, а еще лучше – увидеть и его наследника. Княжича-надёжу. Ведь князь без княжича – худой князь. Такой, коли умрет, кроме раздоров по себе ничего не оставит. А Дмитрию Ивановичу было кого показать – славный молодой витязь ехал рядом с ним. Но Василий был не единственным сыном, поехавшим с отцом по городам да весям. Гордо держался в седле и тринадцатилетний Юрий, в алом кафтане, при мече по своему росту, при луке и кинжале, в шапке соболиной. По-хозяйски смотрел вокруг. Он был не по годам смышлен и уже знал, что и ему достанется немало. Так говорил ему лично отец, вельможи и дворовые тоже много лестного говорили в отсутствие старшего брата, а кто и явно заискивал – вдруг перед ним будущий великий князь?
И славная дружина была у Донского – и впереди, и за спиной. Лучшие из лучших. Командовал дружиной богатырь Добрыня Никитич, который за все свои заслуги, за то, что охранял наследника и привез его здоровым и окрепшим, да еще ловким воином, был возвышен великим князем. Из тысяцкого, кем он сражался на поле Куликовом, закрывая собой великого князя, Добрыня был назначен воеводой и произведен в боярское сословие. Заслужил!
– Может, поохотимся по дороге? – предложил Юрий отцу и брату. – Я каждую стрелу сам отточил.
– Это я его научил, – объяснил Василий. – Чтобы не на кого было пенять, если твоя стрела доспех вражеский не возьмет.
– Мудро, – кивнул великий князь.
– Так поохотимся? – переспросил Юрий.
– Да может, и поохотимся, – согласился отец. Весело прищурил один глаз: – На серого, что ли? На зайца?
Добрыня тихонько хохотнул.
– Да нуу-у! – возмутился Юрий. – На оленя хочу!
– Может, и оленя попробуем взять, – согласился Дмитрий Иванович. – Если время будет.
– А на медведя? – серьезно спросил отрок.
– А ты рогатину с собой взял? – спросил Добрыня. – Да чтобы оба зуба сталью покрыты были?
– И обычной рогатиной обойдемся, – не полез за ответом в карман младший княжич. – Ты мне ее и выточишь, Добрыня, – бросил он свысока. – Ручищи у тебя как медвежьи лапы. И леса у нас вон какие – до края земли! Справимся.
Донской и Добрыня переглянулись: бойкий рос княжич!
Юрий, Юрий! Ничем он не уступал Василию, когда тот был так же юн. Тот же боевой задор. Желание броситься в драку. Частенько Дмитрий Иванович, ох, грешен, как и многие другие, посматривал на младшего Юрия, как на своего возможного наследника, если вдруг с Василием, не дай-то Бог, что случится в Орде. В Орду сына отдать – это как в царство мертвых отправить. Сколько оттуда князей с княжичами не вернулось? Выживет – не выживет. Один Бог знает. Тем более, когда Ордой правит коварный и бешеный волк Тохтамыш, у которого семь пятниц на неделе. Слова не держит, любого готов обмануть, кровопийца. При таком хане зарезать могут в два счета. А каких слёз стоил плен Василия несчастной Евдокии Дмитриевне! Не было дня, чтобы не видел он, Дмитрий Иванович, жену дорогую с припухшими красными глазами. Как она ни утиралась платком, ни пудрила лицо белым порошком и не румянила потом, ни отводила от него истерзанное страданиями лицо. Вдруг отворачивалась, а то убегала и начинала реветь. И ее боль всякий раз отзывалась болью в его сердце. Только ему, великому князю, оставалось одно: оставаться невозмутимым, скрипеть зубами и проклинать поганых.
Дмитрий Донской непроизвольно зарычал.
– Что с тобой, батюшка? – заботливо спросил Василий.
– Да все думаю, сынок…
– О чем?
К ним подъехал ближе и Юрий, и Добрыня Никитич. Дмитрий взглянул на второго сына, потом на друга и воеводу. Перехватив вопрошающий взгляд Василия, Дмитрий Иванович отвел-таки глаза.
– Татарва проклятая, забрать дитя у отца и матери и держать нож у горла мальчишки год за годом. Пугать его, устрашать, мучить юное сердечко. И терзать душу родительскую, вымогая, угрожая, стращая. Что за племя адское пришло к нам? Немытое, скотское, бессердечное. Из-под земли явилось, – управляя конем, утвердительно выдохнул он. – Одно слово: Орда. Ад.
– Это ты верно говоришь, князь, самое что ни на есть адское племя, – подхватил Добрыня. – Мы его разглядели с изнанки. Было у нас времечко. Колючая да вонючая эта изнанка.
– Как же мы Господу насолили, – сокрушаясь, продолжал Дмитрий Иванович, – если такие черти нашу землю в тиски прихватили и пытают. – Он в упор посмотрел на сына. – Вот о чем я думаю, Васенька. Будь они сто раз прокляты – нечисть поганая.
– Ясно, батюшка, – кивнул тот.
Все он понял, переговорив с отцом и матерью, и сам многое передумав, – и с каким горем в сердце они жили, пока он в плену был, и как ждали его возвращения. Молитвы их за него на небесах давно уже отдельной песней стали. Все ангелы ее разучили, наверное.
– Зато в каком горниле закалились мы, а, Василий? – с огоньком спросил Добрыня. – Нам теперь сам черт не страшен. И не какой-нибудь мелкий чертеныш. А самый их главный, самый свирепый, самый рогатый! После Орды-то. – Он благостно вздохнул: – А как вспомню, ну, как голова соглядатая твоего Курчум-мурзы из-под клинка моего вверх взлетела, будто кочан капусты от доброго пинка, так мне это чарку доброго вина заменяет, ей-богу, Василий, – рассмеялся богатырь.
– Весело, стало быть, ушли, – кивнул великий князь. – Уж столько наслышан. Сам посмеялся вволю. Опасно, друг мой Добрыня, но весело.
– Так хлопнули дверью, так шибанули, что весь косяк обвалился, – еще пуще заржал Добрыня. – На головы их агарянские!
Задорно рассмеялся и Юрий, представляя подвиги старшего брата и его боевых товарищей. Как бы ему самому хотелось вот так же! Мечом да по татарской шее! Улыбнулся и Василий, но сразу помрачнел – вспомнил смерть любимой Насимы. А увидев в нем перемену, вздохнул и Добрыня. Ночка была и славной, и горькой, а для Василия так и совсем неутешной. Великому князю о любовной истории, связавшей его старшего сына и персидскую невольницу, рабыню Тохтамышеву, говорить, понятно, не стали – незачем.
Было и было. Позади осталось. Прошло. И быльем уже поросло.
В ту поездку побывали они в разных землях и уделах разросшегося землями Московского княжества. Побывали в Коломне, втором по важности городе московского княжества, его «запасной столице». Всего несколько месяцев, как Коломна вернулась обратно Москве. Когда-то Коломна принадлежала Рязани, но потом была взята Москвой, еще в далеком 1301 году, а именно князем Даниилом Александровичем, младшим сыном Александра Невского и отцом Ивана Калиты, а стало быть – дедом Дмитрия Донского и прадедом Василия Дмитриевича. Именно Даниил Александрович стал первым удельным князем московским, стал по кирпичику и по бревнышку, да по человечку, строить свое царство, и от него пошла эта ветвь – московских Рюриковичей, которые за один век так поднялись, что теперь все русичи Москве кланялись, даже те, кто ненавидел ее.
В Коломне, стоявшей на границе Москвы и Рязани, великие князья московские отстроили мощный деревянный кремль, не хуже московского или рязанского, превратили пограничную крепость в большой торговый город, с княжескими хоромами, епархией и посадами. И сами полюбили Коломну, так она оказалась хороша.
В 1380 году Олег Рязанский не пришел на Куликово поле, более того, как говорили, через два года показал Тохтамышу броды на Оке, чтобы тот поскорее добрался до Москвы. Когда Тохтамыш ушел с обозом и десятками тысяч молодых рабов, Дмитрий Донской в злобе великой набросился на Рязанскую землю и пожег ее, как записали рязанцы: «хуже татар был». Что ж, мстить так мстить.
Тем паче, за предательство всей Русской земли.
Коломна, стоявшая на границе Рязани и Москвы, вновь оказалась «яблоком раздора» между двумя враждующими великими княжествами. В 1385 году рязанцы изгоном захватили Коломну, многих побили, воеводу и бояр пленили. Взбешенный Дмитрий Иванович послал на битву с рязанцами Владимира Ивановича Серпуховского Храброго, но тот весной того же года под Перевитском потерпел поражение, что еще более унизило Москву. Рязанцы не просто скалились и кусались – рвали противника что было силы.
Что же оставалось? Собрать рати великие и устроить великую битву между русичами, да еще соседями, на радость иноземцам-иноверцам?
С враждой, ослабляющей Русь, надо было прекращать, тем более, что на Москву зарились литовцы и немцы с запада, татары – с юга, и Великий Новгород, расположившийся на севере, неизменно желал Москве беды.
Дмитрию Ивановичу хватило мудрости обратиться к самому авторитетному человеку земли Русской – преподобному отцу Сергию Радонежскому. В очередной раз. И тот внял просьбе великого князя, потому что она была справедлива. И, как всегда пешком, отправился преподобный Сергий миротворцем в Рязань. Миссия святого человека удалась на славу. Не просто пришел мир в Москву и Рязань, а княжну Софью Дмитриевну выдали замуж за княжича Федора Олеговича. Это случилось за пару месяцев до того, как Василий вернулся домой.
Ну, а Коломна вернулась обратно Москве, которая вложила в нее много сил и денег. Теперь в Коломне могли и должны были, как и прежде, собираться московские полки, чтобы отбиваться от врагов на южных рубежах молодого государства.
Погостив в Коломне, великий князь сотоварищи двинулся дальше. Приехали во Владимир, город-основоположник княжества Владимиро-Суздальской Руси. Там, в кафедральном соборе, прослушали гости службу, а потом встали на колени и долго молились у иконы Владимирской Богородицы, по преданию, написанной тысячу с лишком лет рукой самого апостола Луки, первого иконописца на земле. Василий смотрел на лик Божьей матери – удивительный, прекрасный, и горячо молился, осеняя себя крестными знамениями. Сколько же было в ней красоты, страдания и покоя. Мороз по коже так и бежал от этого чуда. Будто во время молитвы говорила она с ним. В душу заглядывала. Поверяла тайны. «Все будет у тебя, о чем просишь, наберись только терпения, – как будто говорила она. – Но и страдать приготовься, как страдал Сын Господень, мой Сын, как я страдала за Него, как страдают все люди испокон веку. Такова судьба земная, и ее принять надобно, и благодарить Бога за все». Так слышал Василий, стоя на коленях перед Богородицей.
Потом были Переяславль, Можайск, Галич, Углич, Кострома, Стародуб, Дмитров, Калуга, другие города.
Сполна посмотрел Василий на свои владения и своих подданных. На многих землях сидели свои удельные князья, малые совсем, обязанные быть с Москвой. Эти князья исполняли больше роль наместников, чем самостоятельных государей. Других посадить, в случае чего, не велик труд. С ними и вино было испито, и хлеб преломлен, и молитвы прочитаны в местных церквах.
На далекое Белоозеро, выкупленное Иваном Калитой, уже не поехали – и ветра там северные разгулялись, небось, так решили в свите Дмитрия Донского, да и зима была не за горами. А по болотам тащиться совсем никому не хотелось. Следующим летом навестят самый далекий московский угол на севере.
И в Серпухов не поехали – в удел Владимира Андреевича. Нечего им там было делать. Особенно после того разговора на пиру, произошедшего между двоюродными братьями.
Пора было держать путь домой.
Из поездки Дмитрий Иванович вернулся совсем разбитым. Слег с болью в груди, с тяжелым прерывистым дыханием. Евдокия Дмитриевна, словно предчувствуя худшее, не отходила от него часами.
Весть, что Дмитрий Иванович Донской плох, вылетела стаей галок из княжеских хором и разнеслась мгновенно – слишком велик был этот человек, слишком ценным было его дыхание для земли Русской, чтобы взять и остаться без внимания друзей и врагов, князей и бояр, ратников, ремесленников и крестьян.
Так минул 1387 год. И не сулил новый 1388‑й ничего доброго Русской земле. Потому что нет ничего хуже, когда тяжко болен сильный правитель, который и надежа и опора своим подданным. И без которого сильная власть, как стена без фундамента, может враз покачнуться и упасть. Только надави на нее посильнее.
Все только и делали, что судачили о здоровье великого князя. Мысли Василия в те первые весенние недели нового 1388 года метались между тревожными думами о тяжело больном отце и о далекой невесте, которая ждала вызова в Москву. Сердце Василия так и рвалось в Литву! Но было не до того. Грозный шепот: «Не выживет Дмитрий Иванович, преставится!» – носился тайком по палатам, по двору княжескому, а потом и по Кремлю. Языки хотелось укоротить пустомелям. «Воронье, – в отчаянии думал Василий, особенно глядя, как страдает его мать, – проклятое воронье!..»
Молился о здоровье князя в своем скиту, рядом с монастырем, воздвигнутым его же учениками, преподобный Сергий Радонежский. Забыв былые обиды, которые причинил ему Дмитрий Иванович, возносил молитвы Господу за великого князя и митрополит Киприан, ставший великой опорой для наследника престола – Василия Дмитриевича. Но только возможного наследника!
Потому что хворь великая, овладевшая великим князем Дмитрием, и весть о ней, разнесенная по Московской Руси, не заставила долго ждать самых дурных последствий.
Весной в Кремль въехал Владимир Андреевич Серпуховской, да со своими боярами и ординарцами. А вот отряд его, что целым войском назвать можно было, оставили за воротами. Сказали: «Нынче крестный ход будет, во здоровье князя. Нечего тут оружием громыхать и попов давить. За стеной оставайтесь, – сказал это лично Добрыня Никитич – и в лицо Владимиру Андреевичу. – Так митрополит Киприан повелел». Не осмелился князь-герой перечить воли митрополита.
– А где сам он, митрополит? – спросил князь Серпуховской.
– Где ему и положено быть – священников собирает и наставляет, – ответил богатырь-Добрыня.
Сказал он неправду. Митрополит Киприан был у постели Дмитрия Ивановича. Возносил молитвы. И Евдокия Дмитриевна у постели мужа была, а тот в сознание не приходил. Дети великого князя и совсем потерялись: как быть? Что делать? Кого слушать? Что с батюшкой будет? Плакала тут же и Мария. Василий, обняв сестру, был рядом. А во дворе уже слышались чужие голоса. И все громче.
Не лишь по горячности натуры Владимир Андреевич Серпуховской взлетел на коня и прискакал за справедливостью в Кремль. Бояре его серпуховские, которые московских бояр недолюбливали и завидовали им, настропалили своего князя. Мол, чего это Дмитрий Иванович решил законы отцовские менять? С какой такой стати? Езжай и скажи: все должно по старине быть. Но это и понятно, сделайся их Владимир Андреевич великим князем, по закону, и они поднимутся на глазах – станут первыми боярами Владимирского и Московского княжеств. А не какими-то лишь «серпуховскими»! Лишними в Москве. И над суздальцами поднимутся, и над рязанцами, и над тверичанами. И на бояр новгородских снизу вверх смотреть станут. Так пусть ищет своей правды их удалой князь по прозвищу Храбрый, добивается прав своих, положенных ему от рождения.
Владимир Андреевич в сопровождении первых бояр серпуховских, уже распаленных, поднялся по красному крыльцу княжеского терема, вошел в чертоги, перекрестился пред образами и поднялся по парадной лестнице.
Тут и вышла к нему Евдокия с несчастными глазами.
– Здравствуй, княгиня, – поклонился князь.
– Здравствуй, Владимир, – с достоинством ответила та.
Хоть и гордым, но заплаканным было ее лицо – оно выдавало хозяйку Кремля с головой.
– Слышал я, что плох государь наш, – сказал князь Серпуховской.
– Занедужил он, да выздоровеет, дай срок.
– Прости меня, великая княгиня, но я слышал другое: что Дмитрий Иванович уже и духовную грамоту написал.
– Рано ему духовные грамоты писать, – ответила великая княгиня. – Говорю: занедужил, простыл потому что в дорогах, по землям своим наездился. Оправится великий князь. Тогда и поговорит с тобой.
– Оправится? По Кремлю другие разговоры ходят, – резко сказал Серпуховской. – От меня ничего не укроешь.
– А ты еще галок послушай, Владимир, – зло усмехнулась сквозь слезы Евдокия. – Вон, над Кремлем стаями летают. Они много чего тебя нагалдят.
– Не говори со мной так, – предостерег ее Владимир Андреевич.
За ним стояли десятка два его бояр и охраны – не посмели им преградить дорогу в хоромы княжеские.
– А то что? – с вызовом спросила Евдокия Дмитриевна. – Скажи, Владимир? Ну, скажи? Что ты сделаешь? Руки мне скрутишь и сам по палатам пойдешь?
На такой вопрос он ответить ничего не мог.
– Хватит мне шуток и угроз женских. Ты хоть и великая княгиня, но в первую очередь – раба мужа своего. Я хочу брата увидеть – и увидеть сейчас же, – грозно сказал он. – Тебе в это дело соваться не следует. Я по старшинству, по праву наших предков, его наследник. Как внук Ивана Калиты, Москвы наследник. И я хочу знать, жив еще Дмитрий Иванович или нет. А то, может, таите вы от меня и ото всей Москвы смерть его?
– Да как у тебя язык повернулся сказать такое?! – процедила разом взбешенная наглостью родственника Евдокия. – Отсохнет ведь! Не боишься, Владимир?
– Я ничего не боюсь. И меньше всего боюсь галок.
И в этом споре Владимира Андреевича понять можно было. Он опять рассуждал по старине. По старому закону предков – и по-своему был прав: как наследник, он имел право сидеть у постели больного и за каждым вздохом его следить. И коли один из этих вздохов последним станет, то и его он услышать имеет право. А потом встать у постели покойного и сказать: «Я теперь ваш хозяин». И все поклониться обязаны ему до земли были, а другие и на колени перед ним встать. И клятву верности дать. Ничего князь Серпуховской не просил чужого – только своего. По седой и святой старине.
Владимир Андреевич сделал шаг вперед:
– Видеть хочу Дмитрия – и видеть хочу немедленно.
Тут и открылись двери, за которыми показалась целая расписная анфилада, и много других дверей, ведущих в княжеские покои. К ним вышел княжич Василий. Кивнул двоюродному дяде.
– Будь здоров, князь, – сказал Василий.
– И ты будь здоров, княжич, – ответил гость.
И тут с другой стороны, за спинами бояр и ратников серпуховских, открылись еще одни двери – и вышел мощного телосложения богатырь в кольчуге, с широкой бородой в рыжину, при длинном варяжском мече. А за ним поспешно выдвинулись и еще человек тридцать ратников, вооруженных до зубов, в кольчугах, с копьями и алебардами в руках. Стража кремлевская! А позади, в дальней зале, стояли еще и другие. Эти же стражники рассыпались по гостеприимному залу.
– Здравствуй, Владимир Андреевич, – выходя лицом к лицу к Серпуховскому, густым басом сказал богатырь. – Дай Бог тебе здоровья!
– О-о, Добрыня, – зло усмехнулся Владимир Андреевич, – цепной пес Дмитрия Ивановича. Без тебя никак?
– Никак без меня, – покачал головой богатырь. – Я у нашего великого князя для всякой бочки затычка. Такая вот у меня забота, Владимир Андреевич, не обессудь.
С час назад в покоях великого князя случилось чудо. Видать, и молитвы отца Сергия послужили тому причиной, и молитвы митрополита Киприана, и великой княгини Евдокии, и всех детей хозяина Кремля, что ревели да плакали тут же на все голоса, и близкой прислуги. И многих других людей московских, кто о здоровье великого князя в те дни всей душой и сердцем просил у Бога. Но Дмитрий Донской, весь в жару, открыл глаза, увидел жену и детей, сказал:
– Воды испить мне…
Ему дали чарку. Киприан, отойдя в сторону, неистово стал креститься. Больной отдышался.
– Василий тут? – хрипло спросил он.
Старший сын немедленно вышел вперед, опустился на колени перед отцовской кроватью.
– Слушай меня, – сказал Дмитрий Иванович, – слушай внимательно. Чую сердцем я, что пожалует к нам гость – твой дядя, Владимир Андреевич Серпуховской. И потребует, в случае моей смерти…
В синих глазах Василия полыхнули слезы.
– Батюшка…
– Не перебивай! – так же хрипло воскликнул великий князь.
– Да, батюшка, – склонил голову Василий.
– Что же с тобой, милый? – упав рядом с сыном на колени, вопросила Евдокия Дмитриевна. Ей было не до наказов княжеских – она о жизни мужа родного пеклась. Все остальное – потом. – Расскажи вначале…
Дмитрий Иванович сжал виски ослабевшими руками.
– В голове будто набат тысяч колоколов идет. Разбивают ее на части будто. Бесы словно мучают… Поцелуй меня, милая, и поди, – попросил Дмитрий Иванович. – Я должен Василию все рассказать, пока могу. Так вот, – когда она встала и отошла, продолжал он, – твой дядя, Владимир Андреевич, придет и потребует то, что я должен предоставить ему по старине, по его праву. Слушай внимательно! А должен я ему всю Москву со всеми ее княжествами, где мы с тобой были. Но этого он не получит. То право погубило многих и давно изжило себя. Из-за него все страдания были на земле Русской, вражда между братьями, дядьями и племянниками, сыновьями и правнуками от разных князей. То право посеяло великую сумятицу в нашем роду – в роду Рюриковичей. Хватит уже! Не дам я поломать жизни ни своей семье, ни боярам своим, ни дворовым, ни своей челяди, ни всему народу своему. За который я всегда был в ответе. Я и так перед ним в долгу – не смог защитить людей своих от проклятого Тохтамыша, бросил их на произвол судьбы. Не по воле своей – по случаю. Должен был погибнуть с другими, да не погиб. Перед Господом буду держать ответ за свой проступок. Мой он, этот народ, – он схватил руку сына, – и теперь должен твоим стать, Василий. И Москва твоей должна стать. И ты за них будешь в ответе. Пообещай мне, сейчас пообещай, что не отдашь своего.
– Обещаю, батюшка, – на этот раз голос Василия прозвучал твердо.
Потому что и наставление отца прозвучало и твердо и убедительно. Ни одного напрасного слова. Все в точку.
– Хорошо. А теперь позови ко мне Добрыню – я вам обоим скажу важное, как быть, если все случится так, как я предвижу…
И вот, все случилось именно так, как и предвидел Дмитрий Донской. Пришел князь Серпуховской и потребовал того, что ему полагалось по старине, по седому праву предков. И потому чуть прежде отсекли князя от его рати – та осталась за кремлевскими стенами. А сюда, в гостевую залу с резными расписными колоннами, с одной стороны вышел с матерью княжич Василий, а с другой – Добрыня Никитич с охраной. И было ясно, что рать Дмитрия Ивановича Донского сделает то, что ей повелят.
– Стало быть, ждали меня? – усмехнулся Владимир Андреевич.
– Стало быть, ждали, – ответил за его спиной Добрыня.
– А я не у тебя спрашиваю – у княжича спрашиваю, – даже не обернувшись, глядя в глаза двоюродному племяннику, проговорил Владимир Андреевич.
– Ждали, князь, – кивнул молодой княжич.
– И что же теперь ты сделаешь, Василий? – спросил гость.
– Сделаю то, что батюшка мой повелел. Он в Москве хозяин, и его воля свя́та.
Великая княгиня Евдокия усмехнулась, слезы ее подсохли, с гордостью за сына потянулся вверх подбородок. Услышала она в голосе старшенького своего знакомые нотки – мужа любимого и дорогого – воина, полководца и государя.
– И что он повелел тебе? – спросил Владимир Андреевич.
– Приказываю всем вам именем отца моего, великого князя Владимирского и Московского, разоружиться немедля, – грозно сказал молодой княжич серпуховским боярам и воинам. – Снимите пояса с мечами, положите их на пол, а сами отойдите и встаньте в сторону.
– Не бывать этому! – взревел князь Серпуховской и стремительно положил руку на эфес меча – тот даже чуть вверх поехал из ножен, обнажив обоюдостороннее жало.
Глядя на князя, похватали эфесы и его люди. Но несмело похватали. Не они тут были хозяева. Да и находились незваные гости явно в меньшинстве. А вот рати кремлевской поприбавилось – и все копья в их сторону направили.
– Не советую, – покачал головой Добрыня. – Все тут ляжете. Мы с княжичем вам слово даем – все тут изрубленными останетесь, – сейчас он обращался к боярам и ратникам князя Серпуховского. – И ваших за воротами перебьем, коли волю великого князя ослушаетесь. Что скажешь, Василий Дмитриевич, перебьем?
– Именно так и будет. Вы – слуги великого князя, слуги Москвы, – сказал Василий серпуховским, – и потом уже слуги своего удела, вашего удельного князя, – последнюю фразу проговорил он, глядя в полные гнева глаза Владимира Андреевича. – Так что церемонии разводить с вами не будем – изрубим всех. А кто живым останется, того за ослушание на кол посадим, по-татарски. Я в Орде насмотрелся, как человечки на этих кольях червяками извиваются. Страшно, бояре серпуховские, ой, как страшно! А потом пойдем и выметем все ваше Тригорье, всех там изрубим и в полон возьмем, а потом и на Серпухов пойдем, и там всех полоним, кто сопротивление окажет, и татарве или ушкуйникам продадим в назидание. Потому что воля великокняжеская – первый закон, и кто его ослушается – враг Москве.
– Как же ты вырос-то, а? – негромко изумился Владимир Андреевич. – Великаном-таки стал?
Его изумление было искренним – и вырвалось оно из самой глубины души.
– Вырос я, князь, вырос, и научился многому. И от отца, и от татар, и от воеводы своего, – он кивнул на Добрыню, – и от других мужей ратных и мудрых. Так что еще раз повелеваю вам, серпуховские: всем сложить мечи, кроме вашего князя. Вы теперь – заложники отца моего. Ты же, князь, оставайся при своем. Отправляйся к своим людям за крепостную стену, бери их и езжай с ними в Серпухов. Так хочет великий князь. Все исполнишь, как велено, и людей обратно получишь, – он кивнул на слагающих пояса с мечами бояр и ратников, решивших не рисковать: никому изрубленным быть не хотелось, а на кол тем более, – и милость великокняжескую тоже вернешь. Твои подвиги перед Москвой велики и на весах, даю тебе слово и за себя, и за отца, перетянут твой нынешний бунт. Ни о чем не кручинься. Езжай с Богом. Такова воля князя.
– Послушай сына моего, Володенька, – неожиданно вышла вперед Евдокия. – Не делай ради Христа глупостей. Собирайся и поезжай. Остынь. Все исполнишь – и вернешь все свое, что сейчас имеешь.
– Выполни, князь, – молвил Василий. – Нам и татар, и немцев, и литовцев, и тверичан с нижегородцами хватает, да новгородцев с вятичами, чтобы каждый день настороже быть. Если мы еще друг друга в пределах Москвы рвать на части начнем, совсем худо будет. Так вот татары и переломили князей старой Руси.
– Прошу тебя, выполни, – очень по-доброму молвила Евдокия. – Мой сын хоть и молод, но мудр.
Выбор у князя Владимира Андреевича был невелик.
– Хорошо, – сказал он. И бросил своим: – Выполним волю великого князя.
Именно спокойной голос Евдокии неожиданно умирил его сердце. Он ясно понял, что препятствовать ему не станут, хватать и вязать, и людей его рубить. Нужно просто взять и уйти. Исполнить приказ великого князя, своего брата.
– Прощайте, – бросил он, повернулся и двинулся по красной теремной лестнице вниз.
– Прощай, Владимир Андреевич, – вослед ему сказала Евдокия.
Василий и Добрыня, переглянувшись, промолчали. Теперь оставалось распределить пленных по клетям с добрыми лежанками, дать им хорошей еды и питья, пусть ни о чем не заботятся, коротают время в довольстве, и стражу поставить, чтобы видели серпуховские – пригляд за ними.
И вернуться к постели великого князя. Ведь отдав им важное распоряжение, Дмитрий Иванович вновь впал в забытье.