В ближайшие дни, когда княжич переводил дух с дороги и осматривался, наговорился он с отцом и матерью. И с обоими вместе, и раздельно. Мать все нарадоваться и насмотреться на него не могла, с ходу привыкнуть никак не получалось, ведь отдала одного, а вернулся другой. Мальчик стал мужчиной. Отец тоже не мог насмотреться на сына, юного богатыря, только он смотрел иначе.
– Я теперь тебе всю Москву покажу, вотчину твою. Чтобы увидел ее, полюбил и принял заново. Но как будущий хозяин. Передохнешь только. А еще к удельным нашим князьям нагрянем. Не все приедут честь нам отдать, уверен в этом. Ну так мы сами напомним о себе.
Дмитрий Иванович устроил пир на весь мир. По Москве раскатили бочки с вином и пивом, чтобы пили горожане, люд посадский и гости с окрестностей – за вернувшегося в отчизну княжича Василия. Пирогов и лепешек раздали. А Василий наспех привыкал к своей родной сторонке, к палатам княжеским, которые знал наизусть, учил имена своих родных братишек и сестер, лица их изучал, потискал их вволю, поглядывал на красных девиц из княжеской прислуги, которые пунцовыми становились от его взглядов и глаза тотчас долу опускали; хороши они были, что тут скажешь, но светлый образ Софьи Витовтовны, образ прекрасный, ангельский, родной и близкий, затмевал, разумеется, все остальное.
И он на том пиру, отпивая вино из кубка, глядя на скоморохов в колокольцах, слушая балалайки и дуделки, свистелки и сопелки, счастливо улыбался самому себе.
– О своей думаешь? – встав у него за спиной, положив руки на плечи, хитро спросила у него на ухо во время пира сестра Мария. – Только честно скажи?
– О ней, моей милой, – сжав ее руки, вздохнул Василий. – Я и батюшке и матушке сказал: каждую минуту о Софье моей думаю. Жду нашей встречи.
И сразу вспыхнул в памяти недавний разговор с отцом. В день приезда, когда они остались наедине, Дмитрий Донской спросил напрямую сына:
– Вот что, Василий, литвины меня зло оскорбили, когда нашу Софьюшку отвергли в пользу польки Ядвиги. У той, правда, я слышал, был свой жених, австрияк, ее насильно под литовский венец отдали – поляки и треклятый Ягайло всем жизнь испоганили. Простить им обиду, нанесенную мне, я даже и не пытался – не смогу. Никакого христианского всепрощения на них не хватит – враги они мне до гроба. Твою женитьбу на литовской княжне Софии мне Киприан, большой сторонник Литвы, навязал. Он – мудрец, да мудрец лукавый. Любого убедит, коли захочет. Мы с ним и прежде много копий поломали, ты еще дитём был. Ты мне сам скажи: ты ее любишь, эту Софью? Тебе она нужна?
– Батюшка… – улыбнулся заботливому отцу Василий.
– У Киприана только политика на уме, – не замечая, как преобразилось лицо сына, перебил его великий князь. – По сердцу тебе эта дева? – Брови Донского сдвинулись к переносице: – Потому что если нет, если сомневаешься, я тебя насиловать не стану. Мне-то повезло – мы с твоей матерью сразу полюбили друг друга и любим до сих пор, как отроки, – вдруг и сам очень светло улыбнулся он. И вновь стал серьезным: – После всех твоих испытаний, на которые я тебя обрек, – он мотнул головой, – видит Бог, не по своей воле, я теперь тебе слова поперек не скажу. Живи как знаешь. Расторгну твою помолвку в два счета. Только скажи, сынок.
Глаза Василия засветились. Задорная улыбка упрямо прошла по юным губам:
– По сердцу ли мне Софья Витовтовна? Нужна ли мне она? – он даже брови чуть поднял. – Люблю ли я ее? Жду ли новой встречи с ней?
– Именно так – любишь ли? Ждешь ли?
Василий положил крепкую руку на каменную длань отца.
– По сердцу, батюшка. Нужна она мне, как глоток воздуха спасительного. Жду ее, каждый час думаю о ней, люблю ее, – он сжал правую руку в кулак. – Вот это серебряное колечко, которая она мне во время помолвки одела, для меня дороже любых сундуков со златом и самоцветами. Богом клянусь.
Дмитрий Донской, быстро все поняв, кивнул:
– Вон оно как?
– Именно так, батюшка.
– Эка проняла тебя литовка, дочка Витовта. Кто бы мог подумать? И она тебя, стало быть, любит?
– Как и я ее. Мы созданы друг для друга. Одна душа мы теперь. Господь нас повенчал.
Великий князь умиренно покачал головой:
– А Киприан и впрямь хитер – старый лис! За этот союз ему многое простить можно. И если быть честным, мне Витовт против Ягайло очень даже пригодится.
Теперь же, на пиру, Василий сжал пальцы родной сестренки, поднялся с кресла.
– Голову повело от вина, – признался он. – Пойдем на гульбище, подышим, на звезды поглядим.
– И мне надо, я тоже тайком вина пригубила, – призналась Мария. – Пойдем на осенний воздух – продышимся. Так наша нянька Авдотья говорила, еще нянька отцовская, помнишь? «Продышимся, детки, перед сном?»
– Как не помнить?
Они вышли на широкий теремной балкон. Сладко и остро пахла теплая ночная осень, далекими покосами, рекой, травами, опадающей листвой. Встали у резных деревянных перил на дубовых столбах. В посадах за каменной стеной Кремля мерцали огоньки. Брат и сестра подняли головы – звезды мерцали куда ярче. И манили к себе, манили неприкаянные души человечьи…
– Когда отец из Орды без тебя вернулся, Авдотья все глаза выплакала, – вздохнула Мария, – а через год и померла. На мать страшно было смотреть. Она с отцом месяц не говорила. Не могла простить, что тебя с собой не привез, не отбил. Царю Тохтамышу проклятому оставил на съедение. Так и говорила ведь. Уходила на женскую половину спать. Он ей слова против не сказал: дожидался, пока сама простит. Хватило ей сердца – простила.
– Они – мудрые, оба, – кивнул Василий.
– И мы плакали тоже, когда тебя вспоминали. Тяжелое для нас было все это время.
Василий обнял любимую сестру.
– Ну вот же – вернулся. Стало быть, все по воле Господа было.
Та вздохнула, чуть всколыхнув уже высокую девичью грудь, стянутую платьями.
– Что такое, сестренка?
– Как я тебя понимаю, Василек, – чуть лукаво молвила уже созревшая по-женски Мария. – Я про Софью твою. Как мне тоже хочется о женихе таком повздыхать. Поскорее бы на свадьбе вашей погулять! Так хочется! Посмотреть, как вы целоваться будете.
Василий прихватил ее за плечи, совсем уже горячо шепнул на ухо:
– Мы с ней все леса объездили вокруг их Бреста и во всех целовались. Веришь? Слуг перед тем прогоняли. Покрывала в теньке, на травку, стелили, ложились, обнимались и целовались. Друг от друга не отлипали. А после обручения и в хоромах великого князя не унимались. Часами я ее ласкал!
– Ах ты проказник! – вспыхнув лицом, просияла Мария. Глаза ее так и сверкали: – Завидно мне! До смерти завидно! Красивая она, говорят?
– Чудо, а не девушка, нареченная моя. Ангел! Глаза синие, как небо, кожа белая, как алебастр, так польские кавалеры говорят, волосы почти золотые. На музыкальных инструментах играет, между прочим, и танцует, – убедительно кивнул княжич. – Меня с утра до ночи учила тем фряжским танцам, какие сейчас в Европе рыцари и дамы их танцуют. Я совсем медведем из Молдавии в Литву приехал, разве что не рычал.
Мария хохотнула, прикрыв ладошкой рот.
– Правда-правда, – подтвердил Василий.
– Поглядим на твою невесту, – озорно кивнула младшая сестренка. – Думаю, до того времени меня еще не отошлют к какому-нибудь заморскому жениху. – Мария с досадой хлопнула старшего брата по груди молодецкой: – Ну как мне завидно-то, а, Василек?! – она вскинула голову к ясному ночному небу, усыпанному светлячками. – Любовь найти, это как звезду с неба сорвать!
На пир в честь княжича Василия приехали далеко не все удельные князья обширного Московского княжества. До многих весть долетела, да вовремя не поспела. Но главный гость был – Владимир Андреевич Храбрый, удельный князь Серпуховской, герой Куликовской битвы и герой времен пятилетней давности – Тохтамышева нашествия. Только Владимир Андреевич и сумел под Волоком-Ламским дать отпор одному из больших татарских отрядов – покрошил их, а тех, кто остался, погнал прочь. После этого поражения стал бегло собираться из пожженной русской земли, усыпанной трупами, нахапавший добра и рабов подлый Тохтамыш. Но отходя, Серпухов и Дмитров, принадлежавшие Владимиру Андреевичу, татарин ограбил и сжег.
Владимир Андреевич был двоюродным братом Дмитрия Донского и правнуком Ивана Первого Даниловича Калиты. По завещанию все того же Калиты московские посадские земли были разделены между его сыновьями и их потомками, так что Владимир Андреевич владел и частью Москвы тоже, а именно урочищем Три горы, где у него была своя столичная резиденция. Дмитрий был старше кузена Владимира на три года, оба рано потеряли отцов и оба воспитывались вместе мудрым государственником, митрополитом Киевским и всея Руси Алексием, который учил их, неразлучных друзей детства и юности, всегда держаться вместе, говоря, что только в этом будет их сила.
Но еще сила, и немалая, потому что поддерживалась «седой стариной», «священной традицией», была в «Лествичном праве». Оно жило на Руси испокон веку, пока существовали сами Рюрики, и гласило, что престолонаследие должно передаваться поначалу по горизонтали, то есть от старшего брата, если тот уходил из жизни, к брату младшему. А потом и к другим младшим братьям, если таковые были. И только в третью очередь – вертикально, от отца к сыну. А не дай Бог, с этим сыном или другими сыновьями что случится, эстафету подхватывали сыновья младших братьев, а потом и внуки, на той же престолонаследной лестнице. Одним словом, толчея на этой хитрой и узкой лесенке со множеством ступеней и без перил была адская, и князья падали с нее то и дело за будь здоров. А еще были «обиженные» князья-«изгои», так их прозвали еще со времен Мономаха, кто не уступал по крови старшим, но чьи предки великого княжества не получали. А стало быть, если предки не получали, то и потомки их, даже коли место подворачивалось по родству, не имели права занять великокняжеский трон. И если им достанется кусок с великокняжеского стола, уже хорошо. «Изгои» не любили свою кровную родню – счастливчиков от рождения.
На Любичском съезде в 1097 году, на берегу Днепра, куда после трехлетней войны приехало шесть самых крупных русских удельных князей, они, сильные мира сего, порешили: хватит зариться на чужие города, и «каждый пусть держит отчину свою». Так и записали в историческом документе.
Тем не менее семья Рюриковичей разрасталась. И внутри каждого большого княжества вырастала уже своя собственная лестница без перил. Вот что было непредсказуемо и страшно. В каждой оказались недовольные, в каждой выросли свои изгои. И каждый великий князь на излете жизни, а то и перед смертью думал-гадал, кому из сыновей и внуков отдать тот или иной кусок своего княжества, как никого из кровиночек не обидеть, не обойти. О родне своей они думали крепко, но о земле русской и ее будущем – слабо, если не сказать – плохо, потому что оставались в коконе родовых, мелко-корыстных интересов. Не было у них ни размаха Ярослава Мудрого или Чингисхана, строивших неукоснительно свои империи, ни даже бешеного Тохтамыша или того же гордеца-честолюбца литовца Витовта. Ни к чему хорошему такой порядок-беспорядок на русской стороне привести не мог. И с каждым десятилетием он все крепче трещал по швам. Правда, князья, получавшие небольшие уделы по окраинам того или иного великого княжества, города и городки с деревнями, получали с ними и зыбкие права иного наследования – от отца к сыну, но не были застрахованы от того, что тот или иной великий князь, их сюзерен, будь то киевский, черниговский, владимиро-суздальский или другой не решит отломить у него кусок, а то и совсем по миру пустит всю его семью, если он, вассал, ему чем-то не угодит.
В той или иной форме Лествичное право сохранилось и до великого князя Ивана Даниловича Калиты, его сыновей – Семена Гордого, Ивана Красного и младшего Андрея Серпуховского. Это Семен Гордый, как самый старший, должен был унаследовать великий престол Владимирский и Московский, но умер от чумы в 1353 году в возрасте тридцати пяти лет, а с ним умерли от той же чумы и его сыновья. И та же беспощадная «черная смерть» в том же 1353 году, в возрасте двадцати семи лет, унесла Андрея Ивановича Серпуховского, когда его сыну и наследнику Владимиру, будущему герою Руси, было всего сорок дней от роду – во время поминальной тризны родился он.
Безжалостная коса смерти высекала московский род Ивана Калиты. Но та же коса в те же годы высекала народонаселение и стран Европы, не жалея ни королей, ни простой люд, ни взрослых, ни младенцев.
Престол Владимирский и Московский занял второй сын Калиты – Иван Иванович Красный, у которого в свою очередь было два сына и наследника: первый – Дмитрий, второй – Иван по прозвищу Малый. Сам великий князь Иван Иванович Красный преставился в возрасте тридцати трех лет в 1359 году, второй его сын Иван Малый умер четырьмя годами позже в десятилетнем возрасте.
Воистину, проклятие бушевало в доме Ивана Калиты, и об этом говорили все на Москве. Но о другом не говорили и не могли по неразумению – о том могли рассудить только потомки. Была в этом кошмаре и ужасе, в этом неумолимом горе своя положительная сторона. Да-да, именно положительная, как ни кощунственно это прозвучит. Из-за обилия честолюбивых наследников Москва не оказалась раздроблена между потомками Ивана Калиты, более того, вся власть перешла в руки единственного и сильнейшего из представителей этой ветви Рюриковичей.
Она перешла в руки Дмитрию Ивановичу Донскому, победителю татар на поле Куликовом; увы, старший сын которого, по мнению многих, сгинул в Орде, и надежды на его возвращение почти что не было, а младшие сыновья были еще детьми.
Именно тогда в очередной раз на историческую сцену вышел Владимир Андреевич Серпуховской – внук Ивана Калиты от третьего, младшего сына Андрея. По Лествичному праву он, Владимир Андреевич, должен был занять престол московский в том случае, если Дмитрий Иванович сойдет с этой сцены. А все только и говорили о том, что здоровье великого князя Московского ухудшается с каждым месяцем. Как тяжелеет князь, становится все более малоподвижен, все реже садится в седло или гуляет в окружении своих домашних. Сплетни о его недуге строго запрещались и наказывались, но пауков в горшке не утаишь, если тот горшок опрокинут и открыт – все равно разбегутся. И злые языки работали на славу – сплетни разбегались и катились по всем уделам.
Но тут внезапно пришла счастливая для всей Москвы весть – вернулся Василий Дмитриевич, сбежал из Орды, женихом литовской княжны вернулся, красавцем, богатырем, воином, готовым стать великой порукой своему занедужившему отцу.
Владимир Андреевич помнил Василия даже не отроком – мальчишкой, зеленой порослью, а теперь, на пиру, увидел перед собой и впрямь достойного сына великого государя. Пил Владимир Андреевич вино и брагу за здоровье и счастливое избавление от татар проклятых своего двоюродного племянника – пил исправно и мрачнел на глазах. Тени, пробегавшие по его лицу, не укрылись от многих. Не укрылись они и от Дмитрия Донского, который то и дело косился в сторону своего почетного гостя.
И вот представился момент – Дмитрий тяжело встал из-за стола, покачнулся даже, но его подхватили за локти холопы княжеские, он отмахнулся, вразвалку подошел к брату Владимиру, положил ему руку на плечо.
– Поговорить хочу с тобой, – нагнувшись, сказал великий князь.
Он уже захмелел от вина, хмельным был и Владимир. Тут бы разговор до утра отложить, да куда там. Душа-то рвется. И сердце зовет набатом.
– Коли хочешь, то поговорим, – ответил князь Серпуховской.
И тоже встал с места. Многие наблюдали за ними. В том числе и Василий. Но только один раз он встретился взглядом с двоюродным дядей, и тот сразу отвел глаза. Быстро отвел. Словно он, Василий, обидел его чем-то. А наслышан он был о нем, дяде, с отрочества – герой земли русской. Именно Владимир Андреевич с князем-воеводой Дмитрием Боброком Волынским командовали на пару тем самым засадным полком, который и переломил исход великой битвы на Дону, – и спас русскую землю от татар Мамая. Все говорили в один голос о Владимире: «Герой не хуже нашего Дмитрия». Владимира ведь тоже звали «Донским». Почетное обращение заслужили оба князя. Но чтобы не путать с великим князем, Владимира Андреевича все по привычке звали «Храбрым».
Но сейчас выражение лица Владимира Серпуховского не сулило ничего хорошего ни великому князю, ни его сыну, княжичу. Чужой человек был перед Василием. Чужой и недобрый. Почти злоумышленник. И не хотелось так думать, а думалось.
– Отойдем, – предложил Дмитрий Иванович.
В дорогих расписных рубахах, подпоясанных кушаками, они остро зацепили взгляды друг друга.
– Отойдем, коли просишь, – согласился Владимир Андреевич.
И Донской кивнул в сторону, приглашая друга детства, двоюродного брата и главного соратника проследовать за ним.
Они встали у резной колонны, державшей с другими очередной дворцовый свод.
– Ну? – кивнул Владимир Андреевич: – Говори.
– Видел я, как ты на моего сына смотришь, – сказал Донской, – который чудом от татар ушел, которого сам Господь защищает и кто света белого мне дороже.
– И как же я смотрю на него?
Дмитрий Иванович совсем помрачнел.
– Как на врага смотришь.
– Неправда! – вспыхнул князь Серпуховской.
Но так вспыхнул, словно с поличным его поймали. Рядом проходили вельможи московские, бегала с подносами, полными и пустыми, прислуга. Дмитрий Иванович прорычал на всех:
– Вон пошли! – и все тотчас разлетелись в стороны. – Правда, – сказал Дмитрий Иванович. – И знаю, почему: все думаешь ты о старом лествичном праве. Ты и раньше о нем заговаривал, когда Васька мой совсем малышом был. О том заговаривал, что коли и ты внук Ивана Калиты, то должен успеть поправить на земле Московской. Если я, конечно, издохну раньше срока. А теперь все к тому идет. Нет, скажешь?
– Я тебе всегда порукой был.
Донской согласно кивнул:
– Именно: был. Да времена изменились. Сын у меня подрос – наследник мой. Так что, скажешь, не думал о старом княжеском законе?
– А что, не было такого права? – вдруг с вызовом усмехнулся Владимир Андреевич. – Скажи мне, Дмитрий, не было? Выдумали его наши с тобой предки? Или все по старине, как и впрямь было заведено. Ты скажи.
– Было оно, то право, да прошло, как вчерашние облака уплыли. Мой сын Василий будет наследником моим. А коли против меня пойдешь – пожалеешь.
– А ты не пугай меня, Дмитрий.
– А я и не пугаю – предупреждаю тебя, Владимир.
– Ты свое изрек слово, – остыв разом, кивнул князь Серпуховской. – Наелся я и напился. Пора и честь знать. Да и спать хочу. Хозяйке спасибо скажи. Передай Евдокии привет. Добрая она у тебя жена.
– Добрая, – кивнул великий князь.
– С Богом, – бросил на прощание Владимир Андреевич. – У меня на Москве свои хоромы есть, в них и отосплюсь! – и направился по коридору к парадной дворцовой лестнице. И там уже крикнул своему человеку, стоявшему на страже: – Кафтан мой забери, дурак! И остальных позови! Ждать не буду! Кто не поспеет – прочь выгоню!
Видел Дмитрий Донской: осерчал его друг детства и родственник, правая рука во всех делах. И от правды, брошенной в лицо, осерчал, и от слов великого князя, что не желает он более старину признавать. Как и не было ее. И впрямь – ушли облака, унес их ветер истории.
И едва Владимир Андреевич ушел, как торопливо вынырнула из тени хором к мужу Евдокия Дмитриевна.
– Что хотел наш Владимир? – заботливо спросила она. – Вы как два медведя друг на друга рычали. Мне страшно даже стало. Чего не поделили?
– Подсматривала? – усмехнулся Донской. – Подслушивала?
– Было кому и подсмотреть и подслушать, и мне передать.
Дмитрий Иванович привлек любимую жену, притянул за плечо, поцеловал в темечко.
– Боюсь, что наш Владимир Андреевич Серпуховской скоро не нашим станет.
– Как это? – великая княгиня обратилась лицом к мужу. – Что говоришь такое, свет мой ясный?
– А то и говорю – на мое место он метит, и метит уже давно, потому что имеет на то родовое право. Но я скорее за меч возьмусь, чем отдам Владимиру свою землю – наследство детей наших, Василия наследство в первую очередь.