* * *

Летописец сидел в монастырском дворе, на лавке. Был он свидетелем тех дней былинных, которые давно минули, и почти все, кто жив был тогда, ушли в иной мир. А вот он, чернец седобородый, все еще смотрел по утрам на солнышко и скрипел пером в монастырской библиотеке. Сейчас он отдыхал в тени, глядел на стрижей, что кружили над садом Сергиевой Лавры, слушал божьих птах, таившихся в раскидистых березах и кленах.

Старик закрыл глаза и увидел в тумане прошлого другой ясный летний день. Тоже вечерело, ехали они по коломенской дороге великого московского княжества – сопровождали Дмитрия Ивановича и его сына. Оленья стая метнулась за кустарником справа – надо бы сказать великому князю, тот сам просил.

Монах-летописец улыбнулся, вспомнил голос бородатого наставника-богатыря и старшего товарища:

«Ты погоди, не лезь к ним с оленями, – прихватил бородач его за рукав кафтана, – разговор у них: отец сына учит уму разуму, и правильно учит: каждое слово Дмитрия Ивановича – оно на вес золота для Василия нашего… Будут еще олени, и медведи будут, и единороги…»

Только обрывки фраз долетали до них. Это потом Василий Дмитриевич все ему расскажет, как лучшему другу, о чем говорил многомудрый отец княжичу, чему учил, в чем наставлял.

«Три главных задачи есть и будут у любого князя Московского, – говорил Дмитрий Донской сыну. – Запомни их – это очень важно».

«Запомню, отец», – кивнул тот.

«Первое. Облегчи цепи, возложенные на Русь проклятыми ханами, а лучше – порви их, если Орда переменится, ослабнет, как уже бывало. Как есть сейчас, когда Тохтамыш завяз в битвах с Аксак Тимуром в далекой Азии, и дел ему до нас никаких нет. Думает только об одном, как бы самому голову не сложить в песках адских. Второе. Сдерживай Литву в ее пределах – литовские аппетиты по нашу русскую душу всем известны. И тут уже, говорю тебе, поскорее женись на своей Софье, коли полюбил ты ее, а она тебя, и вы жить друг без друга не можете; ее отец, этот Витовт, хоть и чистый зверь, но в качестве тестя может и полезным оказаться. А если он примет еще и православие назло брату-католику Ягелло и станет воевать с ним, польским королем, то для всей Руси это счастье великое будет. Чем меньше литовцев на нашей земле, тем лучше, и чем подале они, тем спокойнее. Третье. Усиливай наше Великое Княжение Московское – собирай земли всеми силами…»

Великий князь неожиданно замолчал. Шел перестук копыт по лесной дороге. Пели сотнями голосов птицы. И настойчиво долбил клювом дерево невидимый в листве дятел.

«Я слушаю, батюшка…»

Дмитрий Иванович хмурился – собирал слова в крепкий узел, в мертвый, чтобы такой узел и не разорвать никому было.

«Да, Василий, продолжаю… Мы потомки Александра Ярославича Невского от младшего его сына Даниила, который потерял отца в два года, и мало на что могли рассчитывать. Были старшие сыновья, в силе и почете. Мы получили Московский удел, самый малый и самый скудный, «Владимирский угол», как все о Москве говорили, который могли бы захлестнуть другие княжества. Но не захлестнули. Потому что вросли в свою землю и собирали свое княжество по зернышку. Собирать земли – это великий дар! Это хорошо понял внук Александра Ярославича: твой прадед и мой дед – Иван Данилович Калита. И взялся за дело. Отец мой ушел рано, молодым, ничего толком не успел. А вот я старался поступать как дед. Потому что знал: что не возьмешь ты, то возьмут у тебя, из-под носа уведут. Так вот, продолжи наше дело – Калиты и мое. Покупай земли у скаредных, заставляй продавать ленивых и беспечных, кому эта земля и не нужна толком, принуждай опасных гордецов и всеми способами, но расширяй Московское княжество. Год за годом, день за днем. И ставь везде города и крепости. Пока Московская Русь расширяться будет, то и жить будет она и благоденствовать. Остановится, считай, встала на гибельный путь, потому что, повторяю и еще раз повторю, свято место пусто не бывает, и все то, что Москва не взяла, возьмут другие – Тверь, Рязань, Суздаль, Новгород… Поклянись мне, Василий, что исполнишь мою волю.

«Клянусь, батюшка, буду собирать земли. Сколько сил хватит!»

«Хорошо. И ключик для этого есть волшебный, оставленный нам дедом моим Иваном Калитой».

«Ключик волшебный?»

«От волшебного ларца, – улыбнулся Дмитрий Иванович. – Для усиления Великого Княжения Московского есть верная помощь – выход татарский. Еще раз помяни добрым словом прадеда своего – Ивана Калиту, который добился у татар в Орде право самому собирать дань с других русских князей. Из каждых трех собранных монет одна непременно должна попасть в московский кошель».

«Так было?» – нахмурился Василий.

Странствуя по землям, находясь в плену, Василий Дмитриевич и не задумывался до срока, как оно устроено, государство его. То о любви думал, то о татарах злых и грядущих битвах с ними. Но так был он мальчишкой, совсем юн, и сейчас еще молод, о чем еще думать? О подвигах и о любви. А монеты, они как-то сами по себе в кошеле оказывались. Княжич он или не княжич?

Оказывается, были ключики и ларцы…

«А как ты думаешь, сынок, Москва поднялась? Так и поднялась, с третьей монеты. В полный рост встала. А иногда Иван Данилович, когда ханы за ним лишка не следили, и вторую монету в свой кошель опускал, – рассмеялся Дмитрий Иванович. – На третьей монете, золотой или серебряной, Москва и поднялась, ну, и на оружии своем тоже, что тут говорить. Ты это правило на носу заруби, запомни как «Отче Наш». Люди растут, когда кашу едят с маслом, а города растут, когда у них кошелек полон. Тут тебе и храмы поднимутся, и монастыри, и новое войско соберется, и купцы будут отовсюду караванами стекаться, и товары со всего подлунного мира. И вот что еще…»

«Да, батюшка?» – живо откликнулся Василий.

Дмитрий Иванович посуровел лицом.

«Не лезь везде на рожон, как я лез. Будь умнее, хитрее и ловчее любого врага. Как мудрый лесной зверь будь. Осторожным! Такие великаны Москву окружили! Пусть враги перебьют друг друга, пусть союзники подальше друг от друга будут, и тогда наноси удар».

Княжич обернулся на них, своих друзей, ехавших сзади, и он, друг его, уловив момент, тотчас кинул вправо.

«Олени, Василий! – горячо прошипел он. – Отцу скажи!»

«Ох, Митька неугомонный! – крякнул богатырь рядом. – Сбежали уже эти олени от тебя! Только их и видели…»

Инок-летописец сидел на лавке и щурился солнышку, что пробивалось через зеленые ветви березы. Серебрилась в косом луче солнца его борода, покой был на лице умудренного опытом старца…