1

В кафедральном православном соборе Брест-Литовского шла служба. В этот день вел ее сам митрополит Киприан. Василий и Софья стояли у самого амвона, слушали и крестились, за их спинами полукругом встали великая княжна литовская Анна, мать Софьи, богатырь Добрыня, Митька и Амира, православные литовцы. Поделила литовцев вера в Бога аж на три части. Витовт стоял в отдалении, у стены, где притвор переходил в центральную часть храма. Слушал божественную литургию, воодушевленную речь Киприана, читавшего канонические молитвенные тексты, слушал хор, ласкавшие слух и душу голоса певчих. Трудно ему было и католиком числить себя, и одновременно язычником, каким он родился, и внимать хотя бы частью сердца православию. Путаница, каша! И в голове и в сердце. А с другой стороны – и не очень трудно. Даже легко. Потому что Витовт в первую очередь верил в свою власть и силу, в свой древний литовский род и в свой меч, положивший в землю и множество католиков – поляков и немцев, и православных – русичей, московитов да смоленцев, и свих язычников-литвинов – во время затяжной гражданской войны с двоюродным братом. А еще Витовт верил в то, что кто бы там ни был на небесах, Он позаботится и о нем, и о его дочери, и даст все, что им положено по праву рождения. Оттого и гуляла время от времени по резко очерченным губам Витовта, под его густыми усами, самодовольная улыбка – получит он свое, еще как получит! Рядом с ним стоял его родственник и правая рука – князь Иван Ольгимундович Гольшанский, католик по вероисповеданию.

– Красиво поет православный хор, – заметил князь Иван Гольшанский. – Не хуже католического. Что скажешь, Витовт?

– Ангелы поют, да и только, – откликнулся великий князь. – Поскорее бы уже свершилось. Столько стоять на ногах и без движения – тут и околеть можно. У католиков хоть присесть можно.

– Служба – дело нешуточное в обеих церквах. Все должно быть исполнено и прочтено до последнего слова. Таковы церковные правила.

– Потерплю, стало быть, – миролюбиво заключил Витовт. – Не всякий день такое случается.

– Значит, говоришь, влюбились они друг в друга?

– Как молодая кошка с молодым котом в одной корзинке, – едва не хохотнул Витовт. – Усы к усам. Прямо как я с Анной. И как ты с ее сестрой. С первого взгляда. Клянусь душой, все боги им порукой.

Едва служба подошла к концу и все причастились телу и крови Христовой, служители церкви выставили лишних прихожан вон. Остались только свои, но их набралась половина церкви. Киприан взял двух молодых людей за руки и повел их в притвор. Когда Софья проходила мимо отца, тот подмигнул ей, и девушка не смогла скрыть улыбки. Счастьем светилось ее лицо! И лицо его Анны тоже. О лучшем женихе для своей единственной дочери она, русская княжна от рождения, и не мечтала.

Там, у левой стены, под образом Богоматери, Киприан и поставил двух молодых людей лицом друг к другу, а потом повернул их в сторону алтаря. Василий стоял справа, как и положено, Софья слева.

– Смотрите в глаза друг другу, – сказал он, – и говорите, но про себя, самое сокровенное, что хотели бы сказать. Помните: Бог вас слышит, дети мои. Перед ним вы сейчас слово молвите. А потом повернитесь к алтарю.

С этими словами Киприан удалился.

«Люблю, люблю, люблю…» – светясь глазами, шептала Софья. И те же самые слова говорил сейчас про себя княжич Василий: «Люблю, Софьюшка моя, люблю больше жизни…»

Затем отворились царские врата, и вышел митрополит Киприан, в правой руке он нес крест, в левой Евангелие. Перед Киприаном шел настоятель храма, он нес зажженную свечу. За Киприаном следовал один из помощников, прибывший с ним, он торжественно нес на серебряном подносе два колечка – золотое для жениха и серебряное для невесты.

Киприан положил Евангелие и крест на аналой.

– Зажгите мне две свечи, – попросил он.

Служители немедленно зажгли для него две заранее приготовленных толстых свечи в серебряных подсвечниках. С этими свечами Киприан и проследовал в притвор, протянул свечу из правой руки княжичу Василию, из левой – княжне Софье. Он как бы выходил из царства света к ним, стоявшим пока что в преддверии этого царства, у порога его, и ожидавшим позволения двигаться дальше.

– Помните, дети мои, что свет этих свечей – знак великой радости Господа за вас. Этот огонь, дающий тепло, означает радость встречи двух любящих людей. Этот огонь – символ вашей чистоты и целомудрия. И этот же огонь – испепеляющий, изничтожающий все зло, что могло быть вокруг вас. Этот свет источает свет любви ваших сердец, и выйдя из храма, вас уже будет не двое, вы станете одним существом. А теперь следуйте за мной.

В притворе их предупредили, дали понять, на какой шаг решились они. И теперь они двинулись за Киприаном обратно к амвону. Вокруг них ходил настоятель храма и обильно кадил фимиамом. Со стены на жениха и невесту смотрела древняя константинопольская икона «Благодатное Небо» – Богородица держала на руках ребеночка, будущего Спасителя этого мира. За иконой шла молва, что чудесная она, спасает и выручает всех, кто с открытым сердцем ищет Господа. Хорошо, что встали они именно у нее, думала Софья. Вот им и Бог в помощь во всей своей силе.

Митрополит Киприан лично взялся священнодействовать – стал нараспев читать молитву:

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков. Миром Господу помолимся…

По традиции митрополит просил Господа о защите душ наших, о мире для всего мира, о благосостоянии Божьих церквей, о здравии Святейшего Патриарха, всех церковнослужителей и всех христиан…

Эхом ему и часто слово в слово вторил скрытый от глаз хор, как хор ангелов горних.

Затем Киприан напевно сказал:

«Господи, помилуй. О рабе Божии, Василии, и рабе Божией, Софии, ныне обручающихся друг другу, и о спасении их, Господу помолимся».

И тут все православные, и русичи и литвины, стали креститься особенно неистово. Забыв, как ему надо креститься в этой церкви, справа налево или слева направо, крестился как мог и великий князь Витовт, так легко в политическую угоду менявший религии. Но за дочку он крестился всем сердцем. Со слезами на глазах за свою любимую дочь крестилась и великая княжна Анна, русская и православная, бывшая мужу всегда опорой.

– О даровании им детей для продолжения рода, – чинно и нараспев говорил Киприан, – о ниспослании им любви совершенной, жизни мирной и помощи Божьей; о сохранении их в твердой вере, о благословении им в непорочном жительстве, Господу помолимся. Яко да Господь Бог наш дарует им брак честен, и ложе нескверное, Господу помолимся.

Пел незримый хор, крестились свидетели великого священного действа, которое где-то впереди только ожидало великое будущее – венчание.

– Благослови, Господи, рабов Твоих, Василия и Софию, наставляя на всякое дело благое, – продолжал Киприан. – Господи Боже наш, благослови обручение сие, и соедини, и сохрани рабов Твоих – Василия и Софию – в мире и единомыслии.

Им поднесли на блюде кольца – золотое и серебряное. Как завороженные, Василий и Софья смотрел на них.

– Судьба, Софьюшка! – прошептал княжич.

– Да, Василек! – шепотком откликнулась она.

Взяв золотое кольцо, Киприан сказал:

– Золотое кольцо символизирует собой солнце, сиянию которого уподобляется муж в брачном союзе, серебряное – луну, меньшего светила, блистающего отраженным солнечным светом, – объявил всем Киприан. – Само же кольцо – знак вечности и непрерывности брачного союза, ибо непрерывна и вечна благодать Святого Духа. Киприан взял твердую руку юноши и одел на его безымянный палец золотое кольцо: – Твое, раб божий Василий, золотое. – Затем взял нежную ручку княжны и одел серебряное. – А твое, раба божья София, серебряное. – Меняетесь кольцами три раза. Помните? – переспросил митрополит.

– Да, отче, – как заклинание, повторил юный княжич.

– Да, отче, – вторила ему Софья.

Митрополит требовательно взглянул на подопечных:

– Меняйтесь кольцами, дети мои. И не оброните – дурная примета. – И у Василия, и у Софьи дрожали от волнения руки. – Давайте же, смелее…

С величайшей осторожностью и трепетом, сняв золотое кольцо, Василий одел его на палец Софьи. То же сделала и она – одела серебряное на его палец.

– Обручается раб Божий, Василий, на рабе Божией, Софье, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. – Киприан кивнул им обоим: – В конце золотое останется у Софьи, – предупредил он. – Да-да, все так.

И пока они менялись кольцами три раза, Киприан крестил их обоих и горячо читал молитву.

Наконец, обмен кольцами был завершен, и золотое осталось на пальчике Софьи, а на палец жениху было одето серебряное.

И митрополит Киприан сказал:

– Золотое кольцо остается у невесты, да бы ее женские слабости, данные от природы, были поддержаны мужественным духом жениха, который всегда будет ей в помощь.

Митрополит прочитал еще несколько коротких молитв, и все закончилось словами, обращенными к юным:

– Дети мои, людям свойственно ошибаться, сбиваться с истинного пути, и без помощи Божией и Его водительства вам не достичь великой цели – Царства Небесного. – И тотчас возвысил голос: – Поэтому ангел Твой, Господи наш, да пребудет с ними, Василием и Софьей, рабах Божьих, во все дни живота их. Аминь.

Торжественное обручение подошло к концу, но никто не потребовал, чтобы жених поцеловал невесту. Для этого они должны были венчаться. А до этого еще дожить надо было.

Зато Киприан тихонько сказал русской свите:

– Венцы вижу над ними – Рюрика и Гедимина. Милостью Господа история сейчас вершится!

А вот Софья успела шепнуть на ухо суженому:

– Целоваться с тобой хочу, Василек мой!

– И я с тобой, Софьюшка, – тем же горячим шепотом ответил княжич. – Сбежим мы от них. Как вина напьются за здравие наше, а они напьются – теперь уж точно, так и сбежим.

2

В конце лета большой русско-литовский отряд двигался в северо-восточном направлении от Бреста. Его возглавлял великий князь Витовт, был с ним Иван Ольгимундович Гольшанский, который должен был затем со своими людьми проследовать до Новгорода для переговоров. Отряд сопровождал княжича Василия в родные края, которые он так давно не видел. Ему казалось, что было это в другой жизни – его счастливое детство в Москве, победа отца на поле Куликовом, великая гордость за народ русский, сумевший перебить хребет змею поганому, только вот змеев поганых оказалось чересчур много; затем страшный набег проклятого Тохтамыша, поездка в Орду – и плен, страшный плен, когда отец оставил его, мальчишку, в заложниках на авось да на ближних людей, и на Божью милость. Не думал он, Василий, что выживет в ордынских тисках, так сильно было горе. Если бы не Добрыня, не Митька – высох бы он от тоски и сдох, как щенок, или бы и впрямь превратился в татарчонка – в маленького дикого ордынца, в степного волчонка, а потом и в степного волка. И забыл бы о родной земле – о Руси. Ведь именно этого и добивался ненавистный и беспринципный головорез, кровопийца, убийца тысяч русских людей, спятивший от гордости и безнаказанности – хан Тохтамыш. И что касается пленного княжича, стало получаться у ордынского правителя – приручил он его и степью бескрайней, и военной наукой, и охотами; и любовь Насимы, что тут говорить, отвлекала его, Василия, от воспоминаний о доме. Даже сам дом перестал быть таким уж близким и важным. Не улети Тохтамыш драться с эмиром Тимуром, не сбежал бы он из Сарая, остался бы в ордынском капкане под присмотром хана. Обрастал бы потихоньку волчьей шкурой. Любовь Насимы отвлекла и спасла его. А внезапная смерть ее и безутешное горе, напрочь разбившее сердце, напомнили, что он, Василий, был только пленником в чужом доме, зверушкой в ордынской клетке. И гостеприимный молдавский край Петра Мушаты, православного господаря, его неприступный замок в горах, бесконечные охоты в лесных дебрях, ночевки в деревнях, тоже кстати оказались. Подлечили молодую, но уже измученную душу.

Долетали о Тохтамыше слухи – бился поганый ордынский царь с несокрушимым азиатским правителем Тимурленгом, Железным Хромцом, как прозвали его враги, не на жизнь, а на смерть бился – на радость всему христианскому миру. Нет ничего отраднее, когда два зверя дерут, обливаясь кровью, друг друга, когда кости трещат и шерсть летит по закоулочкам, и не могут остановиться. Один издохнет, другой ослабнет, и всем остальным, кто терпели от них, страшных зверей, невзгоды, продых наконец-то будет.

А еще его спасла Софьюшка, родная душа. «Ради нее ты претерпел все лишения, – пророчествующим голосом сказал митрополит Киприан вскоре после обручения, – Господь тебя испытывал – будешь ли ты достоин такого ангела, как Софья Витовтовна. А ведь она и впрямь ангел, посланный тебе с неба. И ты достойным оказался. Ты – ее, она – тебя. Счастье великое в том, что две земли, Московия и Литва через вас объединиться смогут и противостоять и проклятым католикам, и неразумным язычникам».

Но Софью провожать суженого не пустили, как она ни заливалась слезами. Витовт справедливо решил: слишком велика ее цена! Разговор отца и дочери состоялся при Василии.

– И так северными дорогами поедем, – строго сказал он дочери. – Татар, может, и не встретим, но своих литовцев, посланников Ягайло, да с поляками, очень может быть. А Ягайло, как ты помнишь, ни за кого тебе отдавать не хотел. И тем более, за русского княжича, отца которого он так подло обманул перед всем миром. Или немцев и ливонцев встретим проклятых, с которыми я совсем в разладе. Ясно тебе, плакса? И я себе не прощу, если ты в плен кому попадешь и будут тобой торговать, как брюквой на рынке.

– Я не брюква, – рыдала Софья.

– Вот и я о том же, что ты не брюква, а ты – принцесса, поэтому и сиди в замке под присмотром моих рыцарей; жди великого счастья, ведь судьба твоя уже решена, и по твоему сердцу, что не всегда бывает. Наберись терпения, дочка.

И тут уже заступился за будущего тестя Василий:

– Послушай отца, милая. Моему сердце спокойнее будет во сто крат, если ты дома останешься. Прошу тебя, Софьюшка, пусть так оно и будет.

Голос вразумления будущего мужа внезапно успокоили девичью душу, уже несвободную, уже отданную любимому человеку. Будто они – уже семья, и решали важные вопросы. Но так оно и было.

А потом они остались одни. Так решил Витовт. Еще сказал прислуге: «Пусть дева поплачет вволю на груди у юноши, пусть юноша погорюет всем сердцем, держа ее руки в своих. Пусть помилуются, наконец, ничего в том страшного нет, а напротив – польза одна обоим государствам». Уразумев княжескую волю, в эти последние дни придворные не волновали молодых и не досаждали им, на пятки не наступали, даже не приглядывали за молодыми – Василий и Софья теперь уже почти что принадлежали друг другу. И целоваться могли сколько хотели, выгнав прислугу, и обниматься тоже.

– Когда теперь увидимся, Василек, – положив суженому голову на плечо, в последний день перед его отъездом спросила Софья.

Они сидели в ее покоях, горевали о предстоящей разлуке и мечтали о будущем. Даже лютня замолчала – осталась в сторонке. Не игралось и не пелось юной Софье Витовтовне.

– Как Бог даст, так и увидимся. Как только приеду, как осмотрюсь, с батюшкой и матушкой поговорю, сразу гонцов к тебе пошлю. За тобой пошлю. А потом тебя с колоколами встречать буду.

– Правда? – сквозь слезы улыбнулась она.

– Еще как правда. По всей Московии звонить колокола будут, когда ты, голубка, на мои земли хозяйкой будущей въедешь. Все у нас будет, милая, ни о чем не беспокойся, только о лучшем думай.

Мечтали они об одном – о скорейшем венчании и, разумеется, о той вожделенной плотской любви, которая манит и ждет всех юных и дарит им счастье, заповеданное Богом.

Так и расстались они – в любви, согласии, тревогах и светлых надеждах на будущее.

Позади остались Вильно и Полоцк, затем Витебск, Торопец и Ржев. Витовт, попрощавшись с будущим зятем, к тому времени уже давно оставил их. И оставил Иван Гольшанский, со своими людьми устремившись на север, в Новгород. Смоленск, недавно покоренный литовцами, русско-литовский отряд, заметно сократившийся, обошел стороной – там свирепствовала чума.

В первых днях осени 1397 года княжич Василий с небольшим отрядом русичей и литвинов прошел восточные границы Великого Русско-Литовского княжества, затем пограничные земли Твери и Смоленска и подошел к землям родного Великого княжества Московского. Шумели вокруг березы да осины, гудели листвой на первых осенних ветрах дубы. Навстречу им, по дороге от Москвы, быстро летел отряд воинов – человек в двадцать. Был среди воинов и знаменосец. Лихие люди со знаменами не ездят. Должно быть, за ними. Заранее Добрыня послал вестовых с новостью, что едет княжич Василий, что близко уже. Но кто его знает? А потом отряд приблизился, и они, странники, увидели дорогой сердцу каждого московита стяг, бьющий в полете, на котором красовался на алом поле святой Георгий, пронзающий копьем гада. Великий символ! С ним ходил Дмитрий Иванович на поле Куликово – бить ордынских гадов, обильно сеять их кости по русской земле.

Свои приближались ветром, свои!

– Уже и Никодима, сына Пантелеева, вижу, сотника моего, – широко улыбаясь в бороду, густым баском пропел Добрыня. – И Бориса-северянина, другого сотника, все вместе под знаменем твоего отца бились семь лет назад. Мои ратники! А впереди-то Кручина, братец мой! Ну что, Василий Дмитриевич, – обернулся к подопечному старший товарищ, – сберег я тебя, княжич, довез. Вот ты и дома, Вася! – кивнул он на сбросивших бег, пошедших рысью, московских витязей, с радостью подъезжавших к ним, потому что Добрыню Никитича узнали все. – Вот и земля твоя, и люди твои.

– Слава Тебе, Господи, – широко перекрестился Василий. – Добрался! Воистину дома!

Всадники подъехали. Смотрели и дивились на молодого княжича. Он, не он? Витязь! Добрыня спрыгнул с коня, то же проделал раньше других и предводитель московского отряда – бросились двоюродные братья друг другу в богатырские объятия.

– Ванька, Кручина!

– Добрыня!

А Василий, дрожа от волнения, едва выдохнул:

– Как матушка, батюшка как? Братцы? Иван?! – требовательно окликнул он Кручину.

– С матушкой все слава Богу, – ответил богатырь и воевода великого князя. – И с братцами и сестрицами твоими! Какой ты стал, княжич?! Не узнать же!

– Как батюшка? – только после этого вопроса тень пробежала по лицам москвичей. – Что?! Кручина?!

Иван Кручина потупил взор.

– Уставать стал великий князь Дмитрий Иванович.

– Как это уставать?

– Да как, – разве тот руками. – Дышать неровно стал. Прежде о него молодое дерево переломить можно было, крякнет, поведет плечами и дальше пойдет, а теперь уже не так.

– Толком сказать можешь?

А толком было так: хоть и силен был, почти как и прежде, Дмитрий Иванович Донской, но дышал тяжеловато, ходил вразвалку, отдыхал часто; не осталось в нем былой прыти. Нескончаемые раздоры и битвы, дороги войны источили его пыл. Но та страшная сеча на поле Куликовом, когда тьма застила ему глаза, отняла у него многие силы. Бо́льшую половину. А вид сгоревшей Москвы, Тохтамышем сожженной, и то, что он не успел вовремя на помощь, совсем подрезали великого князя. А тут еще и старшего сына, наследника, пришлось в Орду отдать: куда ни кинь – всюду клин.

Но были и другие тяготы и беды, о которых мало что ведал старший сын Дмитрия Донского…

Еще прежде Дмитрий Иванович ругался с православными иерархами. Они смотрели, как на эталон, на греческую церковь, и на то были причины, а сами желали духовной и светской независимости от великого князя. Но Донской считал, будучи государем властным и дальновидным, что в светских, тем более, в политических делах церковь должна подчиняться только великому князю, потому что двух хозяев на одной земле быть не может. И это даже несмотря на то, что, пока сам он был мал, Москвою правил митрополит Алексий. Но Алексий был исключением из правил – сам великий политик, искусный дипломат и сторонник независимости Московского княжества во всех делах. Эту идею – полной независимости и верховенства над другими княжествами – он и внушил юному Дмитрию, и тот хорошо усвоил ее.

В 1382 году Москву постигло непоправимое горе – нашествие Тохтамыша. Москва была разорена и сожжена. Тохтамыш потребовал восемь тысяч рублей серебром. И это после того, как вырезал десятки тысяч русских людей только в Московском княжестве, и еще десятки – молодых мужчин и женщин, парней и девушек – увел в рабство в свои чертовы степи. Обезлюдела северо-восточная Русь, в кладбище превратилась. Денег для выплаты в Орду у Донского не было.

Зато вспышки моровой язвы губили оставшихся тут и там.

Через три года – еще один крах: сорвалась помолвка старшей дочери Софии с Ягайло, променявшим русскую великую княжну на польско-венгерскую принцессу Ядвигу. Расторжение этой помолвки ударило Дмитрия Ивановича не менее, чем сожженная Москва, но оскорбила куда сильнее: его предательски обманули. И сорвали великий план объединения всех русских земель бывшей Киевской Руси. Гореть за это Ягайло в аду, справедливо решил Дмитрий.

Когда его сын Василий бежал из Орды к Петру Мушате, Дмитрий Донской двинул войска на Новгород. Ушкуйники, новгородские речные пираты, совсем распоясались и набегами разорили многие волжские города. Надо было наказать свободолюбивых новгородцев. Дмитрий Иванович собрал войско с двадцати волостей великого княжества и остановил его в пятнадцати верстах от Господина Великого Новгорода. Контрибуцию он потребовал немалую – все те же восемь тысяч рублей серебром.

Новгородцы поняли, что московский князь в лютом гневе пришел к ним и шутить не будет. Заплатили требуемую сумму, которая вскоре и уплыла в Орду. Но хоть Новгород и выплатил дань, расплатился за разбой своих пиратов, сорвиголов-ушкуйников, но силы великому князю эти мешки с серебром никак не вернули.

Через эти раны, душевные и телесные, тонкими струйками уходила из Дмитрия Донского жизнь…

Об этом и поведал Иван Кручина, Добрыни брат, молодому княжичу. Что заставило Василия Дмитриевича еще пуще заторопиться домой.

3

Об этой минуте Василий думал с откровенным страхом и великим счастьем, с тяжелым и одновременно летящим сердцем, с горькой печалью и светлой надеждой, и волновался так сильно, что земля уходила из-под ног. Вот он в сопровождении свиты въехал в пределы московских посадов, где потихоньку желтела листва садов, да синели небесной лазурью купола церквушек с золотыми звездами, затем и в кремлевские сторожевые ворота. Сколько раз в тревожных снах он проезжал под сводами этих ворот, как прежде, мальчишкой, проезжал наяву. И как часто рядом с ним поначалу был его отец. Во снах, как и в жизни. И звонили колокола – встречали их, отца и сына, князя и княжича, мужики ломали шапки, кланялись в пояс бабы и красные девы московские. Но потом сны против воли стали меняться. И если отец по-прежнему оказывался рядом с ним, то он, Василий, не блаженствовал более, но дерзко и зло спрашивал: «Зачем ты отдал меня татарам проклятым? Старшего сына – наследника своего? Зачем отдал нехристям, чтобы я каждую минуту в страхе жил, ждал смерти?!» – «Так надо было, – поначалу терпеливо отвечал Дмитрий Иванович. – Ты своим пленом всю Московскую землю спас, родину свою». Но для юноши этого ответа было недостаточно. Предательство оставалось предательством. Словно стена выросла между ним и отцом. «Лучше бы сразу убил!» – говорил он во сне отцу. А где-то рядом горько плакала его мать – Евдокия Дмитриевна. Прошел год, другой, но сыновний вопрос к отцу был все тот же. И со временем отец все чаще молчал, словно сам знал: не хватит его слов, чтобы утешить сына, и не хватит разумения – объяснить. Но размывалось горе разными событиями, а потом даже счастьем было почти что вымыто, когда появилась любовь. И перестал Василий Дмитриевич возвращаться во снах в родной стольный град, будто и не было его вовсе. Пролетал мимо на коне – бывало. Но не въезжал в него. Слышал только отголоски колоколов церквей московских. А может, это уже звонили в его памяти другие колокола – ордынских православных церквей? Ведь слышал он их из дворца каждый божий день. А когда, после бегства и пролитой крови, и Орда осталась позади, и стал он бродягой, странником, перекати-поле, совсем уже новые надежды забрезжили на горизонте. Мечта о прекрасной деве, полу-литовке, полу-русской, всполошенной птицей забилась в его сердце.

А потом и сама дева явилась – той чудо-птицей. Воистину, краше и не придумаешь. И уже только о ней были все мысли юного княжича. О долгожданной земной любви, способной исцелить все раны сердечные до единой.

И вот теперь все те же ворота. Кованые, чугунные. Открытые для него отцовскими богатырями настежь. Василий запрокинул голову – они проезжали через сторожевую башню, под каменными сводами, где и отзвук копыт звучал иначе, очень знакомо. Он даже пару трещин вспомнил, которые знал с детства…

– На отца не серчай, – словно читая мысли юного товарища, предупредил его Добрыня. – Живым и здоровым добрался, слава Богу, и женихом к тому же. С Божьей помощью все выполнил, что отец велел. Он у тебя великий муж русский, таких на один век несколько и рождается: митрополит всея Руси Алексий, царствие ему небесное; отец духовный наш, инок Сергий Радонежский, дай Бог ему здоровья; и твой отец, первый победитель поганых среди русских князей. Оба вы молодцы: он все продумал, ты все сделал, ничего не упустил. Не серчай на отца, – тяжело и назидательно вздохнул матерый богатырь. – Мудрее станешь.

– Постараюсь, – откликнулся княжич. – Видит Бог, изо всех сил постараюсь.

Но сердце-то колотилось – и колотилось бешено.

Проехали через половину кремля; чуя, а то и слыша, кто пожаловал, народ таращился и кланялся, затем Василий подъезжал и к палатам княжеским. Огромный, раздавшийся пристроями, высокий деревянный терем, устремленный расписными крышами башен и башенок, ввысь. Увидев издали отряд и знакомые лица воинов, вскрикнув десятью голосами: «Добрыня, что ли?!», а потом и выглядев незнакомого молодого светлокудрого воина с лицом встревоженным и растерянным, прислуга опрометью бросилась со двора и широкого крыльца в терем и понеслась по коридорам и светелкам с криками: «Княжич Василий приехал! Матушка Евдокия! Слава Господу, живой вернулся! А какой красавец-то!..»

И вот уже бежала по коридорам и расписным анфиладам Евдокия Дмитриевна, подобрав подол долгополого платья, навстречу любимому сыну, о котором столько слез пролила. Было ей в ту пору всего тридцать четыре года – красивая, жизнелюбивая, сильная женщина, как и вся ее северная суздальская княжья порода, умеющая выживать. Евдокия Дмитриевна исправно рожала своему дорогому мужу-воину княжат и княжон и к своим немногим еще летам была уже матерью восьмерых детей, первый из которых, Данила, умер в младенчестве. А другие, слава Богу, так и бесились вокруг нее. «Бежим! Бежим! – крикнула она младшеньким – Андрею, Насте, Ивану, кого успел зацепить глаз. – Ваш братец вернулся!» Ей следом весело заголосили мамки и няньки: «Василек приехал! Свет наш ясный!» И всей гурьбой покатились они по терему и выкатились во двор.

Спрыгнув с коня, тут уже стоял совсем растерянный Василий. Который и не знал, как ему быть. И первым, кого увидел он в этой толпе, конечно, была мать, о которой он тосковал безутешно. Ведь ничто не могло заменить ни тепла ее рук, ни голоса, ни ее сердца.

И знал Василий Дмитриевич, взрослея, что и она убивается по нему, старшему своему сыну. И как переживает эту разлуку – одному Богу ведомо.

А Евдокия Дмитриевна превратилась в соляной столб.

Младшие-то плохо его помнили, а кто и совсем не помнил. Но для матери в ее глазах он остался одиннадцатилетним юнцом, которого она отдала к злодеям косоглазым, и княгиня совсем не была готова увидеть перед собой взрослого юношу, уже мужчину, стройного светлоокого витязя, свою кровь, свою породу.

– Васенька, ты, что ли? – приложив руки к груди, горячо спросила великая княгиня. – Сынок?!

Половина баб во дворе всплеснула руками и заголосила, а потом и вторая половина, что поглупее были: все признали княжича!

– Я, матушка, – с комом в горле, едва пролепетал ее сын.

Он бросился к ней, она к нему. Схватила его что было силы, прижала к себе. Потом, заплаканная, но счастливая, долго покрывала солеными поцелуями его лицо. Он и сам плакал, но по-мужски – не выдавая при всех своих чувств. Просто текли неудержимые слезы по щекам, рвало грудь, дыхание сбивалось, и все.

– Прости меня, прости, – шептала она ему на ухо.

– За что, матушка? – тем же шепотом откликнулся он.

– Иногда ведь думала, что не увижу тебя более. Никогда не увижу…

– Да я и сам так думал, матушка.

– Бог, Он с нами – поэтому все иначе вышло. Как надо вышло. Да какой же ты стал?! – она отстранилась от него, оглядела сына. – Красавец писаный, глаз не отвести. И знала я, что годы прошли, что женихом ты стал, добрым молодцем, а представить тебя таким никак не могла. Теперь привыкать буду…

– И я буду привыкать, матушка, – счастливо кивнул он. – Долго, видать, буду.

– Ну, что вы? – оглянувшись, окликнула она своих детей, единокровных братьев и сестер Василия, – идите же к братцу своему, в ноги ему поклонитесь и обнимите его.

И все это говорилось под всхлипы и радостные завывания прислуги, разного рода людей княжеских, кто помнил Василия с детства и тоже поджидал очереди поклониться наследнику московского престола, ручку поцеловать, ныне – сыну хозяина, в будущем – хозяину своему. Василия облепили мал мала меньше его братья и сестры, которых еще предстояло заучить по именам. Затем на крыльце появилась краса-княжна Мария, которая была всего на год моложе Василия. Его любимая сестренка. Легкая характером, смешливая. Улыбаясь, держась за перила, спустилась, подошла, нежно обняла брата.

– Ну, ты и красавец стал, – тихонько сказала она на ухо брату.

– И от тебя глаз не отвести, – ответил Василий. – Жениха тебе уже приглядели?

– Все глаза проглядели они. Ищут. Днем по углам, по ночам с факелами. Костры по округе жгут – ищут. А я свою судьбу жду. Стало быть, твою невесту Софьей зовут? Литовку твою? Как нашу старшенькую? Тут о твоей невесте только и говорят. Мол, когда он ее привезет?

– Да уж привезу, не думай. А наша Софья, стало быть, в Рязани?

– Ага, чай с пряниками рязанскими пьет. Я ей завидую – и муж оказался и молод и пригож, и по любви сошлись, и рядом с домом поселилась. Да, матушка?

– Именно так, Машенька, – улыбнулась норовистой дочке Евдокия Дмитриевна. – Именно так.

– За три моря ехать не пришлось, – добавила Мария. – И мне бы так.

– Найдешь свою судьбу, Машенька, будет еще время, – заверил ее Василий.

Затем облепили его мамки и няньки, завыли с пущей силой, но зычно и радостно. Василию пришлось морщиться, но остановить их он был не в силах – от счастья выли, ревели, голосили. Так радостно галки кричат в жаркий день над полем с подсолнухами. С другой стороны, чего осуждать? С ревом людей встречали и с ревом провожали, веками повелось, а стало быть, именно так надо.

– Ну все, все, – сказала великая княгиня, отгоняя от старшего сына мамок и нянек, для каждой из которых у него нашлось свое доброе слово. – Не для того он домой вернулся, чтобы вы замяли его до смерти. И других моих детей затопчите. Расходитесь, говорю! – строго прикрикнула она.

– А батюшка здоров? – освободившись от счастливых прилипал, наконец спросил Василий.

– Уже сказали?

– Сказали…

– Недужится ему последнее время, – вздохнула Евдокия Дмитриевна. – После московского пожарища, ада, в который мы угодили, да ты все сам видел, и плена твоего совсем изменился он. А тут еще Новгород с гордыней своей, ушкуйники проклятущие. Все одно к одному. – Евдокия взяла сына за руку: – Идем уже к нему, чего ждать?

– Да вот он сам, – глядя через плечо матери, с трепетом сказал Василий. – Батюшка мой родной… Точно, изменился, да еще как…

Они смотрели друг на друга – отец и сын: великий князь – в просторной подпоясанной кушаком рубахе, с крыльца, и юный княжич – с дворового пятачка, оставленного для него свободным родными и приближенными.

Светлой новостью стала для Донского весть, что сын его благополучно утек из Орды и прячется в Молдавии у господаря Петра Мушаты. Все, как они и придумали с Афанасием Даниловичем Кречетом. И вот, старший сын Василий вернулся домой. После пяти лет скитаний. И смотрел на него, отца своего, и с любовью, и с болью, и с обидой, которую хоть и желал скрыть, но до конца не мог.

Дмитрий Иванович сошел с крыльца. Все расступились, понимая важность и торжественность момента, судьбоносность его. Отступила даже Евдокия Дмитриевна, перехватив двух малых княжичей обеими руками. А кроху княжну перехватила и отошла, уступая батюшке место, красавица Мария. Даже с матерью переглянулась, и та кивнула ей, мол: свершилось! Сколько же он, великий князь, ждал этой встречи!

Дмитрий Ивановичи сильно пополнел за эти годы, отяжелел буквально, лицо его чересчур румянилось, но было это не от торжественности момента и не от избытка здоровья. Василий сразу разглядел незнакомую ему хворь, о которой уже сетовали многие.

Стоял княжич как вкопанный, смотрел на отца и не двигался с места. Великий князь сам подошел к нему, распростер объятия, а слезы уже катились по его зардевшемуся лицу. А потом прихватил сына в медвежьи объятия, да так сдавил, что у того косточки захрустели.

– Батюшка, батюшка! – засмеялся счастливый Василий, тоже плача. – Поломаешь ведь, медведь!

– Господи, сколько я ждал этого дня и часа, – тихо, на ухо сыну проговорил Дмитрий Донской. – Каждый день за тебя Бога молил. И услышал меня Господь – вернул тебя! Из самого ада вытащил. Вернул сына моего дорогого…