…Вот когда сердце у Василия пронзительно дрогнуло. Вот когда дыхание-то перехватило. Он даже кулаки от волнения под столом изо всей силы сжал. Сейчас, сейчас!..
И они вошли в залу – отец и дочь. Князь вел ее так торжественно, держа в правой руке ее левую, как ведет любой отец свою дочку под венец. А дочь его плыла в небесно-лазоревом платье, заметно приталенном, с золотым пояском на бедрах, в белоснежном покрывале на золотисто-русых волосах, и золотой обруч, похожий и на венец и корону, венчал ее лоб. А хитрая прозрачная вуаль, идущая снизу, и закрывала ее полуобнаженные плечи и шею и открывала одновременно, отчего княжна выглядела еще более обольстительно. Шея у принцессы была лебединой, плечи ровны и белы. Но лицо, очерченное со всех сторон легкими материалами, так взволновало княжича Василия, что сердце его глухим набатом пошло по всей молодецкой груди. Вот-вот, и выпрыгнет. Не соврала молва, ни словом не соврала – увидел он ангела с ясными синими глазами и пухлым розовым девичьим ртом, и ангел этот шел прямо к нему. Румянец пылал на ее щеках, и чем ближе она подходила к Василию, тем сильнее горело ее лицо, но он, юноша, и сам уже вспыхнул, загорелся всем естеством.
– Встань, княжич, – назидательно подсказал ему Киприан.
А то Василий так и хлопал бы глазами. Чувствуя, как бешено кипит его лицо, Василий подскочил со своего кресла, чуть не опрокинув то назад. Все дело в том, что София смотрела на него точно так же, как и он на нее. Жадно изучала каждую черточку в его лице, линию губ, носа, ясные синие глаза. У них и цвет глаз был одинаковый, и упрямо вздернутые подбородки. Только Василий не услышал слов Витовта, да и не мог услышать, а тот еще на подходе сказал: «Ну вот, доченька, и нашел я тебе братика-красавца, как ты хотела». – «Это и есть жених мой?» – с трепетом спросила она, оглядывая статную фигуру московского красавчика. «Он самый. Хорош?» – «Всем хорош, батюшка!» – ответила дочка. «Ну и слава Богу», – прошептал Витовт, подводя единственное Богом данное дитя к юноше.
– Познакомься, княжич, моя дочь – София Витовтовна, – представил он ее московиту. – Познакомься, Софьюшка, это наследник великого Московского княжества – Василий Дмитриевич. Прошу вас любить друг друга и жаловать.
Василий, хоть и необученный европейскому этикету, выросший дикарем, но перехватил протянутую ему руку юной девы, как подсказала ее матушка Анна, склонился и приложил к ее пальцам пылающие губы. И только потом посмотрел в небесно-голубые глаза девы, будто светившиеся изнутри.
– Бесконечно рад, София Витовтовна, нашему знакомству.
– И я рада, Василий Дмитриевич, – уже и лицом, и душой и сердцем, ничего не скрывая, просияла она. – Очень рада.
Княгиня Анна, не скрывая любопытства, поглядывала на молодых. Она даже не сомневалась: споются голуби! Слуги отодвинули перед юной княжной кресло и она села рядом с тем, кого так легко отец выбрал ей в женихи. Затем те же слуги отодвинули и кресло-трон хозяина. Но великий князь Витовт не спешил занять свое место рядом с женой. Он поднял наполненный виночерпиями серебряный кубок.
– Предлагаю первый тост за наших гостей и московского княжича Василия Дмитриевича! – громко сказал он.
И все гости шумно встали и подняли свои кубки. Никто более не сомневался, отчего так помпезно и символично был устроен этот прием, почему их София оказалась в таком непривычно открытом, но следовавшем законам той моды, платье, а ведь прежде отец не позволял ей так одеваться, и почему голову княжны венчал белый платок с золотым обручем – символ девственности и чистоты. Все было наполнено символами в этой встрече двух таких юных и таких важных персон центральноевропейской политики.
Выпив кубки до дна, все заняли свои места и охотно принялись за трапезу. От гостеприимного хозяина Брест-Литовского, великого князя Витовта, во все стороны волнами шла бычья сила. Его отец Кейстут был таким же, на языческих пирах гнул в пудовых кулаках подковы, на спор хватал взрослого бычка за рога и валил того на землю; Витовт пошел в него один в один – и лицом, и статью, и звериной силой, и полководческими талантами. А рядом с Василием, розовая лицом, опустив ресницы, держала в белых ручках нож и вилку чудо-девушка София, в которую он влюбился с первого взгляда.
Впрочем, чего греха таить, как и она в него. И Василий сердцем чувствовал это. Потому что и лицом пылала, и глаза ее синие светились особым светом, которого у нее прежде и не видели, и улыбка не сходила с алых девичьих губ.
Да, эту встречу разыграли как по нотам, им позволили влюбиться друг в друга. Ведь что нужно юным? Любви и только любви. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Всякий миг! Кому принадлежит эта удивительная страна, полная трепетных чувств, таких естественных желаний? Молодым сердцам. Вот их и подтолкнули друг к другу, как двух голодных слепых котят.
Даже рядом усадили, чтобы привыкали быть вместе.
Но прежде чем это случилось, был разговор двух людей, от которых и зависела судьба молодых, – еще один судьбоносной разговор, на этот раз Витовта и Киприана. Пока княжич, плескаясь в медном корыте, рисовал в воображении образ будущей невесты, думал-гадал, как поймать Жар-птицу за хвост, и грезил будущей любовью, строгий священник держал перед хитрым литовским князем речь.
– Знаю, что ты, великий князь, три раза поменял веру христианскую, – Киприан произнес это строго, но без осуждения.
В 1382 году, вступив в борьбу с кузеном Ягайло, убийцей своих отца и матери, Витовт ушел из языческой веры предков в христианство – он крестился по католическому обряду под именем Виганд. Так он сделал вынужденный комплимент ненавистным крестоносцам, которые неожиданно встали на его сторону. В 1384 году Витовт замирился с Ягайло и перекрестился по православному обряду под именем Александр. Это было время, когда Литва и Москва стремительно сближались – Ягайло пророчили в невесты дочку Дмитрия Донского. Мать литовских князей Ульяна Тверская, русская великая княжна, истая православная, почти убедила и сына Ягайло со временем стать православным, каким уже стал его родной брат Скиргайло. Но Ягайло, втайне ненавидевший Русь, к величайшей для себя радости, в 1385 году изменил Москве – стал польским королем Владиславом Вторым Ягелло и принял католичество. Чтобы получить от него большие земли и вернуть себе великокняжеское положение, в 1386 году Витовт вновь перекрестился в католичество, на этот раз тоже под именем Александр. И получил Брест-Литовский. Все это не мешало Витовту, памятуя о том, что он сын знаменитой жрицы Бируты, посещать ночами языческие капища. Так о нем судачили за спиной, и князь не спешил наказывать сплетников.
– Обстоятельства сильнее нас, отец, – наливая в свой кубок вина, цинично заметил Витовт. – Так еще древние ромеи говаривали. Думаю, о том ведаешь. Ты же – книжник.
– Ведаю. И не осуждаю тебя. Не от хорошей жизни и не по злому сердцу ты поступал так. Бросало тебя как судно в смертельный шторм от одной скалы к другой. Как выжил, одному Богу ведомо.
– Воистину так, святой отец, – кивнул Витовт, отпивая вина.
Они говорили в самых дальних княжеских покоях, к которым еще нужно было пройти через анфиладу арок и череду дверей, у каждой из которых стояла надежная охрана.
– Знаю, великий князь, и другое, что хуже смерти ты ненавидишь своего двоюродного брата Ягайло, ставшего польским королем и отнявшего у тебя твой родовой удел – Троки.
– И это так, – кивнул Витовт. – В Троках сидит Скиргайло, с которым я обязался вместе отбивать нападения тевтонцев, дважды помогавших мне. Терплю, отче, скрепив сердце и скрипя зубами. Эту муку для меня Ягайло придумал – он любит пытать врагов. А я для него враг такой же, как и он для меня. Но я ему нужен – мой славный меч нужен ему. А второго такого меча во всей Литве нет. Так что терплю, отче.
– Терпи, великий князь, – ободрил его Киприан. – Бог терпел и нам велел. В терпении человек закаляется, как сталь в горниле.
– То-то я смотрю, что стал похож на клинок из дамасской стали! – коротко рассмеялся Витовт. – Десять литовских мечей об меня поломать можно!
Великий князь Литвы прекрасно понимал, что он может быть откровенным с митрополитом Киприаном, православным священником высокого сана, ведь и тот ненавидел Ягелло и всю его папскую армию, которую новоиспеченный польский король приволок за собой на литовскую землю крестить и перекрещивать его земляков.
– У меня святая задача, и она дает мне силы – не позволить православным Литвы уйти в ересь и раскол, – продолжал Киприан, – не дать стать католиками; а тем, кого пока не коснулось слово Иисуса Христа, – твоим сородичам, язычникам-литвинам, – принести спасение, Царствие Небесное. Одним словом, провалить предательскую «Кревскую унию», а если повезет, и создать коалицию государств против Польши. – Витовт слушал его с улыбкой на устах, хитро прищурив глаза. Его не обижала хула православного священника на католиков, в глубине души вера Христова для Витовта оставалась лишь частью той или иной политической сделки. Он бы и еще трижды поменял конфессии, если бы на то была большая нужда. Как и большинство литовцев, Витовт половиной сердца, а может быть, и большей его частью оставался верен своим родовым богам. – А твоя задача – стать вновь великим князем Литовским, – провещевал Киприан, – и не на словах, а на деле, каким был твой достославный отец, а со временем, может быть, не только вернуть свои родные Троки, но и стать хозяином всей Литвы.
Глаза Витовта уже горели огнем больших надежд – сумел Киприан подобраться к нему и его самым сокровенным желаниям.
– Твоими бы устами мед пить, отче.
– По тому, как ты нас встретил, как встретил московского княжича Василия, я сразу понял, что у тебя на уме – познакомить удалого юношу и прекрасную дочку твою Софию. И годами они подходят друг другу, и знатным родом, и обоим пора уже под венец. А вдруг окажутся по нраву друг другу? Вдруг сердца вспыхнут? За Василием – грозный отец стоит, и хоть и потрепали Москву и многие земли русские Тохтамышевы татары пять лет назад, но Дмитрий Иванович вновь силу набрал. Такой союзник тебе как раз и нужен против Ягелло.
– Мне и говорить ничего не надо, а, святой отец? – со всей искренностью теперь уже щедро рассмеялся Витовт. – Ты все уже сказал за меня! Только внимать словам мудреца остается.
– Рад слышать это. Стало быть, мы смотрим в одну сторону.
– Да я бы даже сказал так: зрим в один корень, отче.
– А что, если я скажу, что и Дмитрий Иванович тоже дал добро на это знакомство – Василия и Софии? Знакомство с далеко идущими планами?
Витовт даже кубок отставил.
– Точно дал? – нахмурился литовец.
– Богом клянусь. Тут самое время дать такую клятву.
Литовский князь воодушевленно сжал огромный кулак:
– Выходит, самую главную новость на закуску мне решил оставить, отче?
– Решил, великий князь.
– И как это было? Расскажи.
– Мы посылали в Москву гонцов. Они и привезли от него эту весть, пока мы гостили в Молдавии у Петра Мушаты.
– Стало быть, дело теперь только за молодыми?
– Стало быть, так. Имея на востоке такого свекра, как Дмитрий Донской, ты бы смог, великий князь, иначе разговаривать со своим кузеном, клятвопреступником, что касается веры, и убийцей твоих родителей.
– Еще как иначе, – наполняя вином кубок, кивнул Витовт. – С тевтонцами я рассорился насмерть – они жаждут расправы надо мной. А Ягайло я нужен только для обороны от рыцарей нашей Литвы, потому что лучше меня на этой земле вождя пока что нет, а так бы он давным-давно подослал ко мне отравителей. И Дмитрий Иванович был бы очень кстати как союзник. Тем более, что католическая Польша будет вечно ненавидеть православную Москву, и вотчина Донского будет отвечать ей тем же. Эх, а каков мог быть союз!
– Но есть все то же условие: Литва и все ее земли, ранее бывшие землями великой Киевской Руси, должны быть православными.
– Это мы устроим, – легко махнул рукой Витовт. – Когда надо будет, скажу слово, и все пойдут в ту церковь, которую я назову.
Киприан улыбнулся:
– Звучит отрадно. Стало быть, дело и впрямь только за молодыми. За столом рядом их посади, чтобы локтями терлись – привыкали друг к другу. Так они и пошептаться смогут, не боясь, что их услышат.
Глаза Витовта азартно блеснули:
– Верно говоришь!
– Дай-то Бог, и договорятся о чем-нибудь, – продолжал митрополит. – О конной прогулке по твоим лесам? Любит княжна конные прогулки верхом?
– Еще как любит! Жить без них не может. Наездница хоть куда.
– Вот, видишь. А сопровождать их будут Дмитрий-воин, друг Василия, и Амира-воительница, муж и жена. Вместе с ним из Орды бежали. Сам их венчал в Молдавии. Лучший пример для другой юной пары. На них поглядят Василий и Софья, и рука к руке потянется, и уста к устам.
Витовт так и светился новой идеей, вдохновившей сердце прозорливого политика, бесстрашного воина и смелого авантюриста.
– Хорошо придумано!
– Бог даст, все будут счастливы – и государства наши, Русь и Литва, и церковь православная, и юные сердца. Ведь от этих двух молодых людей целые народы зависеть будут. А мы пока погостим у тебя, домой торопиться не станем.
– Да будет так, – широко улыбнулся Витовт, показав отменные крепкие зубы. – Да будет так, отче!
И вот теперь, сидя за пиршественным столом, Василий, уже искушенный для своих годов любовник, шептал юной княжне:
– Говорили мне о вас, и не раз говорили, Софья Витовтовна, что вы прекрасны, но вы в тысячу раз лучше, чем я смел себе представить.
Шептал, потому что по другую руку от него сидел митрополит Киприан. Да еще сказал так: «Говори с красавицей о чем сердцу захочется, на меня не косись, я всей душой с вами, и благословляю заранее». Стало быть, секретничать не только не воспрещалось, а напротив – поощрялось. Что и придавало уверенности им обоим.
– Спасибо, Василий Дмитриевич, – отвечала она.
И краснела она, и улыбалась, и светились ее глаза.
– А вы охоту любите, Софья Витовтовна?
– Очень люблю! – обернулась она к нему. И вновь, зардевшись еще сильнее, потупила взор. – Я даже из лука стрелять умею – учили меня воины отца моего. Не слишком хорошо, но умею.
– А я в Орде так научился стрелять, как никто другой и не сможет, – хвастливо заметил Василий. Потом задумался. – Только наша Амира, дочь мурзы, меня обойдет.
– Это жена вашего друга?
– Она самая.
– А как вы с ней познакомились? Как из Орды сумели увезти, да еще от батюшки от ее, от татарина?
Вопрос личной свободы очень интересовал венценосную девушку. Василий вспоминал их знакомство и подбирал слова.
– Что такое, Василий Дмитриевич?
– Это было не совсем обычное знакомство, София Витовтовна. О таком даже говорить неловко…
Глаза княжны вспыхнули любопытством:
– Расскажите!
– Мы ее увидели в степи, когда она голышом в озере купалась.
Софья рассмеялась, даже ладонью рот прикрыла.
– А-я-яй, как нехорошо подглядывать за девушкой!
– Да мы же не нарочно. Случайно на нее выехали. За кустами спрятались. А она услышала нас и бросилась за луком. Тетиву со стрелой натянула, на наш куст направила и говорит: выходите, иначе убью. Мы и вышли.
– И она все голышом была?
– Ну да.
Смешливая княжна Софья даже глаза прикрыла:
– Ой, как неловко!
– Тут Митька в нее и влюбился.
– А вы не влюбились?
– Я должен был свою принцессу встретить, – хитро ответил он. – А потом вместе и бежали. За нами послали большой отряд, перебили бы нас, если бы не Амира. Ночь была. Они с Митькой со стороны поля в один миг половину татар положили стрелами.
– Да ну?!
– Да, ей это запросто. В Молдавии Амира христианкой стала, там они в церкви с Митькой и венчались.
– Красиво, – мечтательно вздохнула Софья. – Очень красиво! И так куртуазно, – добавила она. – Как в романах!
«А я вот ничего не читал, кроме Библии и молитвенника, – думал Василий. – Не пришлось пока…»
А вслух сказал:
– Теперь жить друг без друга не могут – родные души.
– Значит, Господь к ним милостив.
– Воистину так. А какую охоту вы предпочитаете, Софья Витовтовна?
– На оленя. Хотя мне всегда жалко в оленя стрелять. У них глаза такие красивые. И умные. Будто оленю все тайны леса ведомы.
– Поэтому я медведей и кабанов предпочитаю, – заявил Василий.
– А не страшно?
– Всем людям страшно, так наш Добрыня говорит, сила человека в том, чтобы перебороть страх.
– Мудро говорит, – она вдруг встрепенулась: – А вы танцевать любите, Василий Дмитриевич? – бойко спросила литовская княжна.
– Танцевать? – удивился он.
– Ну да: рыцарские танцы? – подсказала Софья. – Мне батюшка даже учителя танцев из Польши нанимал. Меня разным танцам учили. Медленные: павану танцевать учили, куранту, аллемандру. И быстрые: вольт и гильярду, бранль.
– Танцы… – отчасти растерянно пробормотал он.
И вдруг Василий понял, что как раз танцевать он и не умел. И книжки куртуазные не читал, и танцевать не умел. И где бы ему научиться было? По скоморошьи он умел, еще в детстве его натаскали отцовские затейники, и вприсядку, и кувырком, но другие? Потом его в Орду отдали – там не до танцев было. Там свои танцовщицы были – все голыми бедрами круги выписывали. И у Петра Мушаты, в его медвежьем углу, тоже не до плясок куртуазных оказалось: там на медведя ходили, да на волка, да на кабана и оленя. Кружились молдаванки господаря во время пиров, из простых девок, кружились да глазами стреляли, загляденье просто, но то деревенские танцы были. На потеху господам, таким, как он, московский княжич.
– Почему вы замолчали, Василий Дмитриевич? Я что-то не то сказала? Обидела вас?
– Нет, что вы, – покачал он головой, – тут другое… Софья Витовтовна…
– Да?
– Меня в одиннадцать лет, мальчишкой, в Орду отдали заложником, чтобы проклятый Тохтамыш еще раз на Русь не пошел, там я научился многим военным наукам, и верховой езде в том числе; потом я беглецом стал. Негде мне было учиться танцам и романы читать.
Понимая его неловкость и свою настырность, Софья непроизвольно положила руку на его сильную кисть, привычную к мечу и луку.
– Я вас научу танцам, Василий Дмитриевич. А книги вам сама прочитаю. Если захотите, конечно.
– Очень захочу, – кивнул он.
– Хорошо, – Софья набралась смелости и сжала его пальцы. – Очень хорошо.
– Давайте так, Софья Витовтовна, уж поскольку ваш батюшка совсем не против нашего общения. Днем мы охотимся, а вечером вы учите меня танцам. И романы мне читаете. Завтра и начнем. Идет?
Глаза ее лукаво блеснули:
– Еще как идет, Василий Дмитриевич.
Многие, кто сидел близко, отметили, что между московским княжичем и литовской княжной идет очень оживленный и теплый диалог. Что оба молодых человека то и дело шепчутся и улыбаются друг другу, даже руками успели коснуться, и что самое главное – у обоих так притягательно и жадно горят глаза.
А что еще нужно для первой встречи?
Наконец, в разгар пира, Витовт потянулся к своему юному гостю, заодно он решил привлечь и внимание дочери.
– А не отправиться ли вам завтра на охоту, молодые люди? – громко, перекрикивая лютни, барабаны и флейты, спросил он. – Или просто на конную прогулку?
Василий Московский с ответом ждать не заставил:
– А мы уже обо всем договорились, Витовт Кейстутович, завтра в обед мы с Софьей Витовтовной едем на куропаток охотиться.
– Неплохо, – пробормотал тот. – Софьюшка, значит, будете с княжичем куропаток бить?
Софья кивнула:
– Будем, батюшка. А если повезет, то и на оленя пойдем. Василий Дмитриевич такое про охоту рассказал, что теперь я просто обязана своими глазами увидать, каков он в деле.
Витовта, разогретого вином, позабавила эта новость – все складывалось так, будто на небесах все уже решили и за родителей, и за молодых, и за оба государства.
– Слышишь, матушка? – обратился он к жене. – Они завтра на охоту едут? За куропатками!
Великая княгиня Анна с улыбкой пожала плечами:
– А я другого и не ожидала, батюшка мой.
Софья поторопилась и другую новость сообщить родителям:
– А еще Василий Дмитриевич пообещал научить меня стрелять по-ордынски. Разве я могла отказаться?
– Никак не могла, – покачал головой Витовт и взглянул на митрополита Киприана. – Святой отец! Они уже без нас договорились завтра на охоту за оленем отправиться, веришь?
– Отчего не поверить, великий князь? – едва пригубливая вино из кубка, умиротворенно кивнул митрополит. – Еще как верю.
– И твой Василий пообещал мою Софью по-татарски стрелять научить, а?
– О-о, тут они и одним днем не обойдутся, – со знанием дела заметил митрополит Киприан. – И неделей тоже, а то и месяцем.
– Верно, татарская стрельба большого мастерства требует! – подыграл Витовт.
В разгар пира митрополит Киприан оказался у открытого стрельчатого окна, растворенного в ночь, рядом с великой княгиней Анной.
– Кто теперь скажет, дочь моя, что нет в этом проведения Господня?
– Никто, святой отец, – согласилась хозяйка Бреста.
– Но не только за молодых я ратую – обо всем православном мире забочусь, – признался митрополит. – Оградить от скверны его хочу, и от проклятого Ягелло. А за Василия и вашу красу Софьюшку я все эти дни молиться буду, – улыбка пророчествующего мудреца пробежала по его губам: – Но уже чую, – горячо прошептал он, – сладится у них!
Весь следующий день Василий и Софья носились по зеленым окрестностям Брест-Литовска. Все радовало их – жаркий августовский день, пение тысяч птиц вокруг, когда юные всадники вели коней рысью через лесочки и березовые рощицы, когда переходили в галоп и пролетали поля и луга, а рядом то и дело отражали солнце озера и тонкие речки, что впадали в Буг или в Мухавец; когда молодые люди теряли время под синим русско-литовским небом, и оно, с редкими облачками, размеренными и ленивыми, объединяло молодых людей, щедро наполняло счастьем, возносило души в пределы горнего мира. Кто сказал, что не бывает рая на земле? Бывает! Когда два юных сердца бьются в такт, а жизнь кажется вечным подарком Создателя.
Под Василием ярился тонконогий белый жеребец Витязь, тренированный для быстрого и долгого бега, княжич сам его выбрал, под княжной Софьей – рыжая в белых яблоках, изящная, но сильная Жемина, ее давняя любимица.
Вчера пир и знакомство, нынче – конная прогулка. Как и сговорились за столом. Софья, как и все юные аристократки, оказалась отличной наездницей. У нее и лук был за спиной, и кинжал у широкого кожаного пояса. Одета она была в европейский изумрудный кафтан и шоссы, заправленные в сафьяновые, расшитые серебром, высокие сапоги. Увидев ее в мужском костюме, Василий так и оторопел.
– Как я вам, Василий Дмитриевич? – видя его замешательство, спросила она.
– Красота во плоти, – не задумываясь, ответил он. – Богом клянусь.
Софья зарделась еще сильнее.
– Это мне из Кракова костюм прислали, – похвалилась княжна. – А его срисовали с костюма герцога Бургундского. Вы же знаете, что Бургундия нынче задает тон всей европейской моде?
Нет, этого Василий Дмитриевич не знал и даже о том не задумывался. И стыдно признаться, о такой стране, как Бургундия, он и не слышал. Но как этот костюм подчеркивал ее природную девичью стать! На русой голове юной девы был широкий малиновый берет, расшитый золотом и каменьями, заломленный на один бок, да так сильно, что касался ее левого плеча. Одним словом, глаз не отвести. Только так ли одеваются на охоту? Или в таких вот нарядах прекрасные дамы хотят ослепить и без того уже ослепленного, раненного их красотой желанного кавалера? Вернее всего – второе.
Удалялись они от замка только на юго-восток, чтобы не было опасности попасться тевтонцам. Вдруг те надумают совершить внезапный набег? Как они это делали сотни раз за долгую историю немецко-литовских раздоров. Витовт сам проложил молодым людям маршрут для их первого путешествия вдвоем и долго наставлял Августаса Богдановича, как следовать за юным княжичем и княжной, и на каком расстоянии, чтобы и не мешать, и помочь, если что, защитить.
– Нравиться вам тут, Василий Дмитриевич? – кивнув вперед, спросила Софья.
– Очень нравится, Софья Витовтовна, – воодушевленно ответил Василий. – Все вокруг как дома, на Руси: и поля, и леса, и речки с озерами. Очень мне нравится ваш край и ваш дом!
– Только не мой это дом, – ответила с сожалением Софья. – Мой дом в Троках – он на севере отсюда, – она даже рукой махнула в том направлении: – Во-он там. В Трокайском замке нянчили меня в люльке няньки мои, по его лесам бегала я за ягодой и цветами под приглядом батюшкиных слуг. Счастливое у меня было детство, Василий Дмитриевич, пока не началась война. Батюшку моего лишил родного дома брат его двоюродный – Ягайло, который нынче король Польши, и зовут его Владислав Второй Ягелло.
– Тот, который убил ваших дедушку и бабашку, Софья Витовтовна?
– Он самый, – кивнула она. – Будь он проклят.
Василию уже рассказали, в какой котел политических противоречий и кровных распрей он залетел ненароком. Но и Русь Московская была таким же бурлящии котлом, и Орда без границ и края, и Литва со всеми ее обширными землями. Не привыкать! Всё искупали веселые синие глаза княжны Софьи, улыбка на ее алых губах, румянец на юных щечках. Часами любуйся – не надоест!
– Почему вы улыбаетесь? – спросила она.
– На вас любуюсь.
– Ясно, – как же ей приятно было это слышать! Но прошлое никак не отпускало. – Ягайло наши Троки отдал своему родному брату – Скиргайло, тот сейчас там и правит. Но батюшка мой, знаю это, все сделает, чтобы вернуть родовое княжество себе, – уверенно сказала она. – Но мне и тут хорошо, – пока кони их шли рысью вдоль густого соснового бора, Софья оглянула округу. – Все как дома. И все лучше, чем у рыцарей проклятущих в их замках прятаться. Плохо быть изгнанником – живешь с камнем на сердце. Просыпаешься, вспоминаешь, где ты, и плачешь.
– Это мне знакомо, – кивнул Василий. – Чужбина. А сколько лет вам тогда было, Софья Витовтовна? – спросил он. – Когда вас с родной земли свели?
– Сейчас мне шестнадцать. Тогда было одиннадцать. Стало быть, пять лет назад это было.
– Подумать только, а я в одиннадцать лет Москву увидел сожженную татарами, тысячи тел – мужчин и женщин, стариков, молодых людей и детей малых, грудных совсем. Никого татарва не пожалела. Тоже пять лет назад. Смертной косой Тохтамыш прошелся по нашей вотчине. А еще полгода спустя меня в Орду отвезли и бросили там погибать. Плохо мне было. Очень плохо. Если бы не Добрыня и Митька, не сдюжил бы я того плена.
Но светлая грусть пролетела все-таки по лицу княжича – это был трепетный отзвук, воспоминание о другой женщине, о Насиме, любимой им, любившей его и не пожалевшей ради него своей жизни.
– В один год? – спросила девушка. – Как похожи наши судьбы, правда?
– Очень похожи, – согласился он.
Но это была правда – и походили они друг на друга, хотя одной крови в них было немного. Красивые открытые лица, ясные глаза и улыбки. И судьбой тоже походили они, хотя прожили на белом свете всего ничего…
– Дайте мне вашу руку, – попросила Софья.
На скаку, он протянул ей руку:
– Вот она.
Софья перехватила ее, сжала его пальцы.
– Спасибо вам, Василий Дмитриевич.
– За что?
– За все, – очень искренне ответила Софья. – За то, что Бог послал вас с друзьями и слугами к нам в гости. За то, что вы такой славный.
– И вам спасибо, Софья Витовтовна. За то, что вы красавица такая, и умница, и наездница хоть куда. И за то, что мне с вами очень хорошо. Будто мы знакомы были всю жизнь!
– От ваших слов у меня дыхание перехватило, – честно призналась она.
– Так я правду говорю.
– Оттого и перехватило, Василий Дмитриевич. У меня ведь такое же чувство.
Василий оглянулся. На расстоянии за ним и Софьей следовали Митька и Амира, и уже далее за их спинами – небольшой отряд из отборных людей великого князя литовского под предводительством Августаса Богдановича и его сына Радвилы. Литовцы, отец и сын, уже были знакомы с московским княжичем, и не имело смысла искать других телохранителей и провожатых. Вот они-то и тревожили Софью – она тоже несколько раз оглядывалась на них.
– Следят? – не оглядываясь на этот раз, спросила Софья.
– Еще как следят. Прямо ястребы!
– Да уж, хвостом привязались, – девушка вздернула упрямый подбородок. – Вот сейчас поверну коня и обрушусь на Богдановича. Все ему выскажу!
– Он волю вашего батюшки исполняет, я уверен в этом.
Софья вздохнула.
– Воистину так.
«Да, права она, тут и за руки толком не подержишься, – думал Василий. А так бы хотелось! Без пригляда. Без вислоусого и строгого лицом Августаса Богдановича и его небольшой рати за спиной».
Так день за днем они катались целую неделю. Даже Митька и Амира и те уже стали надоедать Василию своей неотступностью. Какие тут тевтонские рыцари? Какие тут поляки? Хотя и поляки теперь были союзниками. Никого, кроме пахарей, ломавших перед ними шапки, и жниц, с любопытством разглядывающих господ из замка с Берестяного острова.
У красивых озер, у тонких мостков Василий уже не раз подхватывал Софью из седла, она трогательно упиралась ему руками в плечи и прыгала на землю. Она и сама могла бы легко выпрыгнуть из седла, но этикет повелевал: помоги даме! И Василий помогал. А так хотелось приобнять деву, когда она легким перышком оказывалась в его руках. Когда он ловил ее чистое дыхание на своих губах. Ароматной ягодой и молоком пахло от нее. Вот бы впиться в эти губы своими губами, мечтал он. Поначалу нежно, а потом сильнее, яростнее. Так хотелось влюбить ее в себя, всю, без остатка. Потому что сам он уже надышаться не мог на нее.
Ах, юность! Чтобы вспыхнуло сердце, хватает одной малой искры. А пламя до небес будет!..
– Поедем быстрее? – как-то раз с азартом предложила Софья. – Оторвемся от наших надзирателей?
Совсем не тихоня была литовская княжна – горячо пылало в груди девичье сердце. Да и было от кого взяться этому огню – отец и дед – Витовт и Кейстут – бойцы от природы, повелители целого народа, прадед и прапрадед – Гедимин и Витень – тоже. Бабка – Бирута – мудрая языческая жрица, первая из первых в своем ремесле. Мать, Анна, из смоленских великих князей Рюриковичей, жизнью рискуя, хитростью мужа спасла из застенков. Так с чего бы ей, Софье, тихоней быть?
– Поедем! – подхватил он.
И оба пришпорили коней. Белый Витязь, словно только и ждавший такой команды, ветром рванул вперед, но и Жемина, тонконогая красотка в яблоках, не отставала от него.
И ведь оторвались – никого не оставили за спиной!
У очередного горбатого мосточка через речушку, глядя на поспевающую за ними охрану, Софья сказала:
– Я сегодня с отцом поговорю.
– О чем?
– А вот завтра и узнаете, Василий Дмитриевич, – хитро прищурив глаза, ответила она. – Прежде скажу – так не сбудется.
– Я ждать умею, – заинтригованный, кивнул княжич Василий. – Научился, Софья Витовтовна.
Вечером того же дня Софья вошла в покои к отцу и матери, сказала напрямую:
– Они нам вздохнуть свободно не дают.
Витовт переглянулся с женой.
– Кто тебе дышать мешает, доченька? – спросил Витовт.
– Августас Богданович со своей стаей коршунов. Искололи нам спины взглядами, батюшка. Радвила особенно. Мы быстрее, они быстрее. Мы встанем, они встанут. Василий Дмитриевич как на иголках, и я как на иголках. Сил уже никаких нет.
– Молодец, – кивнула на дочь Анна. – Берет судьбу в свои руки. Шестнадцать лет девочке, а мудрости не занимать.
– Спасибо, матушка, – Софья сделала короткий реверанс. – Если за мной такой пригляд будет, мы только о погоде и сможем говорить. Мы уже все облака пересчитали. А погода и без того хорошая, кстати. Как раз для прогулок – и под солнышком, и под луной. Мы хотим о другом говорить… Василий Дмитриевич хочет, я уверена в этом…
И вновь муж и жена, великий князь и великая княжна, переглянулись. Желание их дочери, княжны, и желание юного московского гостя полностью совпадало с планами дальновидного политика-отца. Двух политиков-отцов, если на то пошло, и еще одного отца святого.
– Я завтра же с ним поговорю, с Августасом, – уточнил Витовт. – Будь покойна, дочка.
– Когда поговорите, батюшка, тогда и буду спокойна.
…В этот вечер она играла на лютне для своего гостя, ей подыгрывали два музыканта, фрейлины смеялись, разглядывая статного красавца из Московии, служанки разносили сладости и вино. Потом Софья учила Василия Дмитриевича модным танцам, он все схватывал на лету, потому что ловким был и от природы, и от ордынской неспокойной жизни, и от вечного бегства, затем вновь брала струнный инструмент и вновь играла и таинственно улыбалась…
В обед, перед прогулкой, Витовт перехватил отряд охраны и сам строго наказал Богдановичу:
– На пятки молодым не наступайте, ясно?
– Там мы охранять их должны, – попытался возразить пожилой Августас. – И честь великой княжны, дочери твоей, должны охранять.
– Вот и охраняйте, да издалека. Чтобы спины им взглядами не кололи – дырки оставите. Что еще не ясно? Пусть подольше одни побудут. Только на пользу пойдет.
– И что оттого за польза будет? – спросил вислоусый Августас Богданович.
Витовт усмехнулся:
– А сам догадаться не можешь? Ты старше меня на двадцать лет.
Августас хмурился. Вся эта история с московским гостем ему изначально казалась подозрительной. Отправить бы юнца к Дмитрию Ивановичу, а ему тут пиры закатывают. И прежде никогда литовцы с москвичами не дружили, и сам Августас на Москву войной ходил, а тут вдруг такая опека? Рыцарем Августас Богданович был отменным, храбрым, но политического кругозора не хватало. Недаром князь Витовт и веру менял, когда хотел, и вчерашние враги для него уже сегодня союзниками становились, и наоборот. За его мыслями не угнаться было старым товарищам, простым воякам.
– А коли за руки браться станут, великий князь? – осторожно спросил Радвила. – Нам ты не велел касаться лишний раз княжны Софьи. А московиту можно, стало быть?
Ему было обидно: кому-то разрешено, а кому-то нет. Ему вот, Радвиле, нет.
– Я тебя пасти свиней отправлю на недельку; там, в хлеву, все и поймешь, Радвила, – грозно сказал Витовт, и другие рыцари и оруженосцы, кто слушали этот диалог, заржали. – Кто может касаться моей дочери, а кто нет. Не зли меня! Августас! – он кивнул в сторону своему вельможе, и они отошли. – Слушай меня. Все изменилось, как все меняется в этом мире. В мгновение ока изменилось. Пусть руками касаются друг друга столько, сколько им захочется. И в глаза друг другу глядят хоть часами. И даже если скроются от вас – сбегут подальше от ваших глаз, ничего страшного в том не будет.
Августас Богданович нахмурился еще пуще:
– Да как же так? А придворный этикет? А правила? Ты сам их проговаривал, правила эти.
Радвила соображал быстрее отца – лицо его осветилось догадкой, но и ревностью в том числе.
– К черту этикет! – взревел Витовт. – К черту правила! Это – политика. – Он понизил голос. – Мне надо, чтобы княжич Василий в сердце увез ее – дорогую Софьюшку мою. На родину свою. Чтобы только о ней думал в своей татарской Москве, сидя на троне рядом с отцом своим Дмитрием Донским.
– Вот оно что… – дошло до пожилого литовца-тугодума. – Стало быть, решил сосватать их?!
– Я много чего решил за эти дни. Судьбу Литвы решил. На то я и великий князь литовский, сын Кейстута и внук Гедимина. Понял, Августас, мой верный друг и слуга?
«Слуга» прозвучало сейчас особенно убедительно.
– Все понял, великий князь, – кивнул вислоусый вельможа. – Стало быть, тебе виднее.
– Вот и хорошо, а теперь поезжайте на прогулку. Поохотьтесь вволю. – Он хищно улыбнулся: – И без пары оленей сегодня не возвращайтесь. Свежего жарко́го хочу на ужин, из молодой оленины.
Они остановились на высоком холме. Внизу попридержали коней Митька и Амира, за ними – в большом отдалении – отряд литовской охраны. Укрываясь от яркого солнца, все сделали козырьки руками и смотрели на вросших в землю княжича Василия и княжну Софью.
– Подумать только, – щурясь, глядя на молодых людей в седлах, бормотал Августас Богданович своему сыну, – решил Софью за московита отдать!
– Слышал, как князь Гольшанский о том говорил, – тихонько усмехнулся Радвила. – Мол, если за спиной нашего великого князя другой великий князь окажется, что во главе всей Москвы стоит, то и король Польши по-другому со своим братом разговаривать станет. Глядишь, и Троки ему отдаст, а Скиргайло сюда, в Брест, отправит.
– Через Софью дом родной хочет вернуть наш господин? – покачал головой вислоусый воин. – А что? Умно!..
А в стороне от них, чуть впереди, наблюдая за подопечными, Митька сказал Амире:
– Сейчас молнией сорвутся – точно говорю.
– Верно, решают, мгновения ждут, – откликнулась его молодая жена. – Уступить придется.
– Что ж, – сдерживая доброго скакуна, кивнул Митька. – Уступим. Только Богданович поймет ли?
На крутом холме двое всадников будто приготовились к бегству. Витязь потряхивал белой гривой, нетерпеливо бил копытом укрытую высокой травой землю. Рыжая в яблоках Жемина, чувствуя его нетерпение, тоже волновалась. Софья перехватила взгляд княжича, указала кивком головы вперед:
– Вон за теми перелесками мы и скроемся. Что скажете, Василий Дмитриевич?
Тоже укрываясь от солнца козырьком ладони, княжич прищурил глаза:
– Вижу, там дорога делится на три рукава. Идет, Софья Витовтовна. Мои Митька и Амира нас преследовать не станут – я с ними уже поговорил. Пришлось княжескую волю проявить. Сдалась Амира.
– Да уж, от нее не уйдешь, – кивнула Софья с быстрой оглядкой назад, – если она сама не позволит. Хорошо, что проявили волю княжескую, Василий Дмитриевич. – И вдруг вспыхнула: – Едем же, ну?!
– Едем! – отозвался он. – Во весь опор гоним!
– Да!
И оба беспощадно пришпорили своих красавцев-коней. Ветром сорвались с холма и понеслись в сторону перелесков и сверкавших на солнце озер. И скоро ушли от погони, скрылись за островками густых лесочков, въехали в один из них, как в маленькое зеленое царство окунулись, сразу оказались среди шума и гама птичьего, среди моря бабочек, кузнечиков и стрекоз. Все жужжало и пело вокруг. И счастливо так пело и стрекотало!
Василий спрыгнул с Витязя, перехватил по талии Софью, и уже держа в воздухе чмокнул ее в щеку.
– Я ждала этого, – вспыхнув, сказала та, когда он опустил ее на землю.
– И я ждал, – ответил Василий.
Кузнечики так и прыгали на них – только отбивайся. Слепни жадно потянулись к лошадям – те стали отмахиваться хвостами, а головами взялись трясти зло и грозно, фыркая и будто грозно ругаясь.
Он обнял ее за тонкую девичью талию. Костюм охотницы хорошо подчеркивал обольстительные формы юной княжны. Он посмотрел в ее синие озера глаз, она в его – точно такие же. Действительно, похожи были они – и красотой, и статью, и юностью, и чертами лица…
Софья положила пылающую ладонь на его алую от густого румянца щеку. И лицо пылало у княжича, и ладонь княжны. Поди угадай, что горячее.
– Глаза у тебя синие, как васильки, – сказала Софья. – Василек ты мой…
Она словно мысли его читала.
– Тогда и ты Софья-Василиса. У тебя глаза такие же…
Лицо ее тоже зарделось, густо, волнующе.
– Я в губы хочу, – смело произнесла Софья.
Василий только и ждал этого. Сам хотел, и еще как! Обнял ее и стал целовать – долго и жадно, и она отвечала ему с юношеским порывом, еще не разбуженной, но готовой вот-вот проснуться и выплеснуться страстью.
Княжич уже и не помнил, когда его поцелуй был таким долгим и сладким. А Софья обмякла в его руках, ее словно повело от кубка крепкого вина, счастливо смотрела на него из-под ресниц полуоткрытыми глазами, в которых сейчас разлилась муть разбуженного желания.
– Вы любите меня, Василий Дмитриевич? – спросила она.
– Я теперь жить без вас не смогу, Софья Витовтовна, – честно, от всего сердца, признался он. – Богом клянусь.
– Вот кого я ждала, – вздохнула она, – тебя ждала, свет мой Василий.
– И я тебя ждал, Софьюшка, ой как ждал, – он даже головой покачал в подтверждение слов своих. – Уже отчаяться готов был.
– Во сне ты приходил ко мне – ясно теперь вижу: ты это был.
– И ты приходила ко мне…
– Еще хочу… – сказала Софья.
И вновь он обнял ее, и вновь они слились друг с другом в нежном и горячем юношеском поцелуе, слаще которого и нет ничего на белом свете…
Они выехали из леса, назло всем крепко держась друг с другом за руки. Словно в этом лесочке их повенчал сам Господь. Но они оба считали: так оно и было. Их увидели – с одной стороны Митька и Амира, с другой – литовцы-охранники. Понеслись к ним. Литовцы с особой прытью. Да не тут-то было. Василий не выпускал руки своей суженой. Теперь уже никому бы молодые люди не позволили встать у них на дороге.