Витовт постучался в покои дочери и аккуратно толкнул дверь вперед. Сладкими благовониями пахнуло на него, легкими дурманами, чем-то теплым, женским, обольщающим. «И что они покупают на рынках у этих греческих купцов? – подозрительно подумал Витовт. – И кто советчик, что брать у них? Надо бы разузнать…»
– Софья! – негромко позвал он. – Софьюшка! Доченька моя!
– Я здесь, батюшка, – услышал он ответ с другой стороны комнаты, из-за шелковых и газовых покрывал, которыми была перегорожена просторная девичья комната – тут и потеряться можно.
Голосок прозвучал так скромно и слабо, что у Витовта даже сердце сжалось: горевала, стало быть, дочка его. Даже трубадуров не позвала. Он вошел с тяжелым вздохом. Но по лицу его гуляла интригующая улыбка. Из-за развешанных пологов выглянули служанки.
– Пошли вон, лишние уши, – сделав страшные глаза, бросил князь двум юным девам, – вертихвостки! – и те, сделав вокруг него дугу, выбежали за дверь.
Софья, с шитьем в руках, неподвижно сидела на лавке, привалившись к подушкам. Рядом лежал большой костяной гребень с золоченой инкрустацией на рукояти.
– Зачем служанок прогнали, батюшка? – не глядя на отца, спросила Софья. – Они моими волосами занимались. Нарычали на них! Зачем?
– Да в шутку я, – попытался оправдаться Витовт.
– Ну да, в шутку, – слабо улыбнулась Софья. – Теперь у них руки дрожать будут, как у менестрелей, на которых вы тоже рычите. Те после вас играть не могут – на лады не попадают, а эти мне все косы перепутают.
Витовт сокрушенно покачал головой:
– Ну ладно тебе, ладно, – и растроганно поглядел на русые в золото волосы дочери. Они так и сверкали в солнечных лучах, падавших в открытое узкое окно. Тут же лежали изумрудные и алые ленты для будущих кос. У ног княжны, к топчану была приставлена лютня, недаром же его дочь брала уроки музыки. Княжна смотрела в окно замка – на вечерний, ярко окрашенный алым Западный Буг, по которому в обе стороны каждый день проплывали торговые караваны – сотни кораблей разной грузоподъемности и оснастки.
Западный Буг был одной из водных трасс великого торгового пути, ведущего из варяг в греки. Тут можно было и русские ладьи рассмотреть, и греческие галеры, стоявшие по рекам у всех важных портов, и множество польских кораблей, и даже увидеть шведские корабли-страшилища с ужасными резными головами на носу, которые должны отпугивать и злых духов, и людей недобрых.
Так и проходила перед княжной жизнь – за каменной стеной и слюдяным окном, коли была зима и холода, или распахнутым настежь и впускающим прохладный ветерок, а то и теплый и нежный воздух, напитанный ароматами цветов, если стояло благословенное лето, как сейчас. А Софье, как и любой деве ее нежных годков, а исполнилось родовитой литовский княжне шестнадцать, безумно хотелось замуж, за красивого юношу, конечно, – короля, например, какого, или принца, герцога или великого князя. А к ней ведь сватались! И часто. В Центральной Европе про нее хорошо знали. Она считалась завидной невестой на выданье. Но ее родной дядя, проклятущий Ягелло, ставший королем Польши, он же грозный сюзерен ее отца, а еще убийца ее дедушки и бабушки и прочих родственников, сказал так: «Пока я лично не одобрю жениха для твоей дочери, Витовт, замуж она не пойдет. Подождет еще дева, ей шестнадцать всего». И дева терпеливо ждала. Плакала и ждала. Глядя в окошко или гуляя под надзором людей своего отца, или выезжая на охоты в окрестные леса. А потом возвращалась с тем же тяжелым камнем на сердце. Ждала и плакала. А так притягательно с недавних пор смотрели на нее отцовские рыцари и оруженосцы, сыновья вельмож. И томительно вздыхали. И она вздыхала, украдкой глядя на них, щедро даря им свои улыбки и взгляды. Хоть бы тому же Радвиле, сыну важного сподаря Августаса Богдановича, или десятку других молодых людей. Но они были ей не чета. Для нее принц должен быть уготовлен, не меньше. И даже маленький оркестрик из лютнистов и флейтистов, приглашенный ее отцом, радовал все меньше. Хотя танцы она очень любила. Ей и учителя для этого пригласили из Польши, чтобы не оплошала, когда надо будет. Окажется при каком европейском дворе, тут и покажи, девица, свое умение. Да отец ее не слишком радовался, когда она устраивала все эти вечера заполночь, да с касаниями, да с обжиманием рук и взглядами. Ведь что такое танец? Приманка. А то и прелюдия любви. Как нагрянет князь Витовт, отец, ворвется, руки-кирпичи в перстнях, мечи годами не выпускавшие, упрет в боки, бешеным быком посмотрит. Тут все кавалеры и попятятся кто куда. Так и норовят улизнуть от греха подальше. Хоть смейся, хоть плачь. Плакать хотелось несравненно сильнее. От такого явления вдруг у одного лютниста даже струна лопнула, и так взвыла, как выпь на болоте, да еще палец музыканту до крови рассекла.
– Что же вы, батюшка, танец-то не даете мне завершить? – пустилась в слезы дочка. – Что ж вы кавалеров моих пугаете? Они ж так заиками станут! Или вовсе говорить разучатся.
– Не твои они кавалеры – слуги они твои, – мрачно ответил Витовт, когда все придворные хлыщи и музыканты разбежались. – Нечего им тебя за руки хватать, да еще на талию укладывать. Не про них эта талия! – кивнул он на свою наследницу. – А как смотрят-то на тебя, дочку мою, великую княжну, а?!
– Так это танец, батюшка! Тут надо в глаза друг другу смотреть и руками касаться друг друга надо.
– С глаз-то и рук все и начинается! – грозно ответил ей отец, и без шуток ответил. – Ты поостерегись таких танцев до срока. Жениха подожди! С ним танцевать будешь.
Сказал и ушел. Да где он, жених-то? Ищи-свищи ветра в поле. И вновь дочку плакать заставил.
А едва налилась она притягательным соком юности, в шестнадцать-то лет, едва похорошела по-женски и расцвела, стала цветочком аленьким, так и учителя танцев прогнали, сказали: хватит, мол, всему дочка научилась, бери кошель с серебром и в Польшу поезжай подобру-поздорову; и друзей ее, рыцарей и оруженосцев, тоже подвинули. Не лезьте, мол, бездельники, к юной деве. Надо будет сопроводить, защитить – позовут. А так: вон пошли. Никаких куртуазных разговоров. Так и осталась она одна-одинешенька в окружении подруг и служанок, дожидаясь своей венценосной судьбы.
Витовт подошел к дочке, надувшей алые губы, да с глазами на мокром месте, протянул ей руку:
– Ну-ка, встань, милая.
Она посмотрела на него:
– Зачем, батюшка?
– Встань, встань. – Он перехватил ее руку. – А то приросла к скамье и подушкам.
Софья встала.
– Ну, что, батюшка?
– Пойдем-ка. – Он подвел ее к большому, в человеческий рост зеркалу, затем встал за ее спиной, взял за плечи. – Какой ты у меня стала…
– Стала-то стала, а толку что?
– Есть толк, уж поверь мне.
Была она стройна, как юная березка, в голубом платье, расшитом золотом, с высоким воротником под горло. И русыми, в золото, волосами, распущенными по плечам. Служанки ее расчесали, да косы с изумрудными и алыми лентами заплести не успели.
– Скоро увядать начну, батюшка. Вот завтра и начну. Или на следующей неделе.
– Не дадим мы тебе увянуть, уж поверь мне, – Витовт с удовольствием прищурил глаза: – Я не дам. Слово отцовское даю.
– О чем это вы?
– О важном, Софьюшка, о важном. – Он будто задумался, слова подбирал. – А скажи мне, какого бы ты жениха хотела?
– Вы смеетесь надо мной, батюшка?
– С чего ты взяла?
– Да с того, что нет никого рядом. Чего мне хотеть? И вчера не было, и сегодня нет, и завтра, я так думаю, тоже не будет. Да что там думаю – уверена в этом. Откуда ему взяться?
– Вчера не было, верно. Нынче уже поздно о женихе думать – ночь скоро. Хотя по ночам такие думы ой как спать не дают! Особенно молодым девам. Другое дело – завтра. На свежую голову. Утро оно вечера-то мудренее.
– Каким бы новое утро ни было, а есть на белом свете ваш двоюродный братец, сюзерен ваш, дядя мой, будь он неладен. В старые девы он решил меня определить. Я же не глупа: все вижу. Или за старика какого отдать, поляка проклятого, кто ему угоден будет.
– Не отдам я тебя за старого поляка, уж поверь мне. Так все-таки, какого бы хотела? Я про жениха.
– Молодого хотела бы. Может, чуть постарше меня. На годок или два.
– Так, ясно. А чтобы волосом черен или светел был? Или серединка на половинку?
Глядя на свое отражение, Софья задумалась.
– Светло-русого бы хотела. Чтобы как у меня волосы были.
Витовт рассмеялся:
– Ты прямо брата себе подыскиваешь.
– Хороший муж должен и братом быть. Таким, как будто кровь у вас одна. Как будто из одного корня выросли.
– Это кто тебе сказал такое?
– Старая кормилица мне сказала.
– Мудро. Награжу ее. А глаза какие у него должны быть? У жениха твоего?
В ярко-синих глазах самой Софьи вдруг засияла девичья мечтательность.
– Синие, как у меня. – Ее бровки нахмурились, на губах вспыхнула хитрая улыбка. – Хочу синие глаза жениху своему. Чтобы как летние озера были!
– Ясно. А фигурой каков он должен быть? – Витовт решил пошутить, подыграть задору дочки: – Толстым или тощим?
– Скажете, батюшка! – возмутилась Софья. – Статным он должен быть. Высоким и статным. Широкоплечим. И сильным – очень сильным.
– Хорошо. Очень хорошо. А еще каковы пожелания?
– Наездником должен быть отменным.
– Видит Бог, полностью с тобой согласен.
– И лук тугой должен быть у него и кинжал – охотником он должен быть умелым.
– Отлично, дочка!
Ее глаза уже азартно разгорелись.
– И смелым в битве воином. Бойцом! Меч должен уметь в руках держать, как истинный рыцарь! И уметь полки водить – и выигрывать сражения должен уметь. Как вы, батюшка.
– Вот он, голос будущей государыни! – с гордостью за свою кровиночку Софью воскликнул литовский князь.
– И крепости возводить, и чтобы слушались его подданные и любили. – Она провещевала, словно бабка ее, языческая жрица Бирута, на древнем капище у костра. – Государем он должен быть от Бога, батюшка.
– Голос дочки моей!
– Сами хотели знать – вот я и рассказала. И чтобы в объятиях его таяла я, – смело обронила она, – и чтобы он от прикосновений моих дрожал в истоме…
– Да как же ты разошлась-то, а? – даже отец изумленно захлопал глазами. – Ах ты, дочура моя…
Высокая грудь девы так и вздымалась от волнения.
– А еще, а еще…
Софья осеклась – разболталась она, разоткровенничалась с отцом! Не было сомнений: такие разговоры она с фрейлинами своими вела, понимал Витовт, со служанками послушными, готовыми во всем ее поддержать.
– Ну? Говори же…
– Чтобы меня и только меня он любил больше всех на свете. И чтобы я больше всех на свете любила его.
Витовт, с улыбкой печальной и светлой, вздохнул:
– Как ни обидно мне, отцу твоему, слышать такое, но и тут, Софьюшка, ты права: муж и жена и впрямь должны любить друг друга больше всего на свете. Ну, пока детки у них не появились. Тут уже другая любовь пойдет, тебе покуда неведомая. – Он покрепче своими медвежьими лапами сжал ее хрупкие плечи, но нежно сжал и осторожно, с великой любовью. – Зато ой как ведомая мне.
Софья поймала в зеркале взгляд отца.
– А к чему все эти вопросы, батюшка?
– Скоро ты все узнаешь, милая. – Он притянул ее к себе, прижал спиной к своей мощной богатырской груди, поцеловал в светло-русый висок с белым пушком. – Очень скоро, единственная и неповторимая моя!
И вот теперь отряд, возглавляемый самим великим князем литовским Витовтом, проехал через каменный мост, проложенный дугой над рукавом речки Мухавец, и оказался сразу перед воротами Брестского замка. Тут в нетерпении крутились на лошадях несколько всадников – рыцарей и оруженосцев. Князя и его гостей ждали с минуты на минуту. Всем не терпелось посмотреть на тех, кого их предприимчивый хозяин привез под свою крышу едва ли не силком.
– Открывайте ворота! – уже подъезжая, крикнул Августас Богданович охране. – Встречайте великого князя и гостей дорогих!
– Ну что, все о колодках мечтаешь? – спросил Василий у Добрыни, пока со скрипом отворялись гигантские ворота. – И о цепях?
– Нет, княжич, пока отпустило. Теперича о поросенке мечтаю с хреном и отдыхе на перинах. А потом уж пусть и в колодки.
– Чтоб тебя леший съел, – пожелал старшему товарищу Василий.
– А я о перепеле мечтаю, – сказала Амира. – И о постели тоже.
Рядом с ней сладко вздохнул Митька:
– А то совсем в бродяг превратились. А, княжич?
Амира перехватила руку возлюбленного, мужа венчанного. Но их взгляды, обращенные друг на друга, не прочитал никто. Только полная и яркая луна. По дороге Витовт, как и прежде Радвила, тоже поинтересовался: а что за дева такая, вооруженная до зубов? И получил такой же, как и Радвила, ответ: бежавшая от хана Тохтамыша и отца-мурзы воительница-ордынка, друг и телохранитель, охотница, жена витязя Дмитрия. Витовт усмехнулся: «Устроим и охоту, и ристалище – поглядим на твою ордынку, княжич». – «Воля твоя, великий князь, – в ответ усмехнулся Василий. – Коли хочешь, стало быть, и поглядим».
Но и Василию суждено было в этот вечер увидеть многое. И хоть заранее знал он, что это случится, что для этого он тут, в чужой и враждебной Литве, куда ветер странствий и воля отца и митрополита Киприана занесли его, что сам, как глупый налим, бросился в рыбацкие сети, но такого не ожидал. Потрясения не ожидал. Грома небесного. Гласа Божьего с облаков.
Замок их встретил теплым гигантским камином в большой зале, сотнями свечей в бронзе и ароматами кухни, такими волшебными, что у странников слюнки потекли сами собой.
– Сейчас вам покажут ваши комнаты, сподари, гости дорогие, – сказал мажордом, который и встретил их. – А потом будет ужин. В каждой комнате вы сможете совершить омовения, чуток подкрепиться с дороги и отведать наших вин. Дух переведете – и к столу как раз поспеете.
– Вот это по-доброму, – заметил Добрыня. – Еще бы литовку, да хоть из прислуги, молодуху какую, мне бы в кровать подложили – я бы тоже не отказался. А может, еще и предложат, а, княжич, что думаешь?
– Тише ты, – шикнул на него Василий. – Распутник.
Добрыня, явно повеселевший, хохотнул:
– Так плоть требует, что ты хочешь?
– Развратила тебя Орда. Вот расскажу Киприану о мыслях твоих греховных, он тебя весь требник заставит наизусть выучить.
– Киприан может. А ты погляди, погляди, – кивая в сторону, подтолкнул локтем Добрыня младшего друга. – Столы-то уже расставлены и скатертями укрыты, и серебро уже стоит, человек на сто, не менее, и закуски холодные носят. И всё без спеха, с расстановкой. Тут не простой ужин – тут пир горой будет.
Столы и впрямь стояли «воротами», как и положено, у дальней линии были видны и почетные места – особые кресла с очень высокими спинками – для хозяина замка и его самых привилегированных гостей.
– К чему это ты?
– А ты сам догадайся, княжич. Такое приготовить – сутки-двое нужны. Окорока замариновать да запечь. А запах жареных поросят я отсюда чую. Нет, в кандалы и колодки, да по темницам, нас точно не разведут. Расстарался князь Витовт – для тебя расстарался, Василий.
Прислуга развела гостей по заранее приготовленным для них комнатам. Слава Богу, стояло теплое лето, июль был в самом разгаре, а не мытарила людишек зима, не надо было ежиться у камина и тянуть к огню продрогшие с дороги руки, сжимать и разжимать заиндевевшие пальцы. Но все-таки дровишки в высоком камине потрескивали, потому что в замке от самого камня шел устойчивый холодок, да и была уже ночь. И вновь настойчиво ухал филин где-то за близкой рекой.
Василию отрядили слугу-литовца Стяпаса, он и познакомил княжича с обстановкой. Высокая кровать стояла у дальней стены, с ночным горшком у одной из ножек: порядок есть порядок. Ближе ко входу висел и медный рукомойник; полотенца, расшитые богатым узором, были переброшены через деревянные крюки. Русский княжич с радостью ополоснул лицо и руки. В красном углу его комнаты на стене висело большое православное распятие, на полках теснились иконы. Василию уже рассказали, что Витовт умудрился три раза поменять веру. Это говорило о большом лукавстве великого князя литовского, об умении приспосабливаться к различным обстоятельствам. Это и радовало, и озадачивало княжича. А разве он не привык быть таким же в Орде? Ужом изворачиваться, только чтобы не изловили, глотку не перерезали. Хорошо, с иконами и крестом для русича хозяин-Витовт не перепутал. Василий опустился на колени и прочитал Отче Наш и Богородицу, и к Ангелу-хранителю. Горячо проговорил заветные слова: «Святый Ангеле, возьми несчастную и безвольную руку мою и выведи меня на путь спасения». Поблагодарил небеса и за удачное путешествие, и за гостеприимного хозяина. Все, что было с ним после Орды, внушало надежду на будущее. Как по маслу шло. Дай-то Бог, чтобы и впредь так было. На столе, как и сказал мажордом, ждали нехитрые яства. Василий с радостью заморил червячка: отведал пирога с мясом и капустой, и сладкого, с малиной и клубникой, запил вином, умиротворенно вздохнул.
Тем временем Стяпас приготовил княжичу медное корыто с дороги, обложенное полотенцами и наполненное горячей водой, в котором русский княжич и помылся с превеликим удовольствием, потом облачился в тонкую поддевку и ярко-красную шелковую рубаху, синий кушак и синие шальвары, и сафьяновые сапожки одел с тисненым узором и крутыми носами. А сапог было пять пар – на выбор. Какие подойдут. И все из лучшей овечьей кожи и с хитрым рисунком.
– Этот наряд – подарок великого князя Витовта, – еще до омовения объяснил ему слуга-литовец и вежливо поклонился.
– Благодарствую, – кивнул Василий. – Добр князь, слов нет.
Тут и вошел Августас Богданович, справиться, все ли по нраву московскому княжичу.
Василия так и подмывало спросить, вот и не выдержал:
– Сподарь Богданович, есть у меня вопрос.
– Да, княжич?
– С хозяином твоим мы уже поговорили. Его пытать не решился. Спрошу у тебя: как здоровье его дочери, княжны Софьи?
– Слава Богу, здорова княжна, – ответил Августас Богданович.
Этого княжичу было мало.
– Интересно, мне сегодня удастся засвидетельствовать почтение Софье Витовтовне?
– Конечно, – с улыбкой ответил литовец. – Она любит пиры и музыкантов.
– Будут музыканты?
– А как же? Куда без них? У нас есть лютнист из Италии, отменный музыкант, и второй лютнист из Франции, тоже хорош.
Василий не унимался:
– А скажи мне, Августас, правду говорят, что княжна София – раскрасавица?
Августас Богданович посмеивался в длинные усы таким бесхитростным вопросам гостя. Молодость, что тут поделаешь!
– Истинная правда, княжич. Так хороша дева наша, что глаза слепнут. Ангел! На моих глазах росла. Я ее и крохой нянчил, и девочкой конфетами угощал, и за ручку водил. А теперь вот невестой стала. – Он должен был закончить мысль. – Воздыхателей много вокруг, да нет равных деве нашей.
– А принцы заморские?
– Говорить по правде, давно бы улетел наш ангел в какое соседнее королевство, да Ягайло, король польский и сюзерен нашего князя Витовта, не дает на то свое добро. Все хочет ей своего жениха найти. Хочет, да не может пока что.
– А сама княжна Софья желает замуж?
– Ну а ты сам как думаешь, княжич? – в очередной раз усмехнулся посеребренный сединой Августас Богданович. – Какая шестнадцатилетняя дева не хочет замуж-то? Коли всем видом она уже стала женщиной?
– И то верно, – кивнул Василий. – Спасибо тебе, сподарь Богданович. Буду готовиться к пиру.
И вот теперь стоял он перед медным зеркалом, умытый и свежий, в роскошной алой рубахе, подпоясанной синим кушаком, стройный и сильный, русый, синеглазый, едва скрывавший улыбку, и отчаянно нравился самому себе.
– Хорош, – тихонько прошептал он. – Очень хорош! Кабы только и княжна была такой, какой все ее описывают. Не врут же они, наконец?
В дверь постучали – настоятельно и четко.
– Войдите! – крикнул Василий.
Дверь открылась, и вошел другой вельможа. Сразу было ясно: куда более важный, чем Богданович! С чеканным непроницаемым лицом, как и положено аристократу самого высокого ранга.
– Здравствуй, великий князь. Нас не представили, князь Иван Гольшанский, – коротко поклонился он, ответил ему поклоном и Василий. – Великий князь Витовт и великая княгиня Анна ждут тебя в тронной зале. Идем, я сам провожу тебя.
Иван Ольгимундович Гольшанский был самым авторитетным вельможей при дворе Витовта, а заодно и шурином – они взяли в жены родных сестер: Анну и Агриппину. Прадед Гольшанского занимал то же место почти сто лет назад при далеком прадеде Витовта – князе Будивиде. Одним словом, Иван Гольшанский был самым доверенным лицом великого князя литовского, делил с ним былые победы, а позже изгнание и невзгоды. И конечно, надежды на светлое будущее.
В сопровождении двух оруженосцев они прошли по коридорам, где тут и там при свете факелов стояли охранники с алебардами, при мечах, и остановились у высоких дверей тронной залы. Стражники потянули тяжелые створки, и те открыли княжичу перспективу просторной залы, погруженной в сумрак, с распахнутыми в летнюю ночь стрельчатыми окнами.
– Ступай, княжич, не робей, – подсказал князь Гольшанский.
– Да я и не робею, – с достоинством откликнулся Василий. – С чего бы?
Хотел бросить дерзость через плечо, мол: «Я три года мальчишкой в Орде входил в залы Сарая, только потеснее, тишайшие и страшные, и каждый раз думал: зарежут – не зарежут? Или на завтра оставят? Кто меня еще сильнее напугает, чем татары? Разве что сам дьявол». Хотел сказать, да передумал.
– Руку великой княгине не забудь поцеловать, – прошептал Гольшанский.
– А надо? – обернулся Василий.
– Необходимо, – заверил его литовский князь.
Иван Гольшанский за ним не последовал. Створки дверей за Василием захлопнулись. «Только не пугай мальчика, несносный!» – услышал он отдаленный женский голос. «Что ты, Анна! Этого не буду! – ответил мужской. – Этот дорогого стоит! Его я искал, принца!» – «Сейчас и поглядим…» – исполненный любопытства, прозвучал голос женщины. «О ком они? – думал Василий. – Обо мне?»
В отдалении горели факела, на возвышении, на троне, читались двумя силуэтами мужчина и женщина. Один силуэт, кряжистый, мощный, широкоплечий, был уже знаком – Витовта…
– Подойди к нам, великий князь, будь так любезен, – позвал литовец. – Моя супруга Анна так ждала этой встречи…
Василий подошел. Князь переоделся. Теперь Витовт был в бордовом кафтане поверх изумрудной котты, в малиновом берете, с тяжелой золотой цепью на груди. Все пальцы мощных рук литовца, лежавших на подлокотниках, так и сверкали дорогими перстнями. Но русич смотрел не столько на хитрого вепря Витовта, сколько на его вторую половину. Сильная и статная, с красивым волевым лицом, Анна Святославовна, из смоленских княгинь, открыто улыбнулась молодому русичу. Только одета для русского глаза она была необычно – в синее европейское платье. Поймав призывный кивок Витовта, княжич Василий поднялся на возвышение.
– Здравствуй, великий князь, – проговорила тридцатипятилетняя княгиня Анна. – Рада приветствовать тебя в наше доме, – и протянула ему холеную руку в перстнях для поцелуя. – Это честь для нас.
– Здравствуй, великая княгиня, – молодой гость смело перехватил ее руку и в поклоне приложился к ней губами. – Честь для меня.
– Галантно, – откликнулась княгиня. – Дай же, милый, я погляжу на тебя…
Василий тотчас вспомнил слова наставника Добрыни: «Матушке придись по нраву! Плечи раздвинь, гоголем пройдись перед ней! Повезет – теща твоя будет!»
Статный, да в красной рубахе, да под синим кушаком, Василий бесхитростно развел руками:
– Вот он я, смотрите и любуйтесь, государь и государыня! Весь перед вами, как на ладони!
– И смелый, и нравом веселый, – довольная, кивнула Анна.
Легендарная она была для Литвы женщина. Отважная, иногда до безрассудства. Сколько раз Анна рисковала ради любимого мужа своей жизнью! И когда вместе с ним, переодетым в служанку, покидала темницу, где только что убили ее свекра; и когда не раз оставалась в качестве заложницы у тевтонцев, куда ее определял интриган и неунывающий клятвопреступник Витовт. Разменная монета в его политике! Но самая дорогая монета, цены которой не было.
– Хорош сокол, – оглядев молодого человека, со знанием дела сказала великая княгиня. – Очень хорош. Красавец просто! Что скажешь, дорогой муж? – обернулась она к Витовту.
– Тебе, как женщине, виднее, – тоже безмерно довольный, ответил тот. – Но думаю, что гость наш – истинный клад. Золотник!
– Благодарю за добрые слово, – поклонился Василий, а сам подумал: «Эка они распелись!»
– И великий князь Дмитрий Иванович молодчина, – закончил мысль литовский государь. – Такого наследника подарил Москве.
– Не завидуй, – бросила мужу княгиня Анна. – У тебя прекрасная дочь, и она еще родит тебе внуков. Твоих и всей Литвы наследников.
– Помню, милая, помню и верю, – цепко глядя в глаза Василию, многозначительно улыбнулся Витовт. – Расскажешь нам о том, как на свободе оказался, княжич? Княгиня очень хотела услышать.
– Очень хотела, – кивком подтвердила та.
Василий пожал плечами:
– Отчего не рассказать – расскажу.
Хозяин окликнул стоявшую в глубокой тени прислугу:
– Кресло князю!
Прислуга поставила для гостя роскошное кресло, и Василий сел напротив хозяев. Беседа их была недолгой, но содержательной. Великий князь Витовт и великая княгиня Анна хотели услышать о московском погроме, устроенном татарами, о вынужденном плене, о бегстве Василия из Орды. Близость к хану Тохтамышу и сам дерзкий побег взволновали их обоих, особенно княгиню. Так молод, и столько испытал! Добрыня мог быть доволен: молодой человек понравился хозяйке Бреста.
– Ну так что, мужчины, пора? – когда рассказ княжича был окончен, спросила Анна и взглянула на мужа.
– Готов, княжич, пировать? – встал с трона Витовт. – Твой нынче праздник.
– Как у нас на Руси говорят: «Где пить да есть досытца, туда душа и просится», – кивнул Василий. – Идем, великий князь.
– Отлично! – Витовт протянул руку жене: – Милая княгиня, душа моя, прошу.
– Дорогой князь, сердце мое, – вложив в его лапу пальцы в перстнях, Анна Святославовна поднялась вслед за мужем. – Только надо справиться, как там наша дочка.
Витовт громко хлопнул три раза в ладоши. В зал вошел Радвила, но близко не подошел – остался на расстоянии.
– Софья где? – издалека спросил его господин.
– Одевается, великий князь! Платья примеряет!
Витовт густо по-кабаньи хмыкнул:
– А вот я сам у нее и справлюсь, какое сейчас по счету платье пошло. Потороплю нашу деву-красу.
– Поторопи-поторопи, – неожиданно согласилась Анна Святославовна. – Меня княжич сопроводит.
Они с великой княгиней чинно шли по каменному коридору, вдоль которого горели факела, неровно освещая путь.
Шум голосов приближался – так бывает в преддверии великих застолий. Вино уже отпито, и закусками гости побаловались, аппетит разогрели; языки развязаны, все ждут начало большого праздника.
Им оставалось идти всего ничего, когда Анна обернулась:
– Княжич…
– Да, великая княгиня?
В свете факелов, которые несли оруженосцы, глаза Анны Святославовны лукаво блеснули:
– Не забудь и моей дочери поцеловать руку, ей будет очень приятно. Софья – куртуазная принцесса, рыцарские книжки читает. Дорогой цветок!
– Спасибо тебе, великая княгиня, не забуду. Все исполню.
Не привык он в Орде женщинам и девицам руки целовать: там все женщины – товар. Да и юные молдаванки по горным деревням тоже к тонкостям не привыкли. А стало быть, переучиваться придется. По дороге к ним присоединился митрополит Киприан в парадном облачении – в черных одеждах и сферическом белом клобуке с золотым крестом в навершии. Все должны были увидеть, кто прибыл в православную Литву, которую решили перекрестить на католический лад проклятые паписты. Великая княгиня поцеловала его руку, он коротко благословил ее.
Тихо спросил:
– Как тебе наш московский юноша, дочь моя?
– Не юноша он – взрослый муж, – ответила та, – для женских глаз загляденье и для сердца женского отрада.
– Так я и думал, – согласился митрополит.
За Киприаном потянулись Добрыня Никитич и Афанасий Данилович Кречет, Митька и Амира.
Хозяйку замка, а с ней именитых гостей из далекой Московии громко объявили глашатаи.
И вот, они вошли в залу. Облаченный в шелковую красную рубаху, Василий Дмитриевич стягивал на себя взгляды всех аристократов без исключения. Будто для того ему такой наряд и дали. Во все глаза разодетые литовцы и литовки смотрели на статного наследника московского престола. Сын самого Донского прибыл к ним! Половина сподарей билась с Дмитрием Ивановичем еще до того, как он Донским стал; мира промеж соседей толком и не было: то они гоняли русичей, то русичи гоняли их. Но былые раздоры забываются быстро, если делить сегодня-завтра нечего. А до послезавтра еще дожить надобно. Шепоток одобрения и восторга бойко и щедро бежал по рядам гостей Витовта, готовых приступить к трапезе, особенно среди ярко одетых литовок.
На восточную красавицу Амиру тоже смотрели по-особенному. Так и влекла яркая внешность девушки – черные жемчужные волосы, прямые, обрезавшие уголки вытянутых глаз, ярко-синее платье из шелка и расшитая золотом шапочка, которую она привезла из Орды. Да и слух уже Радвила разнес: воительница, из лука без промаха бьет, одна целой сотни воинов стоит! Как тут не заглядеться.
Василия и Киприана провели к длинному столу у дальней стены, стоявшему на возвышении. В середине его пустовали места для хозяев и почетных гостей. Вдоль боковой стены на подиуме разместились музыканты. Центр залы пустовал – он был приготовлен для скоморохов, жонглеров, глотателей огня, карликов и прочих балагуров из бродячих трупп, которых излавливали на дорогах Европы местные аристократы и тащили в свои замки потехи ради. А те и рады были стараться – пели и плясали, катались кубарем и разыгрывали как просто уморительные, так и самые непристойные сцены, смотря, чего хотели от них владетельные господа. И пили и ели зато в три горла и спали на добрых соломенных тюфяках, а не среди свиней в каком-нибудь селенье.
Русского княжича и митрополита усадили на почетные места. Там же села и хозяйка княжеского дома Анна Святославовна. Рядом с ней пустовало место, и рядом с Василием тоже. Но подле жены должен был сесть муж. А подле юного гостя? Позади стояли младшие стольники и виночерпии. Под нарастающий гул сотни голосов все нетерпеливее ждали великого князя литовского и его светлейшую дочь.
– Я как будто перед битвой, – поделился Василий с митрополитом. – Ног и рук не чую. Судьба ведь моя сейчас решается. Чудо хочу увидеть, не меньше.
– Будет тебе чудо, княжич, – ободрил его Киприан. – Не волнуйся. И меня не стесняйся, когда чудо рядом с тобой окажется. С вами обоими отныне сам Господь.
И тут, словно услышав важного священника, глашатаи объявили:
– Великий князь литовский Витовт и его дочь княжна София!..