Василий и Добрыня, сидя на гостеприимном дворе в литовском Владимире, откушивали суп из потрохов с перцем и зеленым горошком, свиное копченое сало и пироги с грибами, со щукой и сомом, и сладкие, и запивали снедь добрым вином. И думали серьезную думу: как им лучше всего ступить на землю Витовта, которая по сути уже была под их ногами. Но ведь им предстояло въехать, как ни в чем не бывало, в Брест-Литовск, как-то объясниться перед великим князем литовским, который с Русью воевал не один раз и Москву не жаловал – в очередных врагах своих держал. Про запас.
– Что мы ему скажем? – в расстегнутой у ворота рубахе, с молодецкой прытью вопрошал Василий. – Я так ума не приложу. Заплачем, что ли? Мы тут потерялись, великий князь Витовт, головы совсем лишились, вот к тебе и залетели. Ау-у! – Развалившись на топчане и подушках, он отпивая вино из кубка. – А еще, мол, говорят, дочка у тебя краса-дева, не покажешь ли нам ее? А то нам на татарок и крестьянок смотреть уже опостылело. По княжонкам соскучились!
Добрыня, сам в поддевке, разомлевший, смеялся.
– А вот именно так мы и скажем, – тоже отпивая из кубка, вальяжно кивнул богатырь. – Дочку-то, княжну светлоокую, покажи. Дай глазу порадоваться.
– Смеешься?
– Да нет, не до смеху нам с тобой. А чего юлить понапрасну? Насиделись мы в Орде, сбежали в Молдавию, теперь крюк делаем – нам до Москвы прямой дороги нет, да и сами мы легких путей не ищем, через все прибалтийские земли идти надобно.
– А какие отношения у Витовта с Ордой?
– Да враги они, вот какие.
– То-то семь лет назад Ягайло свои полки вел на помощь Тохтамышу, да не успел, заплутал в полях. А так бы еще неизвестно, как пришлось бы отцу моему на поле Куликовом.
– Бог был на стороне твоего отца, – мудро заметил Добрыня. – Это главное. Я там был – и все видел.
– Это да, – вздохнул Василий.
Крякнув, Добрыня сполз с топчана, встал, ткнул пальцем в юношу:
– Помни главное: Ягайло – одно, Витовт – другое, они свою проклятущую Литву делят, как две собаки – одну кость, да никак поделить не могут.
Богатырь подошел к открытому окну, откуда так и входил теплый летний ветер, благоухающий яблонями. Спелый анис протягивал к окну ветви с наливными розовыми плодами.
– Молодец Абрамка, – сказал Добрыня. – Добрый постоялый двор содержит. Вон, с корзинкой его сынишка ходит, Оська, клубнику собирает. Для нас, родимых. Умеют иудеи создать тихий уголок для гостей. И накормить сытно тоже умеют, если у тебя в кошеле монета водится. Я спросил у Абрамки, как они своих панов величают, кто родовит, в смысле, мол, как и поляки? Он сказал, можно и так. А правильно будет: сподарь.
Литовский Владимир на правом берегу реки Луги, притоке Западного Буга, слыл гостеприимным торговым городом, забывшим о войнах, веротерпимым, удобным для всех. А когда-то был он грозным городом-крепостью и торговым центром вначале Волынского княжества, а затем и Галицко-Волынского. Батый уничтожил практически всех его жителей, трупами мужчин, женщин и детей, как записали летописцы, были набиты православные церкви. Но отойдя к Литве, которая сама била татар, и хорошо била, город ожил, отстроился и, получив знаменитое Магдебургское право, вновь стал торговать со всем миром. Став европейским торговым центром, космополитичный город, находившийся на развилке между востоком и западом, севером и югом, принял к себе множество беглецов иудеев, бежавших от католиков-крестоносцев и других папистов. Предприимчивые иудеи сразу взяли на себя обязанности ремесленников, ростовщиков и содержателей постоялых дворов как для богатых гостей, так и для бедных.
Понятно, что московский княжич Василий поселился на самом богатом дворе Владимира-Волынского, и встретили его тут как византийского императора. На митрополита Киприана иудеи поглядывали косо – знали, что от христианского священника такого ранга лучше держаться подальше: клюнет – мало не покажется. Да и Киприан с презрением и гневом поглядывал на иудеев: нечего было Христа, Сына Божьего распинать, да еще глумиться над ним, когда он на кресте был. Оттого и поселился митрополит в другой гостинице, попроще, которую содержал православный литовец. Василий и Добрыня не противились – соседство столь строгого и аскетичного во всем человека сковывало их мирские помыслы и действия. Чревоугодие и питие вина в том числе. А вдруг еще и барышню какую надумают привести? Ну, тот же Добрыня? Чтобы веселее было? Тут и жди анафемы. Богатырь Добрыня и подсказал юному подопечному: «Говорят, у жида Абрамки лучший гостиный двор во всем Владимире – едем туда. Богом прошу, Вася, я с Киприаном под одной крышей истоскуюсь».
Болтовня разомлевшего от еды и вина Добрыни едва касалась слуха княжича.
– А если у Витовта с Тохтамышем дела сладились, тогда как? – озабоченно спросил Василий Дмитриевич. – Мы больно знаем, чего сейчас на белом свете творится? Особенно в Орде. Посадит нас Витовт в клетку и обратно к хану отвезет? Вот Тохтамыш обрадуется. Как в этом случае быть?
В покои вошел Афанасий Данилович Кречет, сел на свое место, налил в свой кубок вина, выпил. Он уже успел посидеть с ними, вина испить, отобедать, да дела у него в городе были. Не до отдыха.
– Предчувствие у меня, что случится нечто важное, – сказал разведчик.
– Пожар, потоп, татарва набежит, что? – вальяжно спросил от окна Добрыня.
– Да может, все сразу, – ответил путешественник.
– Княжич боится, что Витовт нас обратно в Орду отдаст, – вздохнул Добрыня, – и я тоже опасаюсь, – он вернулся на просторный топчан, возлег на подушки. – А ты что думаешь, божий странник?
Кречет хитро прищурил один глаз:
– В жизни всякое бывает, но это вряд ли. Витовт не дурак наследника московского престола у отца родного с корешком отрывать. Все же знают: Витовт и Ягайло нынче на ножах. И не Ягайло он нынче, а Ягелло, да еще король Польши Владислав Второй, и теперь в двух государствах хозяин. Не станет князь Витовт ссориться со своим московским соседом. Дмитрий Иванович вновь силу набрал. А Тохтамыш теряет ее в Азии что ни месяц. Сердцем чую, княжич, встретит тебя литовец как почетного гостя.
Василий озадаченно вздохнул:
– Твоими бы устами, Афанасий Данилович, мед и вино пить.
Окна их покоев выходили во двор на цветущий сад, но и отсюда они услышали стук копыт большого конного отряда, донесшийся с улицы, ржание, перекликавшиеся голоса людей.
Все трое живо переглянулись.
– Кого это занесло? – вопросил Добрыня. – Десятка два, не меньше.
– Мало ли кому постоялый двор мог понадобиться, – откликнулся Василий. – На то он и есть – гостеприимный.
Тут дверь широко открылась и спешно вошел один из людей Кречета. Самый смышленый. Он был озадачен.
– Княжич, к тебе гости пожаловали.
Добрыня и Афанасий Данилович вновь переглянулись.
– Кто такие? – спросил Василий.
– Боярин Августас Богданович и его сын Радвила. Они от великого князя Литвы Витовта Кейстутовича, прямо из Брест-Литовского.
– Да ну? – удивился Кречет. – Молва опережает тебя, княжич Василий.
– Зови боярина и его сына, – ответил Василий, застегивая у шеи рубаху.
– Погодь, погодь, – сползая с топчана, махнул рукой Добрыня, – и я кафтан наброшу. А то как в баню собрался.
Минут через пять в гостиные палаты княжича вошли двое самоуверенных на вид литовцев, одетых в долгополые красные кафтаны, ярко расшитые золотой вязью, – пожилой, с окладистой бородой с проседью, и молодой, лет двадцати, с веселыми глазами.
– Доброго здоровья, – поклонился пожилой гость. – Боярин Августас Богданович и мой сын Радвила.
Молодой поклонился:
– Доброго здоровья тебе, княжич. И всем вам, уважаемые сподари.
Василий ответил поклоном:
– Доброго и вам здравия, гости дорогие. – Указал рукой на дюжего товарища: – Мой друг, телохранитель и тысяцкий отца моего – Добрыня Никитич. А это – Афанасий Данилович Кречет. Боярин и также верный подручный моего отца Дмитрия Ивановича. Прошу всех любить и жаловать.
Богатырь-тысяцкий тоже отвесил поклон, но смотрел на гостей отчасти подозрительно, поклонился с достоинством и Кречет. Гости тоже с любопытством рассматривали обстановку – княжич и его человек, как видно, затосковали в гостинице. Вина кругом, снедь. Не шибко торопились они прокатиться по Литве.
– Вы садитесь, – указал Василий на стулья с высокими резными спинками. – Как говорят на Московской Руси: в ногах правды нет. Чувствуйте себя как дома, гости дорогие.
– Благодарствуем, – ответил Августас Богданович.
И оба, отец и сын, послушно сели.
– Вина отведаете? – спросил Василий. – В этом гостеприимном доме, где мы остановились, доброе вино подают.
Литовцы переглянулись:
– Отчего не отведать? – спросил старший. – Отведаем.
– Добрыня, прислугу мы отпустили, уважишь гостей? – кивнул Василий.
– Отчего не уважить, коли добрые люди? – спросил тот, взял пустые кубки из огромного буфета и поставил их на стол.
Разлил вино, подал его литовским гостям.
– Благодарствуем, – кивнул старший посол. – Твое здоровье, княжич.
– Твое здоровье, – кивнул и младший.
Все выпили. Надо сказать, что и гости, и хозяева – все говорили на русском языке, который был в Литве родной – и разговорный, и письменный, и дипломатический, и церковный, разумеется. До насильного насаждения поляками латиницы нужно было еще дожить. Вся эта территория когда-то принадлежала единой Киевской Руси – великому Русскому миру до татарского нашествия.
– Так что привело вас к нам? – напрямую спросил Василий. – Ко мне? – уточнил он.
– Юлить не станем, – четко ответил Августас Богданович. – Вести у нас расходятся быстро. Когда великий князь литовский Витовт узнал, что на его земле гостит сам княжич Василий Дмитриевич, сын великого князя Московского, сразу отрядил меня и моего сына за вами. Сказал: уж коли заехали, мимо не пропускать. Доставить в Брест. Пир в честь моих московских гостей устрою. На перинах пуховых дам отоспаться. А потом и второй пир закачу.
Василий переглянулся с Добрыней.
– Так и сказал?
– Слово в слово, княжич. И добавил великий князь: и охоту для них устрою в наших лесах да полях привольных, что зверьем так и кишат. – Он мечтательно покачал головой. – А какие у нас олени!
– Охота – дело доброе, – согласился Василий. Покосился на Добрыню: – Охоту мы любим. Верно, Добрыня?
– Любим, любим, – отчасти скептически ответил тот.
Августас Богданович удовлетворенно кивнул:
– Мы с большим отрядом приехали к тебе, так что ты своих молдаван отпусти домой. Теперь ты под покровительством великого князя Витовта, на его земле, и он будет отвечать за твою жизнь.
– Вот оно как? – отчасти с сомнением спросил Василий.
– Да мы будто в сети угодили, – пригубливая вино, тихонько проворчал Добрыня. Вздохнул: – Как доброго налима изловили тебя, Вася.
– Великий княжич я, – пробормотал тот.
– Вот и я о том же. И нас с Афанасием Даниловичем заодно, как двух глупых карасей. Теперь только в муку да на шипящую сковородку. Только поначалу чешую поскребут и кишки выпустят.
– Тсс, – прошипел Кречет.
– Не жалобись, Никитич, – тоже сквозь зубы процедил Василий. – Мы рады следовать за вами в город Брест, уважаемые паны. Или сподари?
– Как будет княжичу угодно, – ответил Августас Богданович, то и дело поглядывая на недовольного Добрыню.
– А когда выезжаем? – поинтересовался Василий.
– Да нынче же и выезжаем, княжич. Завтра сразу на пир и попадем. Сегодня в Бресте уже свинок для завтрашнего обеда режут и перепелов кухарки щиплют. Будь в том уверен: ждут тебя. Ночь в Холме проведем, а завтра к вечеру в Бресте будем. Все продумано, княжич. Лично великим князем литовским Витовтом.
– Хорошо, – сказал Василий. – Тогда чего зря время терять? – Он требовательно взглянул на Добрыню и Кречета. – Будем собираться в путь-дорогу. Выбора нам не оставляют – и все дороги теперь ведут в Брест-Литовский.
Когда митрополит Киприан узнал о послах от Витовта, а с рассказом пришел к нему сам Василий, глаза священнослужителя, праведника и политика вспыхнули таким огнем, которого прежде его соратники и не видели. Он будто по Святой земле шел с именем Господа на устах.
Киприан вновь поднял длинный перст:
– Сам Господь указует нам этот путь!
– Уверен, святейший, что это дело рук Господа? – скептически вопросил сопровождавший княжича богатырь Добрыня. – А не кого другого?
– Знаю это, – провещевательно ответил священник. – А ты, после того как усомнился в речах моих и промысле Божьем, десять раз на ночь Отче Наш прочитай.
– Если до Холма их литовского без колодок доедем, то прочитаю.
– И пять раз Богородицу.
– Десять прочитаю, святейший, и еще двадцать, если до Брест-Литовского доберемся без кандалов, отужинаем их румяными свинками и перепелами и поутру свободными проснемся, а не в узах.
– Я запомню, – кивнул Киприан. – Идите, собирайтесь. И я своим послушникам скажу, чтобы лари с книгами поскорее загрузили. – Киприан привез из Греции отменную библиотеку богослужебных книг и сочинений учителей Церкви, все они были разложены по столам, иные с закладками. Митрополит зря времени не терял – всякий день учился и размышлял, как и следует образованному праведнику. – Не терпится мне в дорогу до литовского князя.
Пришло время расставаться с молдаванами. Василий отправлял своих телохранителей с грустью, как-никак, а время, проведенное с Петром Мушатом в его замке, оказалось хорошим временем. Особенно после ордынского плена. Сам выбрал и купил для господаря дорогой кинжал в оружейной лавке, велел привет сердечный передавать, сказал, что молиться за него в церквах не забывает: дай-то Бог ему здоровья.
Когда он отправлял домой своих карпатских друзей, командир отряда спросил у него:
– А ты уверен, княжич, что верно отпускаешь нас? – думал он, испытанный воин, как и Добрыня Никитич. – Что на этих литвинов можно положиться? Что не западня ждет вас?
– Ты слушай, слушай человека, – кивнул на молдаванина Добрыня.
– Мы уверены, – сказал за Василия митрополит Киприан.
Он только что благословил православных молдаван в путь-дорогу, те сами попросили.
– Почти уверены, – сказал свое веское слово путешественник Афанасий Данилович Кречет.
– Я уверен, – четко сказал Василий. – Уверен, что судьба меня сейчас на своих крыльях несет. И бежать от нее смысла и резона нет. Так что с Богом. И вам, и нам.
Поклонившись княжичу, испив на дорогу с наследником Москвы по кубку, молдаване уехали. Сразу после обеда, когда солнце налилось летним жаром в полную силу, кавалькада в новом составе тронулась строго на север. Проехали несколько часов. Литовская земля нравилась Василию. Она была похожа на русскую землю – леса да поля, перелески, ровный ландшафт, речушки да озерца кругом, во всем размеренное спокойствие. И зелено-презелено всюду. Светло-русые и светлоглазые девы при виде витязей махали платками и смеялись. Улыбался им и Василий, и вся его свита, и ратники из литовцев; глядя на русых дев, посмеивалась Амира. Когда ее увидел Радвила, сын Августаса Богдановича, увидел на коне, во всеоружии, в просторной рубахе и широком кожаном поясе, с кривым мечом у левого бедра и кривым кинжалом у правого, с луком в налуче за спиной и колчаном стрел, то спросил:
– А это кто, княжич? Что за дева такая? И дева ли? Грудь-то вон какая, и бедра круглые, и волосы длинные…
– Дева, дева, – успокоил литовца Добрыня. – Самая что ни на есть.
– Это еще та дева, – прищурив глаза на Амиру, усмехнулся Василий. Та словно поняла, что о ней говорят – поймала взгляд княжича, и он многозначительно и весело подмигнул ей. – Телохранительница моя. Ордынка. Дочка мурзы Тохтамышева. Жена моего друга Димитрия. Бежала с нами от гнева отца. Десятерых в бою стоит. За десять секунд пять стрел выпускает – и каждую в цель – да на полном скаку. Вкруг отряда может пролететь с луком парочку раз, а когда остановится, и нет уже отряда – все замертво лежат.
– Да ну?!
– А то! Еще ни разу не промахнулась.
Может быть, Василию показалось, но Радвила оглянулся на свое войско. Было у них с отцом человек тридцать. Стало быть, за пять минут такая дева с ними расправиться сможет. Если, конечно, сама от стрел уйдет.
– Такую женку лучше не сердить, а? – поинтересовался молодой литовец.
– Лучше не стоит, – подтвердил его подозрения Василий. – Страшна в гневе. Мой Димитрий при ней тише воды ниже травы.
Тут Добрыня не выдержал – закатился смехом. Киприан поглядывал на них с мирным сердцем: смеются княжич и его друзья, уже хорошо. Прочь уныние. Отступи прошлое горе. Уйди восвояси.
С Василием и его друзьями, пока они ехали ровными да извилистыми тропами, поравнялся предводитель литовцев.
– Как тебе наша земля, княжич? – спросил Августас.
– Хорошо тут, спору нет, – ответил Василий их командиру. – Прямо-таки рай поднебесный.
– Полесье наше, – сладко вздохнул Августас Богданович. – Тут еще недавно и впрямь был рай, татар прогнали, они сюда и не совались более, после Синих вод боялись нас, да усобица разорила наши края. Без единого государя не жить земле полной жизнью.
– И без единой веры, – добавил Киприан, слушавший разговор.
Августас Богданович промолчал.
– А сам ты какой веры? – спросил Василий.
– На этот вопрос, княжич, сразу ответить сложно. По юности мы с Витовтом у капищ наших молились. Я тогда на жрице женился. Мать Витовта, жрица Бирута, которую Ягайло утопить приказал, и мать моей жены, теща моя, подругами были, обе богине Медейне служили. У нас с женкой трое сыновей. Радвила – средний. Старший погиб за Кейстута. Потом священники к нам пожаловали. Кейстут богам своим никогда не изменял. Витовт крестился, и я с ним, в латинскую веру. Но каков мой Бог, хоть уже и седых волос у меня немало, пока не знаю.
Как видно, половина Литвы пока что не знала, каков ее Бог. Литовцы в подавляющем большинстве были язычниками, но соседство католиков на западных границах и православных на восточных и южных сбивало литовцев с толку. И души их и сердца десятилетиями метались в поиске. Но теперь король Ягелло взялся за дело – крестить соотечественников по римскому обряду, а тот же Киприан, законный митрополит Литвы и Москвы, поставленный Константинополем, должен был отбивать их у польского короля и приводить в свою веру. Оттого и нужен был Киприану надежный защитник православия на литовской земле.
– Я тебя обидеть не хотел, сподарь Августас, – пояснил Добрыня. – Но спросить не терпится. Отчего твой великий литовский князь Витовт решил нашего Василия к себе пригласить, да сразу, как узнал, что он через ваши земли едет, да без расстановки, с пылу с жару?
Августас Богданович задумался, и доли лукавства не было в его глазах, потом пожал плечами:
– Правду скажу: не знаю. Стало быть, великий князь Витовт решил с будущим хозяином Москвы чашу вина испить – мирную чашу. Потому что Ягелло за его спиной стоит, и день и ночь, и в одной руке польского владыки тугая пеньковая петля, которой был задушен Кейстут, а в другой – польский меч зажат, который он припас для кузена Витовта. Это не я придумал, сам Витовт об этом своим людям сказал… А еще великий князь Витовт хочет Дмитрию Московскому дары передать. А тут как раз сын его мимо путь держит. Сама богиня судьбы Лайма подсказку дает. Так я мыслю.
Слушая его, Добрыня кивал. И понимал, что сподарь Богданович не лжет. Во-первых, ему, литовскому вельможе, планы дальновидного Витовта и впрямь неведомы, и во-вторых, что, скорее всего, никто по дороге их вязать и неволить не станет. И до Бреста они свободными панами доберутся. Что ж, оттого еще интереснее представлялось их путешествие.
В ночь они прибыли в Холм, городишко на возвышенности, названный благодаря этой самой пологой горе. Тут славно отужинали, переночевали в гостеприимных и крестьянских избах. В Холме останавливались многие странствующие купцы, спешившие на ярмарки, и тут привыкли к заморским гостям. На заре двинулись далее в сторону Бреста.
К вечеру они увидели вдалеке поблескивающий дальними огнями огромный замок-крепость.
Августас Богданович окликнул одного из своих воинов, как видно, старшего, что-то сказал, тот взял двух человек, и тройка галопом ушла вперед по дороге.
– Гонцов послали – их князя Витовта предупредить, что гости едут, – вслух размышлял Митька. – Мол, поросят пора в печку отправлять. И курей да перепелов.
В седле, легкая как перо, Амира вздохнула:
– А я так проголодалась – целого бы перепела съела.
– Главное, чтобы они колодки с собой не привезли, – заметил Добрыня. – По наши ручки и ноженьки.
– Типун тебе на язык, – тихо огрызнулся Василий. – Накаркаешь.
– Молчу, княжич, молчу, – тихонько вздохнул Добрыня. – Хитры они, литовцы-язычники, не лучше католиков-тевтонцев. Пользовались тем, что татары нас побили и ограбили, и сами грабили нас, пока Дмитрий Иванович юным был. На Тросне разбили нас, всех воевод перебили, кремль московский штурмом взять хотели, вот бы резню устроили, да не вышло, тысячи девок и парней с окрестных деревень и усадеб в полон к себе увели. Двух племяшек моих и племянника увели. Только его и выкупили. А девок в рабы отдали. Это потом Дмитрий Иванович возмужал и сторицей им ответил. Твоему отцу двадцать два было, а мне двадцать, когда мы под Любутском их встретили – сторожевой полк Ольгерда, побили и погнали, вот тогда я в поле-то мечом и поработал на славу. Посек их чертовых литовских голов!
– Хватит, – зло оборвал его Василий. – Тебе сейчас вместе с ними хряка есть и вино пить. Хватит, говорю.
На них оглянулись – княжич, видать, серчал на своего старшего товарища и телохранителя, да только за что?
– Чего вы тут опять не поделили? – подъехал к ним Кречет.
– Добрыня старое вспоминает, – кивнул Василий. – Как литовцы на Русь нападали, как двух его племянниц увели и племянника. Не верит он им.
– И правильно, что не верит, – неожиданно вступил в разговор Митька. – Моего дядю родного, воеводу Микулу, отцовского брата двоюродного, литовцы на Тросне убили, а другую родню в полон в Литву увели.
– Ну все, надоели оба! – бросил Василий, пришпорил коня и полетел по дороге вперед.
Стремительно темнело. Поздняя летняя ночь надвигалась быстро, на небе вспыхивали звезды, ярко золотилась луна. Леса по обеим сторонам дороги перекликались двумя кукушками. Гадайте, мол, глупые люди, сколько вам еще осталось жить на белом свете. И ухали два филина – тоже, один – справа, другой – слева, переговаривались о ночном свидании. Пока один не смолк, что справа, а потом из черной полосы деревьев вылетела огромная тень, пронеслась над головой княжича и ушла влево, сгинула в другой черной полосе деревьев.
И тут Василий резко остановил коня – три всадника стояли впереди на дороге. Буквально вросли в землю. Три воина. Читались черными силуэтами, и мечи в ножнах тоже можно было рассмотреть. Лунное серебро рассыпалось по их плечам и причудливым головным уборам. Тот, кто был в центре, осанистый и кряжистый, несомненно сейчас смотрел ему в лицо, прямо в глаза. Василий оказался в столбе лунного свет и виден был на зависть хорошо. И скрыться бы в тени, да уже поздно было отступать.
Всадники двинулись к нему, и Василий непроизвольно потянулся за мечом.
– Кто таков? – кажется, спросил тот, кто был в центре.
Василий не убирал руки с эфеса меча. Позади него уже слышался конский топот копыт – поспевали свои. Упустили княжича! И он хорош – взял и оторвался, показал характер. А тут вот – пожалуйте, три разбойника на большой дороге. Не справиться ему одному с тремя – нет еще такого воинского опыта.
– А кто вы такие? – с вызовом спросил Василий.
Всадники вели коней к нему медленно. Все трое приблизились, стали шагах в десяти, выехал вперед мощный всадник в черном камзоле и берете, заломленном набок. Тот, что был посередке.
– Я великий князь литовский Витовт Кейстутович из рода Гедимина, юноша. Ну, а ты кто таков?
Княжич облегченно выдохнул.
– Слава Богу! – буквально вырвалось у него. – Василий Дмитриевич Московский, сын великого князя Дмитрия Ивановича. К тебе в гости пожаловали мы – по твоему приглашению, великий князь.
– Вот оно как! – воскликнул Витовт. – А я тебя на дороге поджидаю. Гонцы оповестили. Решил сам встретить. – Он подъехал к нему. – Молодец, сразу за меч схватился: порода бойца! Дай-ка я на тебя вблизи погляжу, луна нынче светлая…
Василий гордо поднял голову:
– Смотри, великий князь.
А сам подумал: «Чего ему на меня смотреть-то?» С другой стороны – все на пользу. Он приехал к его дочке-раскрасавице свататься. Пусть глядит. Все на месте – изъянов нет.
– Красавец-юноша, да и только, – довольный, покачал головой Витовт. – Всем хорош – и осанка княжеская, и лицо под стать, и повадки истинного государя. О лучшем госте я и мечтать не смел.
Правда, слово «гость» прозвучало несколько неуверенно. Будто бы великий литовский князь Витовт хотел произнести другое слово. Да вот какое?
Позади Василия уже громко стучали на дороге копыта. Первыми вылетели на них Амира, Митька и Добрыня. Все трое были всполошенными и готовыми к схватке, едва увидели трех всадников.
Но княжич поднял руку:
– Это великий князь литовский Витовт! – вполоборота сказал он своим. – У меня такая охрана, князь, не успеешь обернуться, как стрелу схватишь.
– Добрая, стало быть, охрана.
За ними вылетели Августас Богданович, Радвила и еще несколько литовцев.
– Августас, ты? – спросил Витовт.
– Да, великий князь, – ответил сподарь. – Привезли мы тебе гостей дорогих.
– Вижу, вижу, ну, поехали! – Витовт повернул коня. – В замке нас ждут поросята и перепела, сыры и хлеба свежие, и пироги, и много чего еще! И много вина! Истомились яства в ожидании великого княжича Московского! Едем же!
Повернули за ним и два его спутника. И все, бесконечно радостные, что так все вышло просто и славно, рысью поспешили за Витовтом.
А когда приблизились к замку, то все гости удивились: Брест-Литовский со всех сторон был окружен не рвами, а реками, щедро сверкавшими лунным серебром. Река Мухавец делился на два рукава, далеко расходящихся друг от друга, и оба впадали в Западный Буг, образуя треугольный остров, на котором и стояла нерушимой твердыней крепость Брест-Литовский. Квакали по берегу Мухавца лягушки-полуночницы, но уже сонно, вполсилы. И столько покоя было в этом лягушачьем говоре, что и самому хотелось покрепче зевнуть, посидеть у огня и после чарки доброго вина завалиться на перину под одеяло. Но этим путешественникам так просто было не отделаться – их ожидал пир.
– Вот оно, мое логово, – с легкой гордостью сказал Витовт, кивнув на башни и стены крепости. – Попробуй подступись какой тевтонец! Таких тумаков получит – мало не покажется.
Они переехали через каменный мост и оказалась перед воротами «логова» князя Витовта.
Но не знал княжич Василий, что за несколько часов до встречи на дороге с великим князем литовским последний имел важную беседу с юной девой – своей дочерью Софьей…