1

Поезд пришёл в утрах. Стеша вышла на перрон едва не последней. Куда идти, как искать – не ведала. Тут перед нею возник пузатый одышливый мужик: «Такси». Не успела она ответить, он уже подхватил сумку и попёр вслед за толпой. «Дочка у меня», – догнав его, на ходу сказала Стеша. Уже в машине догадалась спросить о цене, а потом показала конверт с адресом: «Вот здесь». «Она кто у тебя?» – спросил таксист, вырулив на улицу и вписавшись в поток автомобилей. «Дочка», – ответила растерянно Стеша. «Да чем занимается-то? Путана? Стрелочница?» Что-то обидное показалось в этих словах. «Она учится. Студентка. Давно что-то не пишет», – к глазам Стеши внезапно подступили слёзы. «Понятно, – голос таксиста помягчел. – У меня тоже дочка… – И неожиданно выругался: – Эх, бабы! Нарожают дристунов, а ты на них паши. Вот они у меня где», – оторвав правую руку от «баранки», он постучал по шее. Сказал зло, но будто выразил сочувствие.

Машина долго ехала по широким улицам, топчась в пробках, потом свернула в узкие, должно быть, старые и, попетляв по ним, остановилась. «Вон там, – показал пальцем шофёр в узкий проулок, сдал сдачи. – Бывай!» – и, газанув, уехал.

Стеша зашла в проулок. Глядя на конверт, сверила с табличкой. Здесь. Нажала латунную кнопку. Тотчас раздался голос: «Слушаю. Кто и к кому?» Стеша растерялась – откуда это? Вопрос повторился. «Анастасия – дочь…» – хотела добавить «моя». Но замок уже щёлкнул. Она вошла внутрь. Сам собой вспыхнул свет, открыв длинный проход, по которому, видимо, следовало идти. По сторонам прохода белели плиты, похожие на памятники, изредка – скульптуры. Под высоким потолком угадывался мостовой кран. Стеша шла нерешительно и робко. На другом конце прохода внезапно появилась фигура. Судя по скорой походке, это был молодой человек.

– Вахта доложила, что Настя… – молодой человек остановился: – А вы кто?

– Мама Насти.

– А-а, – парень хлопнул себя по кудрявой голове. – А я было подумал… – Он снова устремился навстречу, подхватил сумку и увлёк гостью вперёд: – Мэтр уже на ногах. У него прорва дел… Но для вас… – он повёл рукой. – Это у нас цех, – кинул он на ходу и опять о другом: – А на Настю вы… – помотал головой, – то есть она на вас… Здесь производство заказов… Дальше собственно мастерская, так сказать, чертоги мэтра, его святилище… А меня, – провожатый поправил круглые очки, – Лёва зовут.

Стеша заробела. Впрочем, заробела она давно – ещё на вокзале, когда вышла из вагона. Одевалась дома в самое лучшее, а посмотрела на себя со стороны – куртка-полупальто, долгая немаркая юбка, серая вязаная шапочка, разношенные сапоги – ни дать ни взять нищенка-побродяжка. Особенно рядом и на фоне белого мрамора.

А уж когда предстала перед ним – и вовсе стушевалась. Он вон какой! Понятно, не тот, молодой да охальный. Выглядит по годам, но осанистый, ухоженный. Седину головы, бороды и усов, коротко стриженных, подчёркивает загар. А главное – глаза – живые, не усталые, кажется, полные былой силы.

Роман узнал её сразу. «Ты не изменилась». Обнял, руку погладил. Она зарделась, как тогда, почти тридцать лет назад. Приобняв, словно век не расставались, и на ходу объясняя, что у него запарка – букет дат и событий, повёл по мастерской. Мимо скульптур, покрытых мешковиной, ящиков, наполненных глиной, цинковых бочек, кусков гранита… Потом по довольно крутой лестнице они поднялись на антресоли – в деревне это называется поветь – и – «Прошу» – он отворил перед нею дверь.

Тут оказалось жильё. Просторная комната, кухня, душевая кабина. И по духу, и по открытому гардеробу-купе Стеша догадалась, что это жильё Насти.

Тут уместно было спросить, где хозяйка. Стеша и спросила, показав глазами. Он кивнул и жестом дал понять: всё потом. Тут же провёл на кухню, включил электроплиту, чайник, достал коньяк, выставил сыр, печенье. Он не давал ей слова, говорил сам, упреждая, как, видимо, ему казалось, возможные вопросы. О себе, о своём творчестве, датах и событиях. Она кивала, стараясь не выглядеть букой. О деревне Роман спросил, когда выпили. А прежде вспомнил, что застольная встреча по-деревенски называется «привальное», а проводы – «отвальное». Напряжение Стешино понемногу спало. Помянули тятю. Стеша не смогла сдержать слёз. Выпили на помин. Роман приобнял её, погладил по голове. Совсем она растаяла. Много ли надо жёнке, которая годами не ведает не то, что ласки – и слова доброго. Сомлела, как тогда…

Когда Роман ушёл, Стеша и не заметила. Донеслось уже эхом, что полно дел. А ты, дескать, располагайся. Всё в твоём распоряжении: холодильник, микроволновка, душ… Спи-отдыхай. Связь через секретаря, это тот кудрявый парень. В три он доставит на открытие.

…Очнулась Стеша уж за полдень. Не сразу поняла где. Потом дошло – эва. Поднялась. Прошла в душ, не сразу поняла, что как включается, да смекнула, – чай, не сложнее доильного аппарата. Вода тёплая да прохладная взбодрила. Струи били в грудь и в живот. Вспомнила слова его. Он сказал, что стала значительнее. Лукавствовать, дескать, похорошела, не стал; утешать, что сорок пять – баба ягодка опять – тоже, тем паче что уже едва не полста. И мысли другие, и чувства, и запросы. Сказал, что значительнее – и всё. Но и это было приятно. А что? Она не обрюзгла, как многие городские распустёхи да и деревенские жёнки, не раздалась вширь, всё ещё у неё вполне плотно и крепко.

Тут Стеша спохватилась. Открытие выставки в три. Надо собираться. Роман посоветовал выбрать что-нибудь из дочкиного гардероба, опытным глазом художника оценив, что по размеру ей многое подойдёт. На брюки да комбинезоны Стеша только взглянула. Платья перебрала, но мерить не стала. Остановилась на юбках. Выбрала строгую чёрного цвета с коротеньким шлицем сзади. Примерила. Постояла возле зеркала. Прошлась. В подоле при ходьбе что-то мешало. Она ощупала – прямоугольный предмет. Снова через голову разоблачилась, запустила руку внутрь. Там оказался карман, а внутри застёгнутая на булавку записная книжка. Почти машинально, без умысла, Стеша раскрыла её. Пробежала взглядом строчку записи и тотчас очурала себя: нельзя. Раз утаено – нельзя. Даже если и не от тебя.

Ту юбку с потаем она повесила обратно. Выбрала тёмно-серую ниже колен с чёрным поясом. К ней подобрала чёрную в мелкий горошек кофту. Поверх надела серый вязаный жилет – не лето, чай. А завершила подбор чёрными туфлями на маленьком каблуке. Всё было в тон, нарядно и не пёстро. Огляделась перед зеркалом. Нигде не жмёт, не торчит. Что ещё? Волосы. Причёску она не меняла с юности. Последний раз волосы были подрублены в августе, когда почтальонка Зоя принесла тяте пенсию. Зоя подрубила волосы ей, она – Зое. С тех пор волосы выросли почти до плеч, но ни весом, ни видом они Стеше не мешали. А то, что за последний месяц их побило седыми нитями, так это ничего: полынь соломе не перечит, как и серебро золоту.

В третьем часу постучал Лёва. Не успел он напомнить, что пора собираться, как она открыла дверь.

– Да, Лёва, я готова, – этак в рифму сказала она и сама себе усмехнулась.

* * *

Пространство огромного ангара – его называли павильоном – занимали конструкции из металла, дерева и, видимо, бетона; а ещё многочисленные скульптуры – тут были металл, гранит, мрамор; а ещё живописные картины и графические листы. А на экране посерёдке зала мерцало изображение огромной чёрно-белой бабочки какой-то дивной формы.

Среди пёстрого великолепия форм, красок и световых пятен блуждали люди. Изображений, казалось, было больше, чем людей. Зато тут и там стояли телекамеры, которые проецировали зрителей на экраны, увеличивая видимость, и одновременно распространяли картинку в эфир.

Стеша остановилась неподалёку от мониторов, стоящих на штативах, точно стая цапель. Они были нацелены на подиум, на который поднимались, видимо, официальные лица.

Ведущая с микрофоном показала на эмблему, и в окошечке камеры появилось изображение бабочки.

– Дорогие друзья! – сказала в микрофон ведущая. – Сегодня несколько дат отмечает мэтр изобразительного искусства – камера крупно дала портрет – Рамон Валесов.

«Почему Рамон?» – вскинула брови Стеша.

– Тридцать пять лет в профессиональном искусстве. Двадцать пять лет в Союзе художников. Десять лет – в академиках. Он достиг высот во всех сферах изобразительного искусства. А что касается эмблемы вернисажа – этой дивной бабочки, которая у вас перед глазами, то открою секрет: в основе её – изображение прекрасного пса, мраморного дога, который воображением художника обратился в подобие ангела.

Стеша склонила голову. А и впрямь собака, только зеркально удвоенная, белая с чёрными пятнами. Как же она сразу не разглядела?

Подиум заполнился. Последним на него взошёл Роман. Белая тройка, чёрная рубашка с белой в чёрные горошины бабочкой, седина – он был продолжением эмблемы, хотя, точнее, – всё-таки основой её.

Сказал Роман коротко. Поблагодарил собравшихся, что пришли на открытие, мэрию, что помогла создать этот праздник, и отошёл в сторону.

К микрофону тяжело подошла дебелая дама, затянутая во что-то леопардово-пёстрое под стать предмету своего выступления. Говорила она задышливо, и казалось, что её пучит восторг, но, скорее всего, ей трудно было дышать из-за скованных одёжными обручами раздавшихся форм. Она простирала руки, окидывая пространство павильона, и несколько раз повторила, что это новое слово в искусстве.

Потом говорил человек с разнокалиберными глазами – один смотрел налево, другой направо. «Почти Сартр», – сказал кто-то за спиной. Оказалось, и речь его была под стать глазам. Он то и дело повторял «с одной стороны» и «с другой стороны». А в конце прочувствованно приложил к глазам платок. «Нет, не Сартр, – заключил сзади тот же голос. – Не тот сорт».

Вперёд выступил крупный бородатый и волосатый человек – явно художник.

– Творчество юбиляра надо представлять в ретроспекции. От истоков, так сказать. Ведь там начало его. И это начало следовало бы поставить в центре как живоносный родник. И не просто поставить, а соответствующим образом выделить, как в природе родники помечают часовнями.

Дебелая дама в ходе этого выступления морщилась, потом поманила кудрявого Лёву, что и здесь, как в мастерской, сновал порученцем. Тот живо привёл к подиуму крепкого коротко стриженного мужчину, и он тотчас подошёл к микрофону.

– Тут о последних работах нашего мэтра отозвались малость прохладно. А зря. Я убеждён, что эта бабочка – шедевр. Больше скажу: это «Чёрный квадрат» в новой форме. В форме всё дело, господа, нынче, в форме. Это следует усвоить, если мы хотим не отстать от просвещённого мира.

– Кто это? – занялся сзади разговор.

– Братан того заказчика, владельца дога.

– Братан – в смысле из братвы?

– Не, голубь, это же другая поросль. Тех перестреляли в девяностых. Как говорил батька Лукашенко, ператрахивали и будем ператрахивать… А это единокровные. Тот тоже здесь.

Потом выступила ярко-рыжая дама, облачённая в брючный костюм, подчёркивающий её фигуру.

– Вот тут в одном интервью прозвучало сравнение нашего шедевра с чёрно-белым надгробием Хрущёва работы Неизвестного. Материал – да: чёрный и белый мрамор. Но образ волюнтариста былых времён – по технике работа нетрудоёмкая. Это вам не на кукурузном зёрнышке изобразить портрет апологета разведения кукурузы в северных широтах. А мраморный дог в натуральную величину – это филигранная работа. Конфигурация пятен считана компьютером и сканирована в мельчайших деталях. Смотрю, бывает, придя на могилу Жакоба, и диву даюсь. Он как живой на могильном постаменте. Сколь восхитителен изгиб холки, а эти уши, как локаторы, и вся стойка, как натянутая струна. Я бы сравнила это со свиридовской «Метелью». Снег, луна сквозь рваные тучи, пятна тьмы. И снег…

Она задохнулась и кинулась обнимать скульптора.

– За Свиридова надо, наверное, похлопать, – опять донеслось сзади. – А, Коляша?

– Уши надрать, – возразил собеседник. – Сравнила скрипку с собственной задницей.

– Тш-ш, Коляша, не баси. А то от банкета отлучат.

Стеша уже дважды поменяла место, стараясь не попадаться Роману на глаза, а тем более – под камеры. Но везде её настигали реплики, шепотки. Её отменный природный слух улавливал помимо её воли многое. И постепенно сложилась такая картина.

Изображение пса – главный образ выставки – заказал Роману вон тот лысый чиновник. Они давно сотрудничают. Помещение, выделенное под мастерские в самом центре столицы, – это его решение. А такое забывать нельзя и надо постоянно соответствовать. Долг платежом красен. То одному родичу памятник, то другому парадный бюст. А тут вот и псу дань уважения.

– Пся крев, – это явно выругался один из троих, по годам – ровесников юбиляра, что так же, как и Стеша, не тянулись наперёд.

– Завидуешь? – бросил другой.

– Чему, Гена? – отозвался первый, седой и сухопарый. – Тому, чтобы выпиливать электронным лобзиком яйца пса, пусть и чистокровного?!

В разговор встрял третий, бритый наголо:

– Досадно. Мы же с ним вместе начинали. У него же были такие находки. Помнишь, Стас, как он приехал с последней практики? Это на Севере… Какие работы привёз! Харон с веслом, помнишь? Эти пустые глазницы и глаза, отпечатанные на весле. Вещий посох! Это же и на диплом пошло. А девушка какая – лесная дикарка, глаза исподлобья. Сама природа. Здесь – смотрел – этого ничего нет. Для тех церберов, – он кивнул на подиум, – это вчерашний день.

– А они – гости из будущего… – криво ухмыльнулся первый.

– Из преисподней, – мрачно заключил бритый.

Церемония открытия закончилась. Зрители разбрелись по отделам зала, а подиум всем гамузом – на банкет.

Стешу окликнул Лёва.

– Степанида Фёдоровна, нам наверх.

– Нет, Лёвушка, – покачала она головой, – устала. Мне бы на боковую.

– Жаль. Мэтр может огорчиться.

– Ничего, переживёт.

– Как знаете. Вот ключ от кодового замка. Я показывал. Сейчас вызову машину – вас отвезут…

2

С утра следующего дня первым появился Лёва. «Мой секретарь, мажордом и мой телохранитель, – представляя Лёву, пояснил накануне Роман и, смекнув, что она чего-то не поняла, добавил: – Не-е, охоты на меня нет… Лёва доставляет мою телесность домой, когда она бывает нетранспортабельна…» Из чего Стеша почему-то заключила, что живёт Роман не в этом большом здании, а где-то в другом месте.

Лёва известил, что сегодня предстоит брать Крымский вал. Так и сказал:

– Сегодня, Степанида Фёдоровна, берём Крымский вал. – Смекнув, что ей невдомёк, пояснил: – Банкет в Союзе художников. – И добавил, что надо быть наготове в два часа.

Представив только на секунду большой зал, застолье, Стеша похолодела. На выставке хоть можно было уйти в тень куда подальше, а тут на виду, да рядом с незнакомыми людьми, да не зная, что сказать, как взять в руки нож и вилку… Нет, это не для неё. Сославшись на усталость и головную боль, она отказалась. Голова и впрямь болела, чего не случалось прежде. Но главное – не хотелось в людскую суету.

– Побуду здесь, – тихо сказала она. Ей очень хотелось остаться одной, даже забыться, может, уснуть. Только вот куда было деться от себя? Тотчас обступили, словно наяву, вчерашние голоса, побежали мысли, словно мураши, даже тело зачесалось.

Вспомнилось, как приехала сюда. Как Роман встретил её. Как она сомлела. Это же надо, четверть века пролетело, больше, а ровно и не расставались. Это он так поставил себя – не она. Но ведь она подчинилась ему. «Деревенская тетёха, – Стеша попыталась себя оправдать, – что тут поделаешь…» И тут же окоротила себя. Да нет, такой и городскую, и любую бывалую охмурит – не моргнёт. Вон он как держался на выставке! Ровно король, которому никто не смей перечить. Мягкий, ласковый, но рука – молотобойца. Ладно, липла к нему та леопардовая – нажмёшь в одном месте, как вспучится в другом, ровно на спущенном шаре. Но он ведь подходил и к другим, и они льнули к нему, как к магниту железные опилки.

Её он подхватил сзади. Приобнял за талию и тут же поздоровался с каким-то бородачом, оказалось – сокурсником. Тот, показав на мальчика, смирно стоявшего возле него, заговорил о детях. Вызвал на разговор Романа, спросив о дочери. Роман не замешкался. Обращаясь к собеседнику, он, само собой, имел в виду и Степаниду. И что же Стеша услышала? Да, дочка учится в художке. Но с третьего курса у неё экономический профиль.

– Готовлю для «Сотбиса».

– О как! – отозвался собеседник, он-то, по всему, знал, о чём речь.

– Она у меня всю экономику ведёт. Талант.

Последнее слово как-то успокоило Стешу. Но немного. Порывалась тут же спросить, где дочь и когда она, мать, увидит её. Но Роман словно ускользнул от разговора, тем паче что его окликнул Лёва, приглашая на встречу с кем-то из мэрии.

Тут Стеша запоздало подумала о Лёве: надо было давече его спросить. Но тут же отказалась от этой мысли: он человек зависимый и едва ли станет распространяться, о чём ему не положено.

Стеша ходила из угла в угол своего московского прибежища, и взгляд её постоянно натыкался на декорированные стены. Это были большие стрельчатые окна, за которыми расстилались сады, виды какого-то южного, может быть, итальянского города. Не фотообои, которые она видела в иных деревенских избах, аляповатые и пёстрые. Настоящая живопись, искусная и сочная. Но всё равно эти окна были ненастоящими. Настоящим оказалось одно скрытое окно (не окно – оконце), на которое Стеша наткнулась совершенно случайно. Оно было вмонтировано и вписано в эту живопись как бойница замка, представленного на переднем плане.

Она не сразу поняла, коснувшись этого места рукой. Окно размером не более форточки отворилось. Она растерялась от неожиданности, решив, что что-то испортила в декорации, и даже захлопнула его. Но, одумавшись, отворила вновь. И что же она увидела за этим маленьким потаённым окном? Напротив оказались высокая кирпичная стена с зубцами и башня. Она сразу догадалась – кремлёвская стена и кремлёвская башня. Не главная – одна из кремлёвских башен: кирпич, зелёная кровля, какое-то железное навершие.

О том, что в центре Москвы площади дорогие, Стеша слышала и по телевизору, и из здешних разговоров. Она, конечно, осознала, чего стоило это заполучить и во что это обходится. Но какого-то почитания ко всему этому не испытала.

Стеша снова легла, немного подремала. Потом встала, вскипятила чаю, извлекла что-то из холодильника. Еда была незнакомая и казалась ненастоящей. Поела-попила без аппетита.

Мысли вернулись ко вчерашнему дню. Настоящее и ненастоящее – об этом на все лады говорили в микрофон и ещё больше – в зале. Стеша ходила от работы к работе, но мало где останавливалась. Сварные конструкции кусков железа, каких-то осей и штанг не привлекали внимания. Железные отливки – какие-то ядра, подобие сгустка мускулов или распоротой брюшины – тоже. Лёгкие конструкции, подвешенные к перекладинам ангара, кружились, как новогодние игрушки, но не завораживали. А изображение «Кентавра» – так значилось на табличке – вызвало оторопь: не конь о четырёх ногах – туловище на одной птичьей лапе с когтями, а вместо человеческого лица – клюв.

Что действительно привлекло Стешу, так это зарисовки из армейского альбома, о котором давеча говорил сослуживец, – «Шрам Афгана». Экспозицию открывала цветная фотография. Внизу красным – название, а всё остальное пространство занимала спина, которую наискосок от левого плеча до правого бедра пересекал рваный шрам.

Стеша похолодела. Она помнила этот шрам, и не только взглядом. Да столь явственно, что у неё всё сжалось внутри, а живот скрутило ужасом. Чуть глубже этот шрам – и что бы было с нею, и где тогда была бы Ася? Отыскав глазами скамейку, Стеша добрела до неё и долго сидела, закрыв глаза, благо в этот закуток экспозиции зрители заглядывали редко.

Придя понемногу в себя, Стеша возвратилась к центру. Там перед телекамерами выступали известные персоны. Этот с тонкими усиками, тройным подбородком и маленьким ртом, кажется, писатель. Как он масляно щурится:

– Сказать, что это искусство для избранных, – ничего не сказать…

А этот часто вещает на юридические темы, кажется, адвокат. Седая шевелюра раскроена надвое, голос рокочущий, значительный. Только челюсть подводит облик. Она отвисает, словно незастёгнутый кошелёк, и кажется, не голос рокочет, а монеты перекатываются.

И музыканта Стеша узнала. Одна песенка его даже помнилась – «Над облаками поверх границ…». Сейчас он что-то говорил о свободе:

– Свободу творчества нынче мало кто исповедует. Только воистину свободные люди. Большинство же рабы…

Голос был не то сиплый, не то простуженный. И Стеша инстинктивно попятилась.

И опять тут и там доносились обрывки разговоров. Одни не задевали, другие настораживали и заставляли прислушаться.

– Ты пойми, дуся, – внушал седовласый и дородный своему тщедушному собеседнику, – время передвижников и соцарта кануло и больше не вернётся. Социалка была актуальна тогда: «Бурлаки на Волге», «Сватовство майора», даже «Двери Тамерлана». А сейчас это дешёвая публицистика.

– «Неравный брак» – вечная тема, – возражал собеседник, поправляя толстые очки, – особенно сейчас. Смотри, как снова торгуют юностью.

– А что ты хочешь, дуся, – вещал седовласый. – «Время окучивать бабки» – девиз века.

– Грустно это, – вздыхал тщедушный. – Ведь доказано, что большие деньги талант разъедают.

– Зато кормят хорошо, – покровительственно приобнял его седовласый. – Талантом не закусишь. А тут – разъедай да разъедай. – И словно подвёл черту: – Хорошо там, где хорошо ам.

* * *

Обживая светлицу дочери, Стеша нашла на полках два альбома. Один с фотографиями в пластиковых конвертах, другой – больше по размеру, по сути, папка – с её рисунками. Сначала раскрыла фото. На первых страницах снимки родни: её, матери, деда, бабушки. Это порадовало – помнит. Отца тут нет. Это озадачило.

А с другой стороны, почему – он же постоянно на виду. Дальше виды Москвы. Лица молодых людей, видимо, однокурсников, парней и девчат. Чаще девчонка-ровесница. По виду городская, но лицом, пожалуй, нет. Настя рядом с ней выглядит выразительнее. Чуть ревниво – в отца. Нос с горбинкой, когда снята в профиль, выразительно подчёркивает вольная распушенная влево чёлка. Хотя и от неё, матери, что-то есть: губы пухлые, подбородок, ямочка посерёдке.

А это кто? Ближе к концу альбома много фото с молодым человеком. Черты у него мягкие, юношеские, но лицо – и это проглядывается – волевое. Твёрдый подбородок, ясный лоб. Волосы светлые. Глаза синие. Последние снимки – лето. Где-то на природе. И надо же – почти нагишом. От этого вида Стеша немного растерялась. Да тут же и осекла себя: девка не маленькая, скоро тридцать.

А рисунки Стешу порадовали. Акварельные пейзажи, графика, карандаш. Тут вспомнился рисунок избы, выполненный карандашом. Вот эти зарисовки, где солнце, – явно от отца, немного штрихов, зато много солнечного света.

Пожалела Стеша, что здесь нет ничего деревенского, даже немного обиделась. Но потом заключила, что те деревенские работы где-то в другом месте, да и не много их было – до того ли, когда с утра до вечера в заботах. А здесь – городские пейзажи, зарисовки спектаклей, иллюстрации произведений. Причём это не учебные работы, догадалась Стеша, это для себя.

Не обнаружив деревенских рисунков, Стеша всё-таки нашла у дочки память о доме. Правда, не такую, какую бы хотелось. Это был склёпанный для неё дедом косарь, тот самый, с которым – потом уже весть дошла – она выходила на поединок с леспромхозовской шпаной. Давнее воспоминание опять обдало Стешу холодом: это чем бы могло кончиться?! Ведь до смертоубийства могло дойти. И тут же другой картой покрыла. А коли та свора Настю одолела бы, смертоубийства не было б? Да девка сама после этого не захотела бы жить. Это она почти дословно повторила про себя слова покойного отца, когда корила его за потаканье.

3

На следующий день торжества переместились в мастерскую. Здесь, определила Стеша по виду большинства, собрались художники-ровесники, однокашники, ученики. Застолье – сдвинутые в виде буквы «П» столы – обслуживал какой-то ресторан. Туда-сюда с профессиональной незаметностью сновали официанты, с подчёркнутой неприметностью они расставляли и убирали посуду, доливали в фужеры и рюмки и отходили в тень, ибо весь свет был направлен на столы.

Чередой шли спичи и тосты. Кто выходил из-за стола к микрофону, поставленному у подножия «П», кто вещал прямо с места. Но все обращались лицом к перемычке стола, за которой восседали виновник торжества в золочёном кресле и несколько, видимо, официальных лиц. А над ними, чуть в глубине, висела на растяжке та же самая бабочка – знак и эмблема торжества.

Стешу Лёва посадил в середину одной из шпалер, почему-то решив, что тут ей самое место. Она не перечила, как сказано – так и сделала, села между двумя немолодыми бородачами, видимо, коллегами юбиляра. Одета она была, как и на открытии, – скромно и без изысков.

К еде – к счастью, соседи не потчевали – не притронулась: у неё от незнакомой еды слегка побаливал живот, только пила минеральную воду, словно почуяв, что такую ей сейчас и надо.

Официальные выступления – от мэрии, столичного министерства культуры, Союза московских художников – не отличались разнообразием: «наш мэтр», «художник, внёсший вклад в сокровищницу отечественного искусства», «один из столпов изобразительного искусства двадцать первого века».

Оживлённее стало, когда заговорили коллеги-художники и скульпторы. Впрочем, сказалось, конечно, и выпитое. Один вспомнил забубённую юность, когда они с юбиляром жили в одной комнате общаги и питались, бывало, сухой корочкой. Другой помянул студенческий отряд, когда на новой сибирской станции они расписывали интерьер вокзала. А ещё один, нарушив хронологию, припомнил армейскую службу.

– Эта серия, «Шрам Афгана», вот здесь у меня, – он постучал по груди. – Спина со шрамом, как белая портупея. Нет – как молния. Эдак наискосок. И на ней – рисунки из военного блокнота, лица братанчиков – наших однополчан. И моя физиономия. – Глаза его наполнились слезами, он запрокинул лицо, чтобы не пролить их. – Я, бывает, гляну в свои тогдашние глаза – оторопь берёт. Так всё и прихлынет – весь тот ужас и боль…

Горло у него перехватило. Чтобы не задохнуться, он опрокинул стопку водки и тяжело сел.

Повисла тишина. Что-то единящее охватило пространство, словно застолье сомкнулось на тризне. Но ненадолго.

Тут встал человек, сидевший по левую руку от юбиляра. Тишина не прервалась, но сменила тональность, обретя какое-то иное звучание. Сразу стало понятно, что это не кто-нибудь, а хозяин той эмблемы, что над застольем, вернее, того чёрно-белого пса, что послужил основой для эмблемы-бабочки, потому что на нём был соответствующего пятнистого узора чёрно-белый жилет.

Хозяин, меценат-покровитель, не вещал об искусстве и месте юбиляра в иерархии мастеров. Он вещал о собаке, говорил о своём псе, которого звали Жакоб, и о том, какой это был выдающийся в своём роде мраморный дог.

– Средний размер в холке у таких псов – восемьдесят сантиметров, у сук – семьдесят. А у Жакоба – сто сантиметров и вес – центнер, сто килограммов. Встанет на дыбки – два метра, хоть в баскетбол играй.

Выступавший сделал паузу, дабы, видимо, придать особое звучание дальнейшему.

– У Жакоба было большое сердце, и в прямом, и в переносном смыслах. Но век мраморного дога невелик – восемь лет. Это был наш единственный друг. Роман Иванович воплотил его в мраморе, и теперь образ Жакоба венчает его усыпальницу в нашем поместье. Теперь у него впереди вечность.

В глазах говорившего стояли слёзы. Глаза окружающих были сухи. Только Роман кивнул да показательно склонил голову, выразив сочувствие заказчику.

Пауза была недолгой. Кругом загомонили, зазвенели посудой. Это вызвало неприязненную реакцию хозяина почившего дога – не восприняли, выходит, его сердечной боли. И тогда, чтобы сгладить неловкость, Роман приобнял его.

– Эк он, – донёсся справа от Стеши шепоток.

– А что ты хочешь?! – отозвался другой слева. – Такие заказчики на дороге не валяются.

– Ну, не знаю…

– Да зна-а-аешь… Мы с тобой перед таким цыганочку с выходом сбацаем…

– Ты меня не пристёгивай, – шёпот справа усилился, но прежней уверенности в нём не было.

Тут высвеченный внезапным приливом света в глубине заиграл камерный оркестр. Он располагался на специальном подиуме. Флейты, валторны, скрипки выводили классические вальсы и менуэты. Потом несколько песен спел цыганский квартет. А затем завёл что-то томное эстрадный оркестр.

Соседи слева и справа от Стеши переместились поближе к юбиляру: не то запечатлеть свои восторги, не то погреться у денежного огня. Зато завертелись какие-то потёрханные хлопцы, изображая молодечество и явно готовясь пригласить Стешу на танго. «На безрыбье…» – оценила себя Стеша. Тут подвалил какой-то кудряво-патлатый с гитарой, не то цыган, не то вольный стрелок. Раздался перебор гитары и какой-то напев: «Ещё плечи твои подлежат целованью…» Вот тогда Стеша тишком-тишком вышла из-за стола, поднялась на антресоли и юркнула в свою-дочкину келью.

Кто-то потом стучал, кажется, Роман, но она не открыла.

4

Юбилейное гульбище, похоже, угасало. На четвёртый день в мастерской собралось совсем немного народу, человек десять. Они расположились за обширным столом, который начинался под площадкой антресолей, подпираемой массивными квадратными столбами. Кто накрывал – скорее всего, снова обслуга – Стеша не видела, Лёва позвал её, когда уже всё было готово.

Стеша коротко окинула застолье. Полдюжины мужчин, в основном, похоже, ровесники Романа, наверное, самые близкие, две женщины средних лет – вот и все, кто тут был.

Стешу посадили возле одной из женщин. Это была крупная особа с правильными чертами лица и гладко зачёсанными русыми волосами. Так было условлено или получилось само собой, но соседка взяла над Стешей опеку, она накладывала в тарелку Стеши то, что выбирала и себе.

Они уже выпили и обносили рюмки по новой.

– Второй тост за любовь! – воскликнула другая особа – яркая брюнетка, эдакая пиковая дама в расцвете лет. – Налей, налей бокалы полней!

У неё было хорошее контральто, и Стеша заключила, что это одна из оперных или опереточных певиц, голоса которых доносились и до Стешиной глухомани.

Компания явно пыталась себя расшевелить. Заводные голоса раздавались то в одном углу стола, то в другом. Но усталость сказывалась – тут собрались самые стойкие бойцы, которые участвовали в этом марафоне с самого начала. Впрочем, выпив ещё, зашевелились, старые дрожжи забродили, и пошло-поехало.

Верховодил, как и положено, юбиляр. Где голосом, где жестом Роман подавал команды, и всё совершалось согласно его воле и прихоти. То песня, то спич, то весёлая или слегка скабрёзная история. Какое же это здоровье надо иметь, чтобы в таких годах колобродить? Или у них в Москве так принято? Стеша окинула взглядом застолье. Да нет – усталость заметна: у мужчин круги под глазами, склеротические пятна на щеках, у женщин – некоторая одутловатость. Но всё не сдаются, хорохорятся, словно молодяжки.

Певучая дива, точно почуяв Стешино недоверие, спела песню на итальянском. Да так задорно и весело, что публика, в том числе и Стеша, от души захлопала. Голос был дивный. Что есть, то есть, благосклонно приняла певица аплодисменты и восклицания.

После тоста и питейной паузы спела и соседка Стеши. Голос у неё был грудной, глубинный. И гитара в её умелых руках ладно вторила. А что звучало-то? То, что певала, бывало, бабушка, а тятя подпевал.

Песня была негромкой, но до того задушевной, что сердце Стеши и впрямь застонало. Она кинула взгляд на Романа. Не просто вопрошающий – когда же? – а умоляющий. Но он свой поспешно отвёл, в очередной раз уклонившись от ответа.

Обескураженная и раздосадованная, Стеша неожиданно для себя выпила большую рюмку водки, что оказалась под рукой. В голову сразу ударило. Она испугалась, тотчас осадила себя. Этого ей только не хватало – охмелеть да голову потерять!

Тут негромко запел чернявый, похожий на цыгана мужчина напротив. Запел, оборвал, стал подбирать что-то иное. Но развернуться ему не дали. Гитару перехватил другой человек. Он сидел ближе к Роману. Бородка клинышком, круглые очки, типичный интеллигент. Опробовав пару аккордов, он потянулся к юбиляру и что-то ему сказал. Тот ответно хмыкнул, возможно, дал согласие. А этот вдруг яро ударил по струнам и не столько запел, сколько запокрикивал:

Тот, у кого интеллигент отобрал гитару, потянул её к себе. То ли досада, что не дали настроиться и отобрали инструмент, то ли скабрёзная выходка интеллигента, но чернявый запел явно не то, на что настраивался вначале:

Слушать такое было нестерпимо. Стеша тупилась, водя пальцем по мягкой пластиковой скатерти, повторяя восточный узор, напоминающий человеческий зародыш. Тост после цыгана никто не предложил. Зато в тишине, которая сгустилась над столом, вдруг раздался голос пьяноватого интеллигента:

– Ромаша, а что я не вижу твоего главного творения?

– Какого? – отозвался Роман.

– Да дочки твоей, Стаси, Анастасии. Где, в каких чертогах ты её прячешь?

– Угомонись, – тихо пробурчал Роман и повёл рукой, дескать, чего привязался.

Стеше стало совсем худо, она, пошатываясь, вышла из-за стола и потянулась наверх, в дочкину светлицу. И только там, заперев за собой дверь, дала волю слезам. Не ответил, промолчал, отмахнулся. Ведь этот небрежный жест не тому охальнику предназначен – ей, дескать, чего суёшься со своими бабьими заморочками!

Выревевшись в очередной раз, Стеша отворила потайное оконце, чтобы остудить разгорячённое лицо. Кремлёвская башня стояла на прежнем месте. Подсвеченная невидимыми прожекторами, она сверкала кирпичом и зелёной кровлей, демонстрируя свою холодную равнодушную красоту. Вот! Москва слезам не верила и не верит!

И вот тут в отчаянии, в невозможности добиться правды, утишить, успокоить своё материнское сердце Степанида и потянулась к потайному карману, в котором хранился дневник дочери. «Господи, прости меня, грешную», – твердила она, листая страницы.

Записи были непостоянные, от случая к случаю, без дат, сделаны разными карандашами. Что-то Стеша пропускала – невнятное и не очень понятное. А иное и перечитывала, стараясь понять и проникнуть вглубь.

«Говорят, математика сушит мозг. Точно. Сама чую, что тупею. Цифры, формулы, дебет-кредит… Школа высшей математики – зачем мне это? "Дура ты, – попрекает Люсьена, – папик тебя учит, причём где – в самом престижном заведении, у тебя своё жильё. Чего ещё тебе надо?! Ты не лимита подзаборная. Девочка – будьте нате. Мне б такое – на папаню молилась бы"».

«Позади третий курс. Люська таскает по злачным местам. Выпьешь – вроде весело, а утром такая маята. Нет, больше не хочу. В ушах ор, пьяный гогот, эти липкие руки, каждый охламон норовит облапать».

«Люсьен снова зовёт. Отказалась. "Замшеешь, – говорит. – Станешь как Баба-яга. Нечего и вспомнить будет». А что вспоминать-то? Вот это? Разгул-загул? Цигарки с весёлым духом? Ржёшь, как дура, только палец покажи. Не хочу. Не хо-чу!"»

«Отец всё больше занимает в своих делах. Я, говорит, хочу сделать тебя первой в своём деле. У него галерея своя, типография, своя сеть распространения. Отчётность, контракты… И всё на мою бедную голову. "А как ты думала, девушка? – наставляет Люси. – Он тебя содержит. Вон полный шкаф шмотья, что бутик домашний. У принцесски датской такого нет. Изволь соответствовать – отработать благодеяние"».

«Событие: Люсьен вышла замуж!»

«Бываю на выставках, где собираются отцовы единомышленники (он называет – парт-нёры). Народ всё деловой, в простоте слова не скажут. Сторонюсь, бывает, да отец велит расшаркиваться – нужные люди».

«Познакомилась на днях с одним "ненужным". Он случайно оказался на вернисаже. А с другой стороны, и нет, потому что учится на искусствоведа. Звать Игорем. Очень интересно говорил о Куинджи. Природа, небо, свет… И так в деревню захотелось! Маму увидеть, деда…»

«А у Игоря тоже родня из деревни. Разговариваем – столько, оказывается, похожего, точно в одном месте родились, хотя он с Оки. Как-то там мои?»

«Отец велел сделать калькуляцию его каталога. Название: "Рамон Валесов. Я нашёл глину Бога. 35 лет творческой деятельности". Во как!»

«Выставка скульптуры. Название "Солдатский подвиг". Девица с диктофоном пытает искусствоведа, седого, но не старого. Я видела его в художке – была презентация его книги. Среди прочего – вопрос об отце: "У Валесова военная тема главная…" – начала она, тот резко перебил: "Деточка, какая военная! Где вы видели сие?" Он наклонил диктофон и передразнил: "Военная…" Потом хлопнул по каталогу. "Раньше ваял солдат. Афган, потом Чечня, заказы на памятники. Родня ничего не жалеет, чтобы помянуть свою кровиночку, увековечить память. Там же целая индустрия… Правда, все на одно лицо, хоть и по фотокарточкам… Как раньше неизвестный солдат из бетона… А параллельно, – искусствовед посмотрел по сторонам, – братков лепил с их любимыми кадиллаками. Загляните на московские и ближние кладбища. Именно там у него главная выставка и статья дохода. Там галерея воров в законе и мокрушников. А вы – военная…" Тут он хмыкнул: "Кто платит, тот и лялю танцует". А закончил и вовсе мрачно: "Он – Харон. Он сплавляет людей через Стикс. А в зубах у каждого не обол оловянный – золото высшей пробы. Молодой, старый – его сердце не дрогнет, лишь бы оплачено было. Так-то, деточка!"»

«Люсьена смешная. "Как, – спрашиваю, – семейная жизнь?" – "Притираемся". Это который уже месяц они притираются!»

«Перебирала фото для каталога. Показываю на портрет деда – "Харон. Век ХХ" называется. "А его в каталоге почему нет?" Фатер поморщился: "Вчерашний день". Потом уточнил: "Позавчерашний". И ещё уточнил: "До новой эры". А мне почему-то обидно стало. Показала изображение Игорю. Он сравнил: "Обратная амплитуда. Вершина здесь" – и показал на образ деда».

«Люсьен ведёт со своим благоверным переговоры исключительно через Интернет. На своей странице "ВКОНТАКТЕ" она выставляет ОБЖ для мужчин. Когда возникают неполадки с мужем, она выкладывает очередную кричалку, как разговаривать с женщиной. Это целая сетка вариантов. В графе "опасно": "Что сегодня на ужин?" Приемлемо: "Тебе помочь с ужином?" Безопасно: "Куда ты хочешь пойти на ужин?" Идеально: "Дорогая, выпьем немного вина". Вот так и живут, порой общаясь через компьютер».

«Скоро защита. Диплом, считай, в кармане. А радости от завершения нет. И не оттого, что усталость, как бывает после сессии. Не радует то, что предстоит. "Ты будешь финансовым директором моей галереи, а потом и всего дела", – сказал отец. Это контракты, счета, договоры, переводы… Кто бы знал, как от всего этого муторно!»

«Махнуть бы куда. "В глушь, в Саратов" – куда угодно. В родную деревню! Какая же я была дура, что уехала! Жила бы себе – в школе бы сельской работала и не знала бы этой цифири. Люська ругает: "Какая школа? Там же всё на ладан дышит – сама говорила. Зима полгода… Снегу – по…" А я как вспомню – слёзы наворачиваются. Бегу на лыжах, за мной Буян следом, бежим наперегонки. То по реке, а к весне – по угору… А у печки как хорошо. Дрова трещат. Мурка на коленях песню выводит. А ты читаешь "Месяц в деревне" и дивишься: неужели так было. Или Чехова… Это мы недавно так с Игорьком вспоминали. Игорь тоже заканчивает учёбу. Поедет в родные места. Там его ждут в областном музее ИЗО. Зовёт с собой. Мне хорошо с ним. Он ласковый и нежный. Я будто ожила с ним».

«Конец августа, а в Москве жара. Приезжал Игорь. Он устроился. Работает там, где его ждали. Обещают квартиру, а если женится, большую. Опять настойчиво звал с собой. Мы провели три чудесных дня. Я люблю Игоря. И он меня. Зовёт бросить всё и бежать. А как я могу ослушаться отца?!»

«Сентябрь. Состоялся разговор с отцом. У меня будет от Игоря ребёнок. Фатер рвал и метал. Поставил ультиматум. Целыми днями плачу».

«Вчера пришёл отец. Был мягок и ласков. "Завтра едем в Швейцарию". – "Зачем?" – "Это сюрприз". Надо позвонить Игорю, но, как назло, куда-то запропастился мобильник…»

Записи кончились. Стеша бросила записную книжку на кровать. На душе было пусто. Единственное, о чём подумалось, что отца дочь почитает. «Это правильно, доча, это по-нашему. Но дальше – нет… Такие вещи, голубушка, надо решать самостоятельно. Глядя в собственное сердце».

Степанида не помнила, как в руке её оказался косарь – обоюдоострый снаряд. Тятя-покойничек наточил его на славу. Она вышла на площадку, громко хлопнув дверью. Этот хлопок, жёсткий и нарочитый, привлёк всеобщее внимание. Смолкла гитара, на полуслове оборвались разговоры. Все, кто сидел за столом, курил в стороне, устремили взгляды на неё. Она покачивалась. Но голос её, раздававшийся в полной тишине, был твёрдый:

– Где моя дочь?

Роман первым почуял опасность во внезапном выходе Степаниды. Что у неё в руке? А главное – что на уме? Недаром те, кто увидел когда-то её изображение, окрестили натуру «Лесной дикаркой»! От такой можно всего ожидать. Он вышел из-за стола и медленно подошёл к лестнице.

– Стеша, – тихо сказал он, пытаясь голосом предотвратить то, что могло случиться. Но было уже поздно.

– Где моя дочь? – повторила Степанида и саданула острием по запястью. Кто-то вскрикнул или всхлипнул. Им, детям сцены, привычным играть драмы и трагедии, им, служителям искусств, привыкшим изображать то же самое на полотнах, воплощать в камне, отливать в металле, такое было не по нутру. Клюква, томатный сок, тюбик кармина… А тут всё взаправду, иначе с чего бы в этой абсолютной тишине раздавалась такая тяжёлая капель.

– Стеша! – снова выдохнул Роман, тихо двинулся к лестнице и уже напрягся, собираясь совершить прыжок – не прыжок, а скорее взлёт, чтобы добраться, вырвать из её рук это острое орудие, остановить, пресечь безумие, охватившее его, Романа, чертоги. Но вдруг сник, оцепенел, обмер. Потому что это стало бесполезно – Степанида метнула острие к горлу.

В тишине раздавалось мерное тиканье настенных электронных часов, в которых стоял вечный двигатель. Но капель была быстрее равнодушного тока времени, а главное – зловещей.

Роман опомнился первым. Он охлопал карманы жилета, извлёк мобильник и торопливо набрал вызов.

– Ася, тут мама. Всё – ей… Всё скажи маме…

Подняв аппарат на ступеньку, до которой смог дотянуться, Роман сделал несколько шагов назад. Стеша опустилась на ступеньку, взяла аппарат двумя пальцами, чтобы не закапать, да что не закапать – не залить, и прижала потемневшей рукой к уху. Невелик звук у мобильника, но в полной тишине далёкий плач доносился, казалось, до самых отдалённых уголков мастерской.

– Всё будет хорошо, доча, – успокаивала Стеша дочку. А сама едва держалась. Голова кружилась. Она боялась упасть и не довести начатое до конца. – Ничего не бойся. Я с тобой.

Потом, держась за перила, опустила мобильник на прежнее место.

– Звони в клинику и отмени всё. Слышишь?!

Роман не перечил. Подняв мобильник, он слегка поморщился, вытер его носовым платком и набрал номер. Говорил по-английски. Стеша мало чего поняла, только operation и no. Что-то было ещё: про доллары – видать, оплату и неустойку, но она уже не слушала, потому что не могла.

Завершив разговор, Роман поднял голову и кивнул: дескать, всё отменил. Повёл рукой – вот свидетели. Стеша ещё сумела шагнуть назад, чтобы не скатиться по ступенькам, и тяжело осела в лужу собственной крови.

* * *

Очнулась Степанида на другой день, здесь же, в дочкиной горенке. Сбоку блестела капельница. Подле белела сиделка, должно быть, медсестра.

– Роман Иванович от больницы отказался. Вот я и хлопочу.

Пролежала Степанида ещё сутки. А на следующее утро тихонько ушла.

– Транспорт ещё не ходит, – бросил вслед охранник.

– А метро?

– Метро пошло.

– На Ярославский какая остановка?

– «Комсомольская».

– Спасибо.

…Роман нашёл её на перроне. Она стояла у закрытых дверей вагона.

– Стеша, – он пал на колени прямо в слякоть. – Прости.

Она погладила его по седой голове. Завязка от бинта скользнула на его лоб. Он перехватил её руку и поцеловал в ладонь.

– Привези Настю в деревню, если всё у неё пойдёт без осложнений, – промолвила Степанида. – До Нового года. Чтобы обвыклась до срока… Да белья детского, да витаминов…

На том и расстались.