На той же неделе в гостях у Виктории Викторовны побывал Градов. Это был совсем иной «старик» – невысокого роста, кряжистый и большеголовый. Внешне не только хмур под седыми бровями, но и суров. Говорил он как будто с трудом, но изъяснялся легко. И что характерно, даже показательно, условия жизни приучили его лечить своих пациентов в любых условиях не только опробованными лекарствами, но и своими средствами, нелекарственными.
Как опытный врач и проницательный человек, он без труда подчинил Викторию Викторовну, принудив её раскрыть все личные пристрастия и недомогания. Выслушивал он вдумчиво, внимательно диагностировал; завёл медицинскую карту, куда и занёс уродливым почерком историю и признаки предполагаемой болезни.
Отказавшись от чая, Градов предложил на следующий день встретиться вместе с дочерью, историю болезни которой он уже полистал в больнице.
И на этот раз он весьма успешно провёл подчинение и медицинское дознание, обследовал и записал. Затем попросил Марию сходить в аптеку за никчёмными таблетками без рецепта – для себя. Когда же она ушла, Градов внушительно распорядился:
– Для меня всё ясно… Ясно даже то, что вы приготовили доллары, чтобы расплатиться со мной. Так вот, я этих долларов не возьму. Я к вам пришёл по просьбе моего товарища, чтобы помочь вам, а помощь за доллары не оказывают – это уже называется услугой. Вызовете из издательства машину – меня отвезут домой. И всё – об этом.
По делу решим так: вы сильный человек, но несли чужую ношу и надорвали себя… А ещё эмоциональные неврозы, многополярная неврастения…
И дочь далеко не в безнадёжном состоянии. В Институте на Каширке её можно выправить до трудоспособного, устойчивого состояния, но для неё больница – ад. Придётся хитрить ради неё. Затем её следовало бы ввести в церковь – ей крайне необходима вера, духовная поддержка, сознательная надежда. Сама она не справится. Может взбунтоваться.
Для начала мы вас положим в один институт, в одну палату, дочери объясним, что ее помещаем для помощи маме. Месяц-полтора побудете в стационаре, после этого вы можете спокойно работать, а с дочкой распорядимся в ином качестве… Через полгода и для неё обязательная работа, ответственность за себя. Вот и всё. Очень просто.
А личные дела с бывшим мужем постарайтесь решить спокойно, иначе можете загубить и себя и дочь. Запомните, для вас – его нет, у него хотя и приблудная, но семья.
Занемог Олег Васильевич – и я приехал навестить его. А здесь уже и доктор, Лев Дмитриевич. Лёгкая температура, ослабленное состояние – и никаких других проявлений болезни! – так что старики ворчали: угадай, что за вирус?
В связи с Викторией Викторовной книга с выходом задерживалась, и теперь уже было ясно, что и к 75‑летию тиража не будет. А ведь аукнулся год. И если бы не дети с внуками, если бы не Градов, то не раз Олег Васильевич мог бы погрузиться в глухое уныние. Угнетало старческое осознание того, что готовые рукописи так недвижно и стареют в столе. И если он когда-то согласился, что и такое явление промыслительно, то после неожиданного успеха последнего издания и застрявшей на выходе очередной книги, его томило мучительное желание увидеть неопубликованные издания. Ведь если издано, то уже вроде и отдал людям то, над чем долгие годы для того и работал. Ни славы старику не надо, ни денег – одно желание: не хоронить заживо свой труд. Оставаясь в недуге и уединении, последнее время только об этом невольно и думал писатель Романов.
Но приезжали дети с внуками, приезжал Градов – и напряжение рассеивалось. И особенно в те дни, когда Лев Дмитриевич хотя бы по крупице раскрывал последующую историю Виктории Викторовны и её дочери.
Как медик, Градов постоянно пребывал в разумном хладнокровии, всегда оставаясь рациональным. Он отсекал любой процесс – его интересовал итог, результат. Так он без эмоций и говорил:
– Мать хронически больная. Она по моей епархии… Причина, возможно, «передозировка эмоций». И я решил, что успех лечения будет зависеть от того, смогу ли я их вместе уложить в стационар, в одну палату, чтобы каждая из них считала, что она-то здорова, но наблюдает за больной, помогает ей – мать дочери, дочь матери.
После курса уколов Викторию Викторовну можно было выгонять на работу. Она и не догадывалась, что за уколы ей впрыскивают, полагая, что это витаминные – ради дочери.
Я ежедневно посещал их в палате. Мы мирно беседовали, слушали музыку, иногда перекусывали и пили чай. Но обе они не понимали, что я с ними делаю; не догадывались, что, ко всему, они лечат друг друга.
Мне жаль было дочь. Она ведь жертва – одного лица или двух, но жертва родителей, взрослых… Через месяц она осталась в палате одна – и вот это для неё могло обернуться… всё тем же. Подселять к ней больную – всё лечение могло оказаться бессмысленным. И мне, старику, пришлось пережить испытание. С утра и до прихода матери я проводил с ней в палате. Нет, не постоянно. И лечил её не только уколами и таблетками, но и словом, принуждая воспринять жизнь, поверить в разумность и правомерность жизни… Она ведь прекрасно понимала, что такое эвтаназия – и считала это верхом медицинской гуманности. Так что я всего лишь пытался вложить в её больную душу и голову то, что не вложили ей родители и родители родителей… Вот и всё.
И Градов замолчал.
И не только в силу характера, но и в силу объективных условий Лев Дмитриевич и при желании не смог бы изложить последовательно больничную историю. Ведь ему пришлось наедине с Марией буквально преодолевать внутреннюю невменяемость больной, заставлять её воспринимать жизнь в реальном проявлении. А это не просто уколы, это и нелекарственная психотерапия, когда и приёмы без разработок, и результаты неожиданные. И любой шаг необходимо обдумать, применить так, чтобы больной не только вошёл с тобой в игру, но и захотел бы тебя понять и освободиться от непонимания. Да и как предугадать мышление повреждённого сознания? Да и кто бы мог подумать, что доктор Градов решит привлечь к процессу отца Марии, Юрия Николаевича, который так и перешёл в разряд «стариков» одиноким изобретателем «вечного двигателя». Зачем он вдруг понадобился в настоящем деле? Затем, что он – отец, – ответил бы на вопрос доктор Градов.
Какие он использовал каналы для связи и переговоров с Потехиным, никто не знал и не узнает, но уже вскоре, когда Виктория Викторовна вышла из «добровольного заточения», Лев Дмитриевич спокойно сообщил:
– А к нам в гости сегодня придёт твой папа. Чем нам его угостить? Как ты думаешь?
Маша хмыкнула, перекосила рот и выкатила неестественно глаза:
– А это какой из них папочка? Который от нас с мамочкой сбежал?
Удивлённо и строго глянул Градов на свою подопечную, и ответил, не допуская возражений:
– Я не знаю и не хочу знать, кто от кого сбежал. Придёт твой родной папа, или отец, единственный, от которого ты родилась.
И Мария решила ускользнуть от поставленного вопроса:
– А как вы думаете, Лев Дмитриевич, а дважды родиться можно?
– Можно и трижды родиться, – невозмутимо ответил Градов, – но и при этом родовым отцом останется один человек, папа.
– Я не верю тебе, доктор. У меня родового папы нет.
– В таком случае ответь: почему ты Юрьевна, Мария Юрьевна?
– Потому что так красиво.
– А вот врать и завираться некрасиво. Ты хорошо знаешь, что в Москве живёт такой человек – Юрий Николаевич Потехин, что ты его дочь – Мария Юрьевна Потехина. Ты знаешь это, но стремишься обмануть меня. А ведь мы договаривались не обманывать друг друга.
– Я пошутила… Но ты всё что-то не о том говоришь. Чтобы иметь отца или дочь, надо еще и хотеть иметь. И если я не хочу, то и не имею. Видишь, какая я догадливая и умная.
– Да, ты догадливая и умная. Вот и скажи мне, чем мы твоего папу угостим к чаю?
– Чем ворота запирают! Вот. – Мария воздела палец над головой и неестественно грубо засмеялась.
Неожиданно и Градов подобно же засмеялся, отчего Мария тотчас в недоумении замолкла.
– Так чем же ворота запирают?
– Чем?.. Наверно ключом.
– А я подумал, руками.
– И руками тоже…
– А что же мы поставим к чаю на стол?
– Что в холодильнике, то и поставим…
– Умница. – Градов улыбнулся, и руки на стороны развёл. – А я, признаться, и не догадывался… Тогда посмотрим, что у нас в холодильнике?
И вот такими непредсказуемыми кругами приходилось вести подопечную лишь для того, чтобы она призналась в том, что у неё есть отец и его необходимо встретить и угостить. А ведь Мария прекрасно понимала это, она была даже здраво рассудительна, однако противоречия опережали любое её здравомыслие.
Ближе к обеду пришёл Юрий Николаевич, холостяцки неухоженный, рано состарившийся бобыль. В руках у него был дешёвый торт и коробка конфет. Он приостановился в дверях, растерянно улыбнулся и с удивлением сказал:
– Маша, как же ты похожа на маму – вылитая!
Дочь перекосила лицо, настороженно приблизилась к отцу и, подняв сжатый кулак, спросила:
– Чем ворота запирают?
Юрий Николаевич наверно растерялся, однако с ответом не замедлил:
– По моим расчётам – рычагом. А вообще руками – не головой же!
– Какой догадливый папочка – руками! – и стукнула кулаком ему по голове и беззаботно засмеялась…
У Юрия Николаевича появилось желание: повернуться и молча уйти, как это он сделал в давние годы. Но на этот раз лишь смущённо улыбнулся и выставил навстречу торт и конфеты:
– Возьми, или куда положить?
– Это не мне – это ему. – Мария кивнула в сторону Градова, который, показалось, был готов к подобному предложению:
– Это всем… Это сюда.
И они как будто вдвоём с Юрием Николаевичем водрузили торт на стол, а конфеты странным образом оказались в руках Марии.
– А ты, молодая хозяюшка, распорядись – угости нас.
– Да уж, – с особой значимостью неопределённо согласилась Мария.
Уже скоро сидели за свежим чаем. Ни слова не было сказано ни о больнице, ни о болезни дочери, ни о столь долгой отлучке отца. С почина Льва Дмитриевича заговорили о вечном двигателе, тотчас переключились на тему, над которой работает Юрий Николаевич, и оказалось это настолько любопытно, а Юрий Николаевич был настолько увлечен работой, как если бы вот здесь, в больничной палате, он и вершил мировое открытие. И голос его звучал уверенно, и сам он как будто молодел и становился вдохновенным. Уже вскоре изобретатель оказался в центре внимания. Так до конца он и вёл беседу. И всё это время доктор прицельно следил за своей подопечной: то вдруг уныние подламывало её плечи, то она восторженно улыбалась, то вдруг сосредоточенно задумывалась – и это настораживало и радовало Градова.
– Доктор Градов, а что такое автоназия?
– Ты хотела сказать эвтаназия?
– Какая разница – лишь бы понятно было.
– Но разница всё-таки имеется… А эвтаназия – это самоубийство чужими руками. Ну, например, тяжелобольной просит врача прекратить его мучения. И врач прекращает. Вот и всё. А почему ты заинтересовалась этим?
– Да так. Мне это очень нравится. Зачем бесконечно мучиться? Раз-два – и трали-вали…
– А я считаю, что это преступное дело. Во-первых, убивать человека нельзя; и делать человека убийцей нельзя. Ведь тот врач, который прекратит страдания, – убийца. И все грехи убитого он берёт на себя… Двойная безнравственность.
– Нет, доктор Градов, я не верю тебе. Поймите, это же здорово! Человек всё равно загнётся – сегодня или завтра. Зачем мучения? Смерть для человека в единственном числе. Когда это так – никакого значения. Автаназия – гуманно и демократично. Если, например, барану до половины башку отрезать и пусть живёт – это же совсем не интересно.
– А вот христианская церковь от имени Бога запрещает самоубийство и убийство…
– Какой Бог, какая церковь?! И друг друга убивают каждый день, и сами себя казнят. Как понял – так и казнит. Потому что, какая разница – всё равно…
– Ты не веруешь в Бога, поэтому так говоришь.
– Опять Бог! Сказать нечего. Выдумки. Всё это, чтобы обманывать для утехи.
– Тебе трудно понять Бога и веру в Него, потому что ты не знаешь Евангелия.
– Я всё знаю. Это ты не знаешь. Я даже знаю, что Дух Святой – это просто воздух, потому что им можно дышать, и без него нельзя жить… А воздух-то из зелёных листиков – вот! А ты обманываешь… А ещё доктор!
– Скажи, Мария, а ты веришь тому, что видишь, что держишь в руках, что ощущаешь, ну, холодное, горячее?
– А что, верю. Вот голова доктора Градова: она говорит, смотрит, я могу её пощупать и дёрнуть за волосы – и это голова доктора Градова
– Ты, Мария, рассудила очень умно и логично. Я тоже этому верю… Однажды я побывал у Гроба Господа нашего Иисуса Христа в Иерусалиме. На службе перед праздником православной Пасхи я видел, как сошел Дух Святой в виде огня, от которого загорелись свечи. В моей руке было тридцать три свечи – по числу лет, прожитых Христом на земле – и все они были зажжены от Духа Святого. Факел огня! И я руку окунал в этот огонь, умывал им лицо – и огонь первое время не обжигал меня, потому что это Дух Святой от Бога. И я даже тебе в подарок принёс одну из тех свечей, у меня с собой, в портфеле. И если ты веришь мне, то я подарю тебе эту свечу. Ты веришь мне, что всё это именно так и было?..
И вновь она задумалась, как задумывается человек в себе, когда необходимо принять решение. И вновь порадовался Градов, хотя разговор, перешедший от эвтаназии к Духу Святому, продолжался и ещё неделю с перерывами.
Евангелие от прабабушки оставалось, но правнучка в него никогда не заглядывала, а если и заглядывала, если что-то и воспринимала, то всё это растаяло в тумане головы и сердца. Когда-то она всё забыла, поэтому и Спасителя и Его церковь воспринимала как театр, куда люди приходят, чтобы развлечься, чтобы выдуманное воспринять за реальное… Градов понимал состояние Марии, поэтому пошёл по наиболее испытанному пути, решив и в этом случае удивить, поразить, восхитить сознание, заставить задуматься в желании понять и воспринять. Ведь Мария уже не раз задумывалась, а сошествие Святого Духа однажды даже попросила пересказать.
Убедить, что Иисус Христос реально пребывал на земле, что такой человек был, оказалось, не так уж и сложно. Лев Дмитриевич спокойно напоминал – повторял единственный довод:
– В мире не было и нет человека, который бы сказал: Иисуса не было. Все знают не по вере, а по знанию: Иисус Христос был. Этот необыкновенный человек реален – Он был и есть. Поэтому говорить или думать, что Его не было, – невежество и ложь. – И тотчас спрашивал: – А ты веришь, что Он был?
Сначала она тупо отмалчивалась, но, наконец, ответила:
– Ну был. И что?
– А ты без «ну», просто – был.
– Был, был, – раздраженно повторила Мария.
Без особого труда добившись такого признания, Лев Дмитриевич тотчас переключился на прочтение воскрешения Лазаря… Однако прежде, чем удивить, он опять-таки принуждал согласиться, что все люди на земле признают этот факт, и даже иудеи, распявшие Христа и намеревавшиеся убить воскрешенного Лазаря, не могли и не могут опровергнуть самого факта воскрешения… И только после этого неоднократно они прочитывали главы о смерти Лазаря и воскрешении его Христом. Перечили друг другу, спорили, и лишь когда устали от этого, Лев Дмитриевич повёл рассказ о дальнейшей судьбе Лазаря.
– А ведь Лазарь не только в Евангельском тексте. Лазарь был иудей и фарисей, как и апостол Павел, его хоронили и иудеи, поэтому воскрешение было для них ударом. Иудейские первосвященники и старейшины решили убить не только Иисуса, но и Лазаря, потому что был он живой свидетель Божественной силы Иисуса Христа. Поэтому уже вскоре, после распятия на Голгофе Учителя, Лазарь покинул Израиль, поселившись на греческом острове Кипр. Там он в сане епископа и пребывал тридцать лет. И в городке, который ныне именуется Ларнака, после кончины был погребён внутри небольшого христианского храма. На его саркофаге было написано: «Лазарь, бывший мёртвым четыре дня, друг Христа». Сегодня на этом месте большой храм с колокольней… И вот мне, грешнику, было суждено побывать не только на Кипре, но и в этом храме, где до сих пор сохраняется часть мощей святого Лазаря. Только голова. Все остальные мощи были переправлены в Константинополь. А во время разграбления города крестоносцами мощи Лазаря были утрачены. И вот мне посчастливилось приложиться в этом святом храме к голове друга Христа… И обо всём этом знает человечество, а я личным присутствием для тебя подтверждаю: там друг Христа. Как же этому не верить?! Если был Лазарь, был и Христос, как же не верить, что душа человека бессмертна, что человек на земле пребывает временно?! Есть иной мир, к переходу в который человек и готовится – в этом и заключается цель земной жизни.
Я мог бы тебе и ещё рассказать о святом Лазаре, но ты утомишься слушать. Но если надумаешь, скажи – я продолжу…
Мария не ответила – она думала. И показалось Градову, что перед ней раскрылся новый, непознанный мир, который лишь предстояло познать и освоить.
– А ты знаешь, Мария, не всё человеку можно, что ему хочется, – на этот раз начал Лев Дмитриевич разговор.
Мария и ладонями по столу пришлёпнула:
– Если не можно, то и не хотелось бы! Нет, доктор Градов, всё можно, что хочется.
– Нет, Мария, не так… А если тебе захочется всем по головам кулаком бить, как это ты поднесла родному отцу, тогда как?
– О, мой отец как птичка: улетел и не прилетел. Вот ему и клеймо: чем ворота запирают. По старой голове.
– Да, но ведь ты не знаешь, почему он улетел и не прилетел. А если ему было так приказано…
– Значит, он баба, если ему приказывают, – и засмеялась вызывающе.
– А если ему было невыносимо тяжело и он вынужден был улететь?.. Тем более, посторонние люди: ты их вовсе не знаешь, а по головам будешь бить.
– А тогда как же быть? Хочу – и молочу.
– Это потому, опять же, что без Бога. А Иисус Христос сказал: как хочешь, чтобы к тебе относились, так относись и сам к другим. Или люби ближнего своего, как самого себя… Если так, то человек будет нравственный. А иначе – безнравственный. А безнравственность не имеет права даже на земную жизнь. Поэтому надо понимать, что нравственно, а что безнравственно.
– И это так обо всём и думать?
– Конечно, прежде чем что-то сделать, необходимо подумать – нравственно это или нет?..
– Только и будешь думать.
– Но даже это лучше, чем вовсе не думать.
– Доктор Градов, а ты мне что-то мозги затуманил. А если я задумаюсь – и умру.
– А ты думай о вечной жизни – и не умрёшь.
Мария нахмурила брови.
В это время и пришла Виктория Викторовна. Она поздоровалась и тотчас с порога спросила:
– Маша, а ты что такая хмурая?
– Да вот он, доктор Градов, не велит мне замуж. Говорит – безнравственно.
– Наверно, он прав, – осторожно согласилась мать.
– Угу, – гукнула дочь. – А ты сколько раз замуж выходила – и всё нравственно…
Собирая портфель, чтобы, наконец, идти домой, Лев Дмитриевич из-под очков осторожно наблюдал за своими пациентками и нервно усмехался.
«Вот и лечите друг друга», – думал он, от усталости вздрагивая.
– Ну и что, так и закончилась вся эта история ничем? – навестив Олега Васильевича, поинтересовался я.
Старик медленно покачал головой:
– Нет, такие истории ничем не заканчиваются. Да и не бывает в жизни пустых жизненных решений… Одно, кажется, даже определилось: Мария вот уже несколько месяцев работает у Виктории Викторовны младшим редактором – принести, отнести, подшить. И старик Градов заверяет, что это уже нечто! Большего, говорит, пока трудно было и ожидать…
А тут как-то во время Петрова поста зашел я в Обыденный. Боже мой, смотрю, а мать с дочерью стоят в сторонке от очереди на исповедь к отцу Александру. Глазам не верю: такие они сосредоточенно-покорные… И Виктория Викторовна заметно изменилась – моложавость её как будто завяла от морозца. И в то же время, как две сестры, а не мать с дочерью…
Так что история продолжается.
2006 г.