– Поймите меня, Олег Васильевич, всё произошло так поспешно, как обвал, но иначе, наверно, быть и не могло… Мы подали заявления в загс и через месяц зарегистрировались. Более того, муж настойчиво требовал венчания… Говорю:
– Да какое венчание в таком возрасте – засмеют.
А он хохочет:
– Да мы одногодки! Скажи: по тридцать лет – поверят!
Голубцов ошеломил, околдовал меня доброжелательным восторгом. В конце концов, ведь он оказался тем мужчиной, который впервые разбудил и растревожил во мне женщину – и я плакала от страха и счастья. Я поверила – да и теперь верю – что мы нашли друг друга и впереди счастливый остаток жизни… Понятно, в таком состоянии неизбежна и ослеплённость, даже не ослеплённость, а состояние, когда закрываешь глаза, знать не хочешь. Но подступило серьёзное испытание – венчание. Я пыталась отложить, отодвинуть, но муж настаивал – не жестко, не в приказной форме – напоминал и определял сроки.
– Венчание для меня представлялось обрядом не более, чем гражданская регистрация. А ещё я боялась лжи. Я хотела верить, что нас соединила церковь, поэтому ложь моя при венчании прямо и выпрет наружу. Ведь придётся исповедоваться и причащаться до венчания, стало быть, и впредь… Вы поймите меня правильно: я очень в то время боялась лжи, считала, что ложь может нас разлучить… А ведь я за всю жизнь сознательно не причащалась. Исповедовалась, а от причастия уходила. Значит, я не верила в причастие, значит, веры во мне не было, только игра в веру. Поэтому венчание, казалось мне, должно для меня стать или крушением или преображением. И даже тогда, когда мне сшили подвенечное платье, я сомневалась. И единственный вопрос, на который хотела бы я ответить: как верить, чтобы стать или быть верующей? Ответа не было – и я страдала. Только в издательстве, занятая редактурой, верстками, сигналами я забывалась – и отдыхала.
Сроки проходили, назначались новые, и, естественно, определился тупик – отступать некуда. К венчанию родители подарили Голубцову подержанную, но вполне приличную иномарку. Оставалось одеться – и ехать в Обыденный, где уже ждали не только священник с дьяконом и хором, но и родители и друзья мужа. Со стороны Виктории Викторовны присутствовала только Мария. Дочь была взволнованная, подвижная, чем и обращала на себя внимание.
По части колец, икон, да и всего церковного, позаботился муж. И Виктория Викторовна была признательна ему до умиления – как будто постоянно снимал он с её плеча тяжесть.
Венчание выглядело бы рядовым, если бы не два обстоятельства. Когда муж с женой вышли из машины и Голубцов под руку повёл Викторию в храм, под венец, то все, кто видел их и встречал в храме, невольно восхищались столь складной и видной парой: оба красивые, статные, изящно одетые под венец – они были зрелые и счастливые.
И служба велась с особым торжеством, небольшой хор пел слаженно. И когда им на головы возложили венцы, с иконами в руках они выглядели так картинно, что Мария не выдержала и громко воскликнула:
– Мама! Да ты красавица!
И все с удивлением оглянулись на столь же красивую и зрелую девушку.
Казалось бы, всё скомкано, однако ничуть – сделали вид, что ничего крайнего не произошло. А женщина из-за ящика, оттеснив, вручила Марии букет цветов и в то же время внушительно приказала:
– Ты помолчи. В храме так громко нельзя…
И Мария оробела.
– Я себя воспринимала старухой под венцом – вот и это надо было пережить. Правда, после нередко смеялись, вспоминая подвенечный курьёз. Но венчание, Олег Васильевич, доложу вам, это не запись в паспорте, в этом есть что-то действительно не от мира сего. Стоишь под венцом, ну стесняешься, ну радуешься, на что-то негодуешь, ворчишь и слушаешь. Но когда обряд свершился – вот тогда только в тебе что-то происходит. Словами не объяснить. А вот сердцем вдруг и почувствовала, что после венчания, хотя бы изредка бывать на службах. Ведь я Самим Богом венчанная – и это навсегда. Нет, даже не в этом дело. Живу я законно и не могу, права не имею, закон этот нарушить или разрушить. И ещё, дела решаются легче… Только вот беда – время не остановить…
Первые годы прошли в опьянении – в лёгкой суете, хотя и в напряженной работе, в заботах, под гнётом Марииных причуд. Началось с того, что она вытребовала моё подвенечное платье и, вырядившись, часами любовалась собой в зеркале. Затем занялась другими приготовлениями. Как позднее выяснилось, она готовилась вторично «замуж». А мужа решила присматривать в церкви – началось путешествие по храмам. Ну, думаю, авось приобщится к церкви – успокоится, занятие будет, а то и уверует. Нет. Даже без намёка. Она искала себе жениха, чтобы надеть подвенечное платье, белые туфли, на голову венок из цветов – и венчаться. Причем вела себя и рассуждала вполне разумно. Говорила, что у неё будут дети, и станет она их в колясочке прогуливать. Иногда только загрустит на недельку. Смотришь, опять побежала. И дома поесть себе приготовит, стирает, гладит, по магазинам ходит – нормальный человек на все сто. А начни её поучать, противоречить ей – всё: дым коромыслом.
А у меня с мужем было всё прекрасно. Правда, я его слишком опекала, ничем не обязывала, не затрудняла – всё сама. Работал он то в одном месте, то в другом, философское образование фактически утратил, нового не приобрёл. Интерес его проявлялся по обстоятельствам. Какое-то время он даже регентом был в одном из храмов. Надоело – рано подниматься. Сидит, бывало, в Интернете далеко за полночь, я на работу ухожу, он или спит, или валяется в постели. И добытчик никакой – не всегда на карманные расходы добудет. Но плохого о нём ничего не скажешь: не нагрубит, не обидит, и обласкает, и в магазин на машине за продуктами съездит, и отвезёт, куда попросишь, а уж как мужчина – и говорить нечего… Но что-то его всё беспокоило. И, наконец, на третьем году совместной жизни говорит:
– Милка друг, садово яблочко, моя Викторушка, пусть не обидит тебя мой вопрос: а ты как – осчастливишь меня сыном?.. В состоянии?
У меня внутри всё так и оборвалось: во-первых, мне сорок шестой, а во-вторых, я-то знаю, что рожать не способна. Молчу – слова выговорить не могу.
– Ты что молчишь? – спрашивает, а сам ласково играет со мной.
– Вот и думаю – лет много…
А он смеётся:
– Сара в девяносто лет родила!
– В общем, что же, – рожу…
– Вот и роди маленького Голубчика.
– Рожу, только Голубчика или Голубку – не знаю, – говорю, а у самой голова кругом.
Но на этом как будто и кончилось. Успокоились. Забыли… Вот как не просто, Олег Васильевич. А ведь когда-то всё в своих руках было…
Я видел и ежеминутно не узнавал её – она как будто преображалась: лицо то заострялось в гневе, то вдруг брезгливо размягчалось, причём живая красота исчезала, превращалась в холодную обтягивающую маску. Заметно было, как изнутри грудь подпирает гнев и раздражение. На какое-то время она утрачивала свой образ. И тогда я терялся в догадке: так в чём же всё-таки дело, зачем всё это она рассказывает мне – о личных отношениях с мужем, о вечной болезни дочери… Ведь об этом молчат, переживают в душе или уж, в крайнем случае, шепчут на ушко подруге или матери. Всё чаще голос её срывался, когда она начинала говорить о муже и о своей работе, о том, что она тянула и тянет двойной воз. Нет, она не была против своего первенства, даже главенства в семье, но её, видимо, взвинчивало и угнетало, когда она представляла в непомерном труде и домашних заботах своё в какой-то час стремительное старение.
Я смотрел на неё и думал: это твоя жертва за молодого мужика, за дочь, которую в угоду страсти ты отстранила от себя… Но лицо вдруг утрачивало холодную маску, возвращалась печальная обаятельность – и боль, и горе угнетали её глаза. И тогда я думал: милый человек, из-за чего же она так страдает? Может быть из-за того, что когда-то навсегда отказалась от деторождения – и теперь уже осталась с дочерью, которая в третий раз собралась «замуж», понятно, без регистрации и венчания.
Иногда мне казалось, что душа в ней кричит, надрывается, но женщина эта, сильная, глава семьи, сдерживает себя, заставляет смириться и победить. И тогда даже в её движениях проступала мужская сила. Я понимал, как она, красивая, хотела бы оставаться слабой и даже беспомощной, но под защитой в крепких руках мужчины. И не было повода, но я невольно ждал, когда же она заплачет. Но нет, изредка лишь яблоки глаз омывались слезами.
Она все чаще говорила с раздражением о нём, о муже, все меньше о себе и дочери. И я легко понимал, что Виктория Викторовна буквально сгорает в страсти, именно страсть властвует над ней, а ведь в её годы это уже излишество. Но страсть, видимо, настолько распаляла, что если бы охладить её, то организм не выдержит, разломится.
Уже не раз она без кофе прикладывалась к коньяку. Ясно было – это привычка. И вновь я думал: что же заставляет её вот так раскрываться?
– На пятом году нашей жизни я стала замечать не то чтобы отчуждённость, скорее, пресыщенность, что ли, а может быть равнодушие, хотя ему не исполнилось и сорока… Нет, он по-прежнему был любезен и мил, по-прежнему до полудня валялся в постели, но чаще стал задерживаться то на заседаниях (?), то в обществе каких-нибудь любителей, то в храме, то оказывался в неожиданном отъезде в Сергиев Посад…
И вновь Виктория Викторовна извинялась, вновь прикуривала сигарету, и лучились её глаза нервным сухим блеском. Она постукивала пальцами по столешнице, сжимала ладонь в кулак и разжимала, но решительности или сил всё высказать не хватало. И тогда многоопытный Олег Васильевич сказал:
– Милая Виктория Викторовна, так вы перенервничаете, перегорите и в конце концов заблудитесь. Не лучше ли начать с завершения, после чего и выходить из тупика?
Она вздрогнула, отвела сигарету в сторону, и напряжение как будто спало. Даже усмехнулась, вытерла платочком уголки рта, вновь усмехнулась и прикрыла глаза.
– Действительно, можно заговориться – и ходить по кругу, как слепая лошадь… Вы только правильно поймите меня. Человек вы с опытом и, главное, глубоко верующий всю жизнь – не трали-вали. Вы можете понять и рассудить, и не позволите себе быть не искренним.
– Вы, Виктория Викторовна, наверное, переоцениваете меня. Я грешный старый человек, на какие-то вопросы могу и не ответить…
– Нет, нет, – поспешила она возразить, чтобы не потерять возможности. – Вы сможете, я верю вам – и не случайно мы здесь… – Теперь она уже откровенно нервничала: то брала сигарету, но тотчас возвращала её в коробку, то вскакивала с места, чтобы подогреть кипяток, хотя чайник на проводе стоял рядом на полу и стоило лишь щёлкнуть клавишу. – Короче, год назад я узнала, что у него женщина, которую он и навещает… Я объявила ему об этом. Сначала он отнекивался, отшучивался, а буквально две недели назад с улыбкой признался:
– Я тебя как и прежде люблю и никогда не оставлю, тем более, об этом ты должна знать: у меня пассия, и эта пассия от меня родила ребёнка…
Я не могла слова произнести – нож в спину. А он улыбался:
– Грех, Вичка, грех – моё падение. Все мы грешные, всем приходится каяться. Ты поймёшь меня – и попытайся простить. А сын… что же делать, если ты не можешь этого сделать, то есть родить…
Я поднялась и молча ушла в свою комнату. Через некоторое время, постучав, он вошёл, всё так же улыбаясь. Видимо, был глубоко счастлив, что родился сын, поэтому и сказал спокойно:
– Нелепо, но она требует на малыша денег, а у меня нет. Не дашь ли в долг? В случае чего я продам машину.
И я не выдержала – сорвалась, я высказала ему всё. И ультимативно заявила, чтобы он уходил к ней. И тогда он объявил чудовищную вещь:
– Да у неё жить тесно… Ты не разрешишь временно пожить в той квартире? А Маша пусть поживёт здесь…
Тогда я вознегодовала и выпроводила его, заявив, что ни на какие сделки не пойду. Сутки его не было. А пришёл, как будто ничего не случилось…
Я заметил, у неё завязывалась истерика: руки вздрагивали, губы изгибались, глаза поблескивали. Наконец она схватила мою руку и буквально взмолилась, выкрикивая отдельные слова – её точно взрывало изнутри:
– Он приходит – и я не могу воспротивиться! Он просит, как требует – и я не в силах отказать. Я понимаю, я чувствую, не сегодня-завтра он наденет мне ошейник! Я сломилась! Я сама не своя! Он влияет на дочь – и она его слушает, заигрывает с ним! У меня из рук всё валится… Я теряю любимого человека, дочь-шизофреничка вновь собралась замуж – и та шлюха требует развод, денег, жильё!.. Олег Васильевич, вы опытный, вы мудрый, скажите мне, ради Бога: что мне делать?!! Как быть?! Куда идти? Где искать правду? Как побороть себя… Ведь и сегодня он придёт – и я не смогу устоять! А надо бы его пристрелить! Хотя бы выгнать с кастрюлей на голове – и врезать новые замки! А я не могу. Олег Васильевич!.. Скажите! Умоляю, скажите!..
Вот только когда я понял всё – и сам оказался в растерянности. Для себя я уже знал, что ей ответить. Но воспримет ли она? Надо сказать так, чтобы восприняла и хотя бы на короткое время пришла в себя. Таких слов у меня не было. И всё-таки ответил – не мог же я молчать или сказать: «Не знаю».
– Виктория Викторовна, вы человек сильной воли – возьмите себя в руки. Перед вами жизнь, а не ад. – Она широко открыла глаза, но смотрела на меня, наверное, как на неживой предмет. Грудь её вздрагивала, по-моему, она готова была взвыть или вскочить на ноги и перевернуть стол. – Нельзя этого делать! – строго сказал я. – Иначе я не пророню ни слова. – И она заплакала – это уже хорошо. – Дело ваше болезненное, но не сложное. Вот вам ответ в нескольких словах: «Ваш крест – ваша дочь. Всё остальное вторично, отпадает».
– Так что же, – тихо сказала она, – и мне в очередной раз замуж выходить?
– В вашем возрасте об этом можно бы проявлять и меньше забот… Вы, с вашим самолюбием, с правовой самостоятельностью в сочетании с повышенными эмоциями, как вы сможете быть с ним при любых отношениях, зная, что он пришёл от семьи или уходит к семье. Высшая форма безнравственности. Вы венчаны, но даже церковь в случаях прелюбодеяния сторон дозволяет расторжение брака. Об этом и говорить нечего – всё… А вот о дочери надо позаботиться. Мы пригласим к вам на дом психиатра, замечательного доктора медицинских наук, человека своего и с большим опытом. Он скажет, что надо делать с дочерью. И вы должны будете подчиниться ему, выполнять все его предписания и требования. Я уверен, что Мария сможет жить, как вполне здоровый и трудоспособный человек – сделать это ваш долг. Повторяю: дочь – ваш крест, вот и несите его. Любовные романы оставьте для других… И ещё: нельзя так потребительски и беспечно относиться к вере и церкви. Вы ведь знаете: Бог поругаем не бывает.
Опустив руки на столешницу, она молчала, и взгляд её был бездумный, безучастный. Она наверно заглядывала в своё неопределённое будущее. Если же в определённое, то что же она видела там, в будущем?