В компьютере проигрывался диск медитативной музыки – Бах, Моцарт, Лист… Мелодии звучали тихо, вкрадчиво, но в душу проникали беспрепятственно – и там продолжали свою жизнь в звучании. Вся обстановка в квартире настраивала на уверенность в предстоящей жизни, на решение любых проблем. Да и может ли что-то нелепое ворваться в этот очаровательный мир в себе – человек в благополучии. И течёт, переливается гармония звуков – гармония откровения и любви… Только какой любви?
– Нетрудно представить моё положение и состояние. Мало того, что я лишилась, от меня ушёл молодой любимый мужчина, так ведь и ушёл он к моей дочери, психически больной, что, впрочем, внешне поначалу можно и не заметить. Не могла же я бежать вслед за ним, обрывать телефонную трубку. Дочь язвительно похохотала бы надо мной, а он спокойно сказал бы: «Виктория Викторовна, а ведь я предлагал тебе зарегистрироваться – ты отказалась»… Истерика и помешательство надвигались на меня, и мне казалось, что я уже готова на любое преступление: то я хладнокровно расстреливала их в постели; то тихо открывала газ – и уходила в ночь, и что-то ещё и ещё. Но на деле я оставалась беспомощной, растерянной, с воспалёнными глазами – и единственное, что вращалось в моём сознании: «Вот и всё – теперь я старуха».
Но старухой она не стала и не настолько беспомощной оказалась. В тот же день пригласила мастера сменить замки на входной двери; прекратила любые дотации дочери – живите на пенсию и гонорары. Однако всё это не приносило успокоения. Душа стонала, надрывно кричала и плакала – и тогда уже преследовали иные наваждения: надо покончить с собой. Она даже ощущала на губах привкус смерти. Но плоть, бунтовала внешняя обаятельность.
«Да пусть живут, чёрт с ними, и я буду жить – и посмотрим, кто сильнее!» – восклицала Виктория Викторовна, но душа её по-прежнему выла волчицей.
И вот тогда-то она впервые подумала о Боге, как о помощнике и спасителе. Вспомнилось раннее детство, бабушка, которая и оставила ей свою квартиру, время, когда родители уезжали в «неудобные» командировки – то на север, то на запад – и тогда они с бабушкой отправлялись на Новослободскую, в церковь Петра и Павла. Было такое, хотя и вспоминалось, как плывущее сновидение. И вот теперь, тридцать с лишним лет спустя, она поехала туда же.
– Я почему-то надеялась, что меня подробно выслушают, посочувствуют, утешат и подскажут. Но священник, усталый или спешил по делам, затормозился всего лишь на короткое время.
– Что у вас? – как будто с досадой спросил он.
– Я хотела бы посоветоваться по личному… по семейному…
– На исповедь ходите? – пресёк священник.
– Не хожу, и в церкви с детства не бывала, – говорю ему уже дерзко.
– А теперь что?
– Муж ушёл…
– Венчанные?
– Нет.
– Какой же это муж – сожитель.
– Всё равно, – говорю и думаю: «Зачем рассказываю – не поймёт».
– Если всё равно, то надо объясняться. Приходите в субботу к вечерней службе на исповедь. – Отвесил еле приметный поклон и поспешил из храма, раздавая на ходу благословения.
И осталась я посреди церкви, как дура с вымытой шеей. Оглядываюсь по сторонам и не знаю, в какую сторону податься – хоть провались.
Подошла женщина в годах, такая – пристукнутая. Улыбается болезненно и говорит:
– Что, сестрица, хотела кручинушку поделить, а батюшка и не выслушал – не так ли?
– А вам-то что? – говорю, а у самой губы дрожат.
– Ты, сестрица, не огорчайся. – И с такой печалью смотрит на меня, как будто на пьяную или прокаженную. – Ты ведь к Богу пришла, а не к батюшке. Вот и помолись Спасителю.
И прихлынули к горлу слёзы – вздохнуть не могу. И с таким-то гневом я ей:
– Да не умею я, не умею молиться!
– А как получится – и молись… Айда, вместе и помолимся. Господь и укажет. А у меня мужу сороковой день ноне.
И хлынули из глаз слёзы – дышать нечем… И не помню, как и молилась, какие слова произносила, да и молилась ли… Опомнилась, сижу на скамейке рядом с этой женщиной.
О чём говорили, не знаю, но запомнила совет:
– Наш батюшка строгий и очень уж устаёт. Не всякий с ним сговорится. Так уж если что, мой тебе совет: ехай в Обыденский Ильи Пророка храм, от метро «Кропоткинская» рядом, к протоиерею Александру – душевный батюшка, услужливый. Да ехай вечером, к исповеди, подходи крайней, чтобы не поджимали. А то так: ходи в церковь к Господу – и молись. Всё ясно и станет…
Пришла домой, как пьяненькая, как если бы и жизнь кончилась. Выпила чашку водки – и бухнулась лицом в подушку. А утром на службу идти. Но отлежалась, выспалась, утром душ приняла, кремом натёрлась, подпудрилась, подкрасилась, за ушами духами прошлась – глянула в зеркало: ничего, хороша.
Сложно, очень сложно оказалось с церковью. Крещёная – ну и что? И желания никакого идти в храм, но иначе, как сердце размягчить, нельзя же с камнем в груди. И в то же время она не могла представить, как это пойдёт к священнику, к мужчине, и начнет рассказывать про «старика», про «молодого» и что «молодой» убежал к дочери. И никто никогда не венчался, стало быть, по их суду, и не мужья, а так – сожители. И дочь больная – и об этом надо сказать… И металась из угла в угол, и не могла принять решения – к кому идти, и вообще – идти ли? Но в то же время кружила вокруг слов: «Ты ведь к Богу пришла, а не к батюшке». А Бога не видно, Ему можно и мысленно сказать, о чём-то умолчать, открывать по частичке – Он не станет допытываться, Он и без того всё знает. Пойти в церковь, молча попросит Его, а дома Евангелие почитать – от бабушки и осталось… И она делала вывод, что иного выхода нет, потому что нет человека, которому могла бы она излить свою боль и досаду. А если надо что-то кроме этого? И не знаешь – что? Можно у баб спросить – бабы всё знают, бабы поймут, потому что бабы – народ передовой. Мужики – пьяницы да захребетники – их надо опекать… И вот так бесцельно и неопределённо она могла часами перебирать слова и мысли – и перемалывать их. А в итоге – всё оставалось на прежних местах.
И всё-таки Виктория Викторовна побывала в храме Ильи Обыденного. И наблюдала со стороны за полноватым, с небольшой бородкой и родинкой на щеке, священником. Он выглядел болезненным и добродушным, но добродушие ей представлялось только внешним. И она не решалась подойти к нему за советом. И всё-таки впервые не менее часа пробыла на службе, слушая певческий хор. Стояла перед иконами, рассматривала их, повторяя мысленно единственную просьбу: «Иисус Христос, как мне быть, что делать?» – но ни разу даже не перекрестилась.
И ещё дважды побывала в Обыденном, всё так же проводя время службы – рассматривала и слушала. В последний раз ей было уже скучно повторять безответно одно и то же. И единственное, что её успокаивало, так это пение.
Она не заметила, когда к ней подошёл протоиерей Александр. Он легонько подхватил её под локоть и увлёк к свободному клиросу. Виктория Викторовна недоуменно улыбалась, однако покорно подчинялась чужой воле. Он поставил её так, чтобы не было видно ни певчим, ни прихожанам, да и немного их было на вечерней службе. Взял за руки и тихо спросил:
– Что с вами?
– А что – ничего, – вздрогнув, нелепо ответила она.
– Но ведь вы пришли не только послушать певчих… Нельзя человеку замыкаться и молчать: утаённый грех оборачивается злобой и гневом, злоба и гнев – преступлением… Именем Господа нашего Иисуса Христа заклинаю вас: говорите – и вам станет легче.
Отец Александр сел на стул – и видно было, как трудно ему дышать. Потянувшись, придвинул еще стул и указал на него рукой, предлагая сесть… И Виктория Викторовна, как будто отяжелевшая, невольно опустилась на стул – вздохнула и заговорила…
– И знаете, Олег Васильевич, мне действительно стало легче. Прояснилось главное: должна быть вера во Христа и в личное бессмертие. А ещё необходимо бывать на службах, исповедоваться и причащаться. Да только ни веры, ни навыка церковного у меня не было – и это тяготило. Как будто ложь меня окружала, и сама я – ложь.
Пыталась представить Бога, которому и в которого должна верить, а мне представлялся священник в рясе, с попадьёй и выводком детей. Намеревалась поехать на утреннюю службу, на Литургию, и сознавала, что начинаю то отодвигать время, чтобы затем решить: а уже поздно; то выискиваю сомнения или причины, на которые можно сослаться и не ехать в церковь. На себе и поняла, что вера – это не знание, не наука, не привычка, а убеждённость своего сердца. А этого у меня и теперь нет. Иногда всё-таки бывала в церкви – из тоски: послушать хор, иногда проповедь. Но и после этого в жизни моей ничего не менялось.
…Маша?.. Маша оставалась прежней. Как и следовало ожидать, она выдала пару шизофренических фортелей – и наш поэт, схватившись за голову, бежал без оглядки. Понятно, после этого дочь вновь перешла на моё содержание.
Это лишь отчёт, как говорится, в двух словах. На деле всё было куда как сложнее и даже драматичнее. С той же Машей: когда и от неё сбежал «муж», уяснив это, она немедля полезла в петлю, и только подоспевшая мать привела её в чувства, отхлестав по щекам и пригрозив сейчас же отправить в Кащенко.
А к самой маме вдруг прилепился издательский старый холостяк. Все знали, что мужик крепко зашибает, вечно стреляет пятёрки, и выглядит старше своих сорока пяти лет, и циник, и хамоватый, а вот бабы к нему так и липли. Чем-то ведь прельщались. И удивительно: как правило, «жених» не залеживался, отчаливал, а бабы на него и не обижались – улыбались, шутили с ним. А он лишь похохатывал: «Что, голубка, или тоскуешь? Так и скажи», – и языком при этом щёлкнет… А тут прилепился и не отчаливал полгода – извелась, квартира водкой провоняла. Еле избавилась. А вспоминала…
На службе пошла на повышение – возглавила редакцию. И всё ничего бы, но затосковала – годы уходят, и внешняя молодость не в радость. «Грэй в юбке», – посмеивалась над собой.
И только на сорок третьем году грянули перемены.
Они узнали друг друга тотчас – и случилось это в храме, когда она в унынии утешалась церковным пением. Восклонившись, Виктория Викторовна едва не ахнула – на неё смотрел молодой, рослый и крепкий мужчина лет тридцати (оказалось, тридцати пяти) – к тому же красивый, правда, красота его была не мужской, скорее, юношеской или женской. Первое желание было – отвести взгляд, но она не смогла этого сделать. И тогда, задержав дыхание, медленно повернулась и пошла к выходу. Шла и улавливала затылком его шаги. И когда вышла на паперть, то на мгновенье припала плечом к дверному косяку.
«Господи, этого только мне и не хватало», – в растерянности прошептала Виктория Викторовна, напряглась, вздрогнула, быстро сбежала по приступкам на асфальт и пошла напрямик к проулку, по которому никогда не проходила. И опять же улавливала – следом шаги, казалось, неспешные, размеренные и тяжёлые. Дойдя до середины проулка, она остановилась, чтобы прислушаться. Но, кроме глухого буханья собственного сердца и отдалённого воркованья городского транспорта, ничего не услышала… «Сейчас повернусь – и случится чудо», – подумала и резко развернулась назад. Он стоял в двух шагах от неё и несколько свысока смотрел без улыбки.
– Неужели это ты? – спросил незнакомец. – Я так долго тебя искал…
– Наверно, и я тоже, – невольно ответила Виктория Викторовна.
И он положил свои руки на её плечи.
– Не надо – тяжело.
Но он не снял рук, и тогда Виктория Викторовна с лёгким подголоском уронила голову на его грудь.
Его звали Валентином Автономовичем Голубцовым. Нет, не случайно он оказался в Обыденном. Бывал он в десятках Московских храмов, но прихожанином ни одного из них не являлся. Как юркие фанатичные бабёнки рыскают по монастырям и храмам, почему-то полагая, что такая активность угодна Господу, так и Голубцов скоро начинал скучать в любом храме… Всюду он вникал в общественную жизнь, охотно брался за всевозможные дела, но ни одно дело не доводил до конца.
Своевременно получив философское образование в Московском университете, в свои тридцать пять лет он не нашёл место, где мог бы приложить свои знания и силы с пользой хотя бы для себя. То он сотрудничал в том или ином фонде, то помогал разобрать архивы кого-то из философов, то подвязался в Издательском отделе Московского Патриархата – и всюду им оставались довольны: милый, знающий человек. Определялся чтецом в каком-нибудь бедном приходе, по необходимости даже алтарничал, но как неожиданно появлялся, так же неожиданно исчезал. Казалось, в определённых кругах Москвы его все знали, любили, относились к нему свойски и с уважением, и звали не иначе как Валюша Голубцов, или Голубчик. Быт для него обеспечивали родители, поэтому иного он и не хотел бы, да и не видел в перспективе. Однако вёл вполне умеренный образ жизни: закуривал только за компанию, спиртное употреблял строго в меру. С женщинами входил только в кратковременные контакты – и всё всматривался, пытаясь определить, а не эта ли его. Лишь однажды Голубцов допустил просчёт, но, поняв, поспешил этот просчёт ликвидировать. Его даже не раз приглашали потрудиться во имя церкви. Он выслушивал предложение, обещал серьёзно подумать. Думал. Но скоро увлекался чем-то иным, забывая то, о чем обещал подумать.
Чтец из него мог бы получиться замечательный, и настоятель советовал поступить заочно в семинарию – и он поступил. Обложился программами и книгами, начал активно постигать специальные предметы, но хватило его лишь до первой сессии: заскучал – необходимость постигать отпала.
И уже совсем недавно Голубцов начал петь в церковном хоре – слухом он обладал и голосом Господь не обделил. Пел в храме Петра и Павла. Здесь, кстати, он впервые и приметил Викторию Викторовну. В тот день он взял благословение у настоятеля учиться регентству при Свято-Тихоновском институте. Но Голубцов настолько был поражён незнакомкой, что тотчас обо всём на свете забыл. Он даже подошел к прихожанке и поинтересовался, кто такая и чем она озабочена… Но у Петра и Павла незнакомка не появлялась, и тогда по указанию всё той же прихожанки он переключился на храм Пророка Ильи в Обыденном. И здесь ему уже наскучило, когда вдруг – и сошлись лицом к лицу…
Спустя полчаса Голубцов уже был в гостях у Виктории Викторовны. Они закусывали, пили кофе с коньяком и вели почти светский разговор – для общего знакомства.
За годы наученная горьким опытом, Виктория Викторовна вела себя расчетливо и разумно, допуская даже излишнюю откровенность. И хотя изнутри её так и опаляло страстью – щёки то бледнели, то пылали жаром – тем не менее она сдерживала себя и даже представлялась степенной и хладнокровной…
Голубцов был непосредственен, весел, много шутил, хотя шутки не отличались собственным остроумием, и всё подливал в кофе коньяку. И надо сказать, они оба весьма нелепо выставляли себя друг перед другом шибко церковными людьми. Но если Голубцову можно было и поверить, то Виктория Викторовна плыла – и он видел это.
– Виктория, милка друг садово яблочко, как говорил мой прапрадед-мордвин, все мы шибко верим, когда приспичит, а как поотпустит, так и вера похерится. И нет человека без греха – основа любой философии, из этого и надо исходить. Важнее осознавать грехи и стараться не повторять их… Дозволишь, я пиджак сниму? Теснит? Пусть будет разговор без галстуков. – Он поднялся, повесил костюм на спинку стула, отказавшись от вешалки, продёрнул сорочку по поясу к спине, и обозначилась крепость его рук, груди – и Виктория Викторовна приятно улыбнулась, как если бы прикоснулась к этой крепости.
– Так-то оно так, но человеку вечно хочется за край заглянуть, увидеть, а что там, за краем. Вот это и недоступно, отсюда сомнения и грехи…
Голубцов добродушно засмеялся:
– Понятно, веры нет – и греха нет, всё обусловлено. Человек и старается отстраниться от веры, от осознания греха, но на всякий случай, ну хотя бы в церковь ходить, связь с Небом поддерживать. Игра – человек постоянно раздваивается. Вот и мы пытаемся глубокомысленно рассуждать о Боге. Но ведь двойник-то мой глазеет на красивую женщину Викторию и думает о грешном, соблазняет и меня и её. И от этого не спрячешься – прародительский грех…
Он видел, как кровь прихлынула к лицу Виктории, и губы нервно дрогнули.
– А ведь мы всего лишь искали друг друга, а по сути дела даже не знакомы.
Она расслабленно усмехнулась, даже жилки на горле не напряглись.
– В таком случае одно можно сказать: будем знакомиться.
– Давайте, – разводя руки на стороны, согласился Голубцов.
И они, как говорится, отчитались друг перед другом о себе и о прожитой жизни. Оставалось лишь кое-что уточнить, когда Виктория Викторовна с уловимой небрежностью, манерно изгибая губы, спросила:
– И сколько же тебе лет, Голубчиков?
– М-да, резко и континентально. – И опять же добродушно улыбнулся. – Мне много – тридцать пять полных!
– Вот видишь, Голубчик, а мне сорок три неполных. И дочери моей девятнадцать лет, потому она самостоятельно и живёт… впрочем, хотя и не только поэтому.
– Да-а, – и головой крутнул. – Никогда не поверил бы – и теперь не верю.
– Не тот случай. Надо верить. Разочарован?
– Что ты, Виктория Викторовна! – искренне воскликнул Голубцов. Он и руку её поймал своей рукою, и чутко приложился к ней губами. – Да мне надоели молодые дуры, обтянутые джинсами, так что, будьте милостивы, не изгоняйте и не велите казнить. – И артистически склонил голову.
«Артист, – подумала Виктория Викторовна, – однако милый… Господи, неужели он?»