Мне старики были хорошо знакомы. Сами по себе любопытные, и каждый по-своему: Олег Васильевич – православный христианин, Лев Дмитриевич тоже веровал, но глубокую веру, мне так казалось, ему подменяла нравственность. Нравственный человек для него был свят. Ничего выше этого он не хотел знать. Случалось, что старики не встречались и две, и три недели. Но затем кто-то из них звонил и приглашал на чай – и они встречались, как если бы виделись накануне. А порой чаёвничали на неделе трижды. Бывало, лет пятнадцать тому, просиживали вечера и за коньяком, но возраст приостановил такое довольство. И вот что удивительно, они никогда ни о чём не спорили. Я поначалу удивлялся: а что же их связывает. И однажды всё-таки спросил об этом у Олега Васильевича. Он долго молчал, то ли не решаясь говорить, то ли оформляя краткий ответ.
– Связал нас лагерь. С одной стороны, он мне спас жизнь, с другой – я ему. В лагере Лев Дмитрич был «лепилой», а я доходил от болезни и недоедания на тяжёлой работе – он меня и оставил при себе помощником… А мне за него пришлось однажды применить убойную силу. Вот это нас и связало на всю жизнь.
Как и договорились, с машинописью новой книги Олег Васильевич пришёл в последний день января. Выглядел он больным, перетрудился, тем не менее шутил, улыбался, оставаясь галантным стариком.
– А знаете, удивительное дело, я стар, бываю немощен, а душа моя молодая, как и полвека назад – и не стареет! И это, сударынька, первый признак, что она бессмертна.
– Нет, а я чувствую возраст – настроение и напоминает…
Одета Виктория Викторовна была красиво и просто: облегающее темно-синее шерстяное платье, и на плечах крупной вязки свободная кофта вишнёвого цвета без застёжек, но с узеньким кремовым пояском.
– Как вы думаете, Олег Васильевич, за счёт чего книга имела такой успех? Главный упомянул даже о переиздании… Но ведь вы же ни Солженицын, ни Белов.
– Сударушка, я Романов, раб Божий, и никем другим быть не желаю. А успех объяснить просто: читатель насытился шедеврами Плёвиных и Пошляковых, то есть от сексуально-жёлтой прозы уже тошнит. Всё просто.
– Нет, не всё так просто, как представляется. Пока не разобрались, лит-жандармы не добрались до издания – рецензий нет. – Она помолчала, уходя взглядом за окно поверх компьютера. – А могут и понести по кочкам, хотя бы и по национальному вопросу. Так что новую книжку надо собирать аккуратнее, обрубить предыдущий «хвост».
А я подумал: «Для «хвоста» я подложил, а в остальном постараюсь удержаться».
– Впрочем, я буду вашим редактором.
– О, значит, я не случайно приберёг вот это яблочко! – тихо воскликнул Олег Васильевич и манерно извлёк из портфеля крупное яркое яблоко, завернутое в бумажную салфетку. И она улыбнулась с очевидной теплотой.
– Вы добрый человек, ваша жена была счастливой, – тихо заметила Виктория Викторовна. – Значит, начинаем работу.
И они работали – на этот раз долго и кропотливо. Правда, и повести во многом были политизированные и жесткие, с указующим перстом. Однако дело продвигалось, и уже в начале весны обозначилось завершение.
– Как-то уже в апреле, когда с повестями работали и корректоры, Виктория Викторовна встретила меня в недомогании: бледная, она морщилась, вероятно, от головной боли, прихватывала пальцами то один висок, то другой – и всё пыталась улыбнуться.
– А не заварить ли нам травки? Ради поста я и сухофруктов захватил – похлебаем горяченького – как вы?
Она согласилась, но с места не поднялась, так что я впервые в чужом кабинете занялся приготовлением чая. Когда же налили в чашки, опять же, пытаясь улыбаться, она спросила:
– А вам не надоело дома за кухарку?
– Когда надоедает, – говорю, – звоню дочке, чтобы она приехала и наготовила мне на неделю вперёд. Труднее во время поста, хотя мне по немощи и возрасту дозволено молочное.
– Знаете, – вздохнув, призналась она, – а я ведь тоже пыталась поститься… А вот сегодня ничего не поела – тошнит. Настроения не было. – Она взяла чашку с заваром, пригубила, вздрогнула и, ставя чашку на стол, сказала с отвращением: – Фу, какая бурда… Знаете, поедем ко мне домой – я хоть перекушу. Попьём хорошего чая – и обговорим всё по рукописи…
Я в нерешительности молчал. Наверно, истолковав моё молчание по-своему, Виктория Викторовна пояснила:
– Мы на издательской машине – здесь рядом, пятнадцать минут от порога до порога. – Она склонила взгляд. – А ещё мне хотелось бы поговорить лично… Не здесь же. Это не очень вас затруднит? Редко встречаются люди, которым можно довериться. – С этими словами она поднялась и прошла к шкафчику для верхнего платья.
Мне ничего не оставалось, как последовать за ней, помочь ей и самому одеться. Прихватили портфели и вышли к подъезду, где в дежурной машине дремал шофер.
Квартира в центре, в старом московском доме – две комнаты с большой прихожей, со всеми коммунальными удобствами и услугами. Уже в прихожей с окном можно было понять, что квартира обставлена дорого и со вкусом: два больших зеркала в тяжелых рамах, два шкафа для верхнего платья, настенная вешалка для гостей, диван, компактная библиотека с журнальным столиком и компьютером, под ногами жёлтый паркет с ковром при входе.
Сняли верхнее платье, обулись в домашние туфли и прошли в комнату-кабинет хозяйки.
Меня поразило то, что ни в прихожей, ни в кабинете не было небрежно брошенных вещей: всё аккуратно, всё на месте, и даже ни одной книги на полу или подоконнике – мебель старого образца с резьбой…
Устроились в низких креслицах за низким ломберным столиком.
– Это у вас Николаевская мебель? – спрашиваю из любопытства.
– Нет, – на ходу ответила Виктория Викторовна, – папа у меня был военным, из Германии привёз в пятидесятых годах. Квартира родительская – как музей – они у меня в один год погибли: сначала папа, а затем мама – в начале перестройки…
Она вышла, вероятно, на кухню, приготовить на стол. Я огляделся: здесь всё было по высшей пробе – от коврового пола до потолка с лепниной, но особенно глянулись стол-бюро и книжные полки, из которых были сложены компактные шкафчики с остеклением. На бюро раскрытый ноутбук, всё остальное в идеальном порядке.
«Ну, – подумал я, – в таком кабинете, за таким столом работать только классику… А ведь, наверно, ни одной достойной страницы здесь не написано. Где творчество, там нет вот такого лоска»…
В длиннополом домашнем халате она представилась ещё более таинственной и изящной. По-прежнему бледная, и только глаза как будто тлели внутренним огнём. На подносе-коляске было всё необходимое и сверх того: чай, кофе, початый в бутылке коньяк, малосольная рыба и другая закуска постная и не постная.
– Вам, Олег Васильевич, кофе или чай?
– Кофе, сударушка, я уже не пью, а любил. Чай, причём до обеда – иначе не уснуть… И мясное не для меня – пост.
Столик был накрыт, создан уют, но не условия для работы. И я на какую-то долю времени пожалел, что мне не сорок лет. Виктория Викторовна сидела напротив, как будто отяжелевшая, ниже подбородка проглядывала стареющая плоть. Дважды она уже поднимала чашечку с кофе и дважды вновь возвращала на столик. Наконец сказала:
– Олег Васильевич, капните мне коньяка…
Для пробы пригубила кофе с коньяком, видимо, осталась довольная, и, отводя руку с чашечкой на сторону и глядя прямо мне в глаза, как будто поперхнувшись, с капризным вызовом произнесла:
– А вы знаете, Олег Васильевич, а ведь наши дочери ровесницы.
У меня и нога под столиком дёрнулась.
– Не может быть!..
– Может.
– В таком случае, простите, сколько же вам лет?!
Губы её обвисли на мгновенье, и она сказала отрешённо:
– За пятьдесят…
– Господи, а я-то полагал – тридцать пять, сорок – не иначе… В таком случае и у вас, наверно, внуки?
– Нет. Дочь больна шизофренией… Очень красивая, и уже в третий раз вознамерилась замуж…
– И с каких же это пор болезнь? – спросил я осторожно, невольно вспоминая давнюю знакомую, которая отроковицей заболела тяжёлой депрессивной формой раздвоенности. Теперь женщина эта уже в преклонном возрасте, до сих пор работает, занята умственным трудом. Была красивая, но замуж она не выходила.
– Заметила я, когда мы развелись с мужем – она дошкольницей была. Вот я и решила, что Маша грустит по отцу… притихла.
– Вот-вот, подобное и с моей знакомой. Лет с пятнадцати она… Лечилась? В основном в церкви. Года три её еженедельно водили к причастию… А форма тяжелая…
Виктория Викторовна вяло усмехнулась:
– Откуда же вам знать, какая форма?
– Тут уж стечение обстоятельств: её до сих пор наблюдает мой приятель – психиатр.
– Нет, это не по нам – для неё Бога не существует.
– Так уж и совсем?!
– Так уж… простите, Олег Васильевич, я позволю себе.
Она извлекла из кармана халата сигареты и зажигалку, закурила, легонько затянулась, прикрыла глаза, перебирая пальцами руки́ над бровью.
– Я так и считала, что виной развод. Врачи отрицают, да и она никогда особо не вздыхала об отце.
Муж, Юрий Николаевич Потехин, технарь, фанатик-изобретатель, был на тринадцать лет старше Виктории. И жили они в однокомнатной квартире, завещанной бабушкой внучке. Потехин – человек достаточно умный, тихий и замкнутый на своём деле, увлечённый, но отнюдь не гениальный изобретатель, каковым нередко считал себя. Внешне привлекательный, но небрежный в отношении себя. Ни в гости, ни в театр или консерваторию его невозможно было вытащить. В библиотеках или дома он занимался только своими колёсами и рычагами… Но если муж лишь иногда считал себя гениальным изобретателем, то жена никогда не сомневалась, что она красавица из первых – и, естественно, требовала к себе особого внимания. Может быть, поэтому едва не обернулись трагедией беременность и рождение дочери.
– Я буквально сходила с ума. В однокомнатной квартире – у мужа ни кола ни двора и зарплата сто сорок рублей, младший научный сотрудник. Не идти же мне на заработки с грудным ребёнком. Я день ото дня дурнела. И, в конце концов, решилась «бежать» хотя бы на время к родителям. Вот здесь, в прихожей, мне поставили диван и детскую кроватку. И этим с меня, наверно, петлю сняли: мама помогала, я могла выйти в парикмахерскую, в магазин и даже сходить в гости к подруге… Папа встретился с Юрием Николаевичем, поговорил с ним по-мужски. И оказалось, что муж даже на очереди не стоит на получение жилья. Наша однокомнатная – пятнадцать квадратных метров полезной площади. Папа в приказном порядке велел нанять рабочих, чтобы из пятнацати сделать две комнаты. Он даже вложил на это какие-то сбережения. Но даже тогда, когда рабочие делали перестройку в квартире, Юрий Николаевич, приткнувшись на кухне, изобретал вечный двигатель…
Таков уж он, Юрий Николаевич. Его можно было назвать фанатиком, творческим неудачником, изобретателем велосипеда, и всё-таки творческий инженер, его высоко ценили в конструкторском бюро, множество разработанных им предложений было внедрено и работало на производстве. Однако он не изобрёл ни вечного двигателя, ни кассетных боеголовок. Юрий Николаевич любил свою жену, любил дочку Машу, но посвятить себя им не мог, да и не пытался этого сделать. В жене он хотел бы видеть сотрудника, соратника, увлеченного его делом. Но молоденькая Виктория до замужества увидела в нём гения – Королёва, Калашникова, по меньшей мере, Сахарова – и её увлекло перспективное: очарование и слава. Ко всему Юрий Николаевич был статен, если не красив – чем не жених!
Он сказал ей:
– Если хочешь, будь моей женой. Ты только учти, жить мы будем бедно.
– Как все или не все гении! – Невеста засмеялась, уж она-то верила в силу своей красоты, в силу университетской образованности. – Ты, Юра, изобретаешь, а докторскую до сих пор не защитил…
– А зачем? У меня кандидатская. – Он пристально посмотрел на невесту и спокойно продолжил: – Если ты думаешь, что я незаурядный инженер-изобретатель или второй Циолковский – и ты будешь жить как в крепости, нам лучше теперь же отказаться от брака. Циолковские и живут – как Циолковский…
Виктория потупилась и тихо сказала:
– Юра, я пошутила…
Казалось, что она и впрямь пошутила. Ей вовсе не хотелось терять солидного Юрия Николаевича. Он будет безумно любить её, тешить, носить на руках и выполнять любые желания. Прямо так невеста не думала, но верила, что останется всегда на первом месте, и только затем его «велосипеды». Да и сама не домохозяйка – поэт! И в этом Виктория не сомневалась: стихи уже были опубликованы в толстом журнале, а уж преграды в дальнейшем она преодолеет, воля в ней отцова…
– А что, Олег Васильевич, может женщина претендовать или требовать удовлетворения всех её запросов?
«Вон ведь куда ведёт!» – подумал я и ответил с подчеркнутой однозначностью:
– Ни в коем случае.
Виктория Викторовна аккуратно притушила недокуренную сигарету, вытерла платочком губы и спокойно сказала:
– Теперь-то и я согласна с этим…
Тем временем кофе и чай остывали, закуска и рукопись оставались нетронутыми, и Олег Васильевич невольно подумал: «А зачем я здесь?»
– А в молодости я считала, что мой старик Юрий Николаевич, вечный мне должник со всех сторон. И самое досадное было, что должник вовсе забыл о должке – глух и слеп.
Когда же затянувшаяся перестройка внутри квартиры была завершена – и надо сказать удачно, – дочку к тому времени уже перевели на искусственное кормление, так что бабушка легко могла управляться с внучкой. Виктория не то чтобы освободилась, но вздохнула облегчённо. Она доставляла Машу к родителям, после чего спокойно отправлялась по своим делам – будь то днём или на ночь глядя. Когда возвращалась, куда, откуда, Юрий Николаевич не знал и знать не хотел. Переселившись в детскую комнатку, иногда он терял время – засыпал, просыпался, и если в квартире было тихо, он улыбался, перекусывал тем, что находил в холодильнике – и отправлялся на службу или вновь погружался в домашние чертежи.
Так и катилось время. Казалось даже, что все были довольны сложившимися взаимоотношениями. Но в то же время зрела и подпольная жизнь. И когда Машу определили в ведомственный круглосуточный детский сад, жизнь началась заново.
– Я не просто надеялась, но была твёрдо уверена, что я – поэтесса, и не рядовая, а с большим будущим, и уж никак не ниже Ахмадулиной… а то и вровень с Ахматовой. В девятнадцать лет меня публиковали в «Юности», в «Октябре». Я побывала на совещании молодых писателей, надеялась издать книжку, быть принятой в Союз писателей – и после университета на Высшие литературные курсы при Литинституте… И не знаю, так уж естественно или сказались замужество, ребёнок, но когда я разгрузилась от забот и села за стол, чтобы творить… Знаете, Олег Васильевич, поначалу я только растерялась. Думала: ничего, надо лишь вписаться. Вот и сидела до одурения, до слёз, но ни строки достойной… Муж бирюк, творчество не идёт, жить достойно не на что. И вот тогда только поняла, что пережила трагедию – и физическую, и душевную: я возненавидела одновременно и мужа и творчество. Чтобы себе досадить, пошла работать редактором в «Воениздат» – понятно, папа пристроил. Год работала – не понравилось, народ консервативный. Да и тянуло меня к стихам. Перешла в «Молодую гвардию», в редакцию поэзии. И на какое-то время ожила…
Что значило «ожила» для красивой молодой женщины, которая возненавидела своего мужа-«старика» – ему вот-вот сорок, и он не замечает не только её красоты, но порой и как женщину не замечает?.. А тут ещё проруха – понесла вторично! Как лань бежала она на аборт, не ведая, что в первый и в последний раз. Но зато именно тогда осознала себя хозяином положения: не она при муже, а муж при ней!.. И это чувство возвысило её в собственных глазах.
В «Молодой гвардии» издавались многие одарённые поэты – молодые и говорливые. Они приносили Виктории цветы, коробки конфет, марочное вино и даже Армянский коньяк – и непременно без лести восхищались её красотой, и через одного ухаживали за ней. Но пригласить ухажера на вечер было некуда – и ухажеры не приглашали. И, в конце концов, вошла Виктория к мужу в боковушку для объяснения. Он, разложив на фанерной подкладке на полу три склеенных листа полуватмана, елозил на коленях вокруг, что-то отчёркивая, обозначая, заостряя стрелочки указателей.
Юрий Николаевич воздел на жену взгляд и, откидывая руку к чертежу, весомо сказал:
– Красавица какая, а?!
Виктория нервно засмеялась:
– Да не красавица – каракатица!.. Ты и жену не замечаешь, хотя она не страшнее твоей каракатицы.
Юрий Николаевич сдвинул брови и недоумённо сказал:
– А что её замечать – конструкция долговременная, устоявшаяся… А «Каракатица» – существо новорождённое, не окрепшее. В этом, я полагаю, разобраться можно…
Теперь Виктория сдвинула брови и капризно изогнула губы:
– Вот я и разобралась: мне надоело любоваться «каракатицами» и твоим затылком. Не пора ли нам по своим углам разъехаться, чтобы найти время подумать, а стоит ли вообще съезжаться?
– То есть, как я понимаю: ты предлагаешь развод. Не так ли?
– Ты догадливый.
И Юрий Николаевич, показалось, даже поспешно ответил:
– Я понял. Хорошо. Сегодня я соберу свои рулоны и что там ещё, тряпки, что ли, а завтра перееду к родителям. Ты разрешишь мне взять свой стол? Он раздвижной – две чертёжных доски можно ставить…
– Бери что хочешь – так жить я не могу.
И Юрий Николаевич действительно на следующий день погрузился в грузовик и, даже не повидавшись с дочерью, уехал к матери. Его отец в это время умирал в 1‑й Градской больнице.
Виктория привела в порядок квартиру, и уже на той же неделе у неё в гостях побывал восходящий молодой поэт, выпускник Литературного института.
– А вы, Виктория Викторовна, не задумывались о том, что «старика» вашего следовало бы, прежде всего, полюбить и довериться ему…
– Не знаю – я же не акробат. Я, молодая, красивая, мне были необходимы как воздух любовь и внимание… А в общем, понятно, это ведь дела давно минувших дней. Тогда Маша только в школу пошла, а теперь уже третий раз взамуж – она выделила это слово – нацелилась. Полжизни!
«Ясно, она и сегодня красивая, – рассудил Олег Васильевич, горько в душе негодуя. – Нет, женщине нельзя быть чрезмерно красивой. Нетрудно понять, как раскручивалась её жизнь после «старика». Да ещё возомнила себя будущим классиком в литературе. А пишущая братия, эх, липучая, мёртвую уговорят…»
– Представляете, до тридцати семи лет я жила одна, то есть без постоянного рядом мужа. И всё это время болела дочь… Тогда же в один год скончались родители. – Виктория Викторовна прикрыла трепетные веки, вздохнула с содроганием. – И всё это надо было пережить.
«И вот так сохраниться, наверно очень заботясь об этом», – в свою очередь подумал Олег Васильевич.
Я сидел, как старый идиот, в совершенном недоумении: не мог понять, зачем понадобились я и этот откровенный разговор? И в сердце моём гнездились противные чувства: то я смотрел на неё с презрением, то жалел и даже любил стариковской любовью, которая обособляется в особую чистую категорию, – мне хотелось приласкать её, утешить. Но бред в какой-то момент рушился, и я вновь восклицал: «Да к чему всё это?!»
– Дважды Маша начинала учиться в институте, окончила каким-то чудом два курса библиотечного факультета, а после моих родителей наотрез отказалась жить со мной в одной квартире. Причём она отвратительно, с издёвкой хохотала, повторяя с выкриком обычно одно и то же:
– Да это как же в одной берлоге две таких красивых бабы уживаться будут?! Да они глаза друг другу выцарапают! – запрокидывала голову и хохотала, хохотала, бессовестно и нагло.
А то как-то вдруг умолкала, впадала в бесстрастное уныние, что могло продолжаться и неделю, и месяц.
Я много работала, тем самым ограждая себя, и тосковала в фешенебельной квартирке, не зная, что делать, как распорядиться своей жизнью, собой. Ведь по моим годам, тогда уже и мужу должно бы перевалить за пятьдесят… Однако всё в жизни случается вдруг – вдруг и влюбилась: ему только-только исполнилось двадцать семь. Мы сошлись, но регистрацию я откладывала, меня пугало то, что теперь уже я старше мужа на тринадцать лет. Мою «отложку» он воспринял по-своему, но со временем стало ясно, что он не муж мне, а приживальщик. Мы жили каждый сам по себе, но на ночь сходились вместе – даже в свободные от работы дни режим не менялся.
Виктория Викторовна надеялась, что от молодого-то «мужа» она уж непременно понесёт, и надеялась рискнуть, хотя жерновом на шее висела дочь. Она окончательно выходила из повиновения, зато тотчас являлась, как только кошелёк пустел.
– Мне денег, – коротко оповещала Мария и, не сняв верхнего платья и обуви, садилась на первый попавшийся предмет – будь то кровать или журнальный столик.
– Но ведь ты получила от меня достаточно денег. Тебе их должно бы хватить до конца месяца.
– Все. Мне денег, – упрямо повторяла Мария.
И мать знала, что дочь с места не сдвинется, пока не получит очередную сумму сверх пенсии. Или начнет во всё горло хамить, а то схватит дорогостоящую безделушку и погрозит тотчас разбить или выкинуть в форточку.
А теперь ещё и молодой «муж» нередко говорил:
– Вика, я истратился, ты не отстегнёшь мне, ну, сколько можешь? Через неделю у меня гонорар.
И она «отстёгивала», теперь уже с раздражением задумываясь над тем, а как бы и «пристегнуть» надёжнее молодого жеребчика. Даже такая мысль закрадывалась: сменить паспорт с десятилетним омоложением, дать паспортисту конвертик и объяснить дело – тогда смело и зарегистрироваться и непременно понести. Но и это оказывалось бредом: ни первого, ни второго не высвечивалось.
А время шло. И уже на втором году сожительства произошла наиглупейшая штука. Уходя на службу, когда «муж» всё ещё отдыхал от ночного переутомления, а он работал только по ночам, Виктория Викторовна, перебирая сумочку, выложила и забыла на столике паспорт. И когда ближе к полудню, поднявшись, «муж» направился в ванную комнату, то и обнаружил эту рассеянность.
– Ишь, кляча старая. Она регистрироваться воздерживается. – И засмеялся откровению. – Теперь и я воздержусь…
Похоже, он даже возрадовался: ведь в любой час он может разрушить настоящую жизнь – сдать ключи и помахать ручкой. Однако «семейная история» получила неожиданное развитие и продолжение.
Однажды, когда Виктории Викторовны не было дома, а её «муж» готовился в бега по редакциям, пришла Маша. И сердце поэта возликовало – красота и молодость! Впрочем, и Маша возликовала, и они в тот же час пришли к соглашению – в тот же день поэт переселился в квартиру к Марии.