Полвека, как сложились приятельские отношения писателя Романова, Олега Васильевича, и доктора медицины Градова, Льва Дмитриевича. Встречаются они чаще у Романова.
Романов вдовец. Жена Любаша скончалась лет пять тому. У сына и дочки свои семьи, но они опекают отца, заботятся о нём, любят его. Да и как иначе, ведь он отец и в нужный час отдал детям всё, что имел – квартиру, накопления и даже библиотеку. Переселился со своим архивом, печатной машинкой и с сотней любимых книг в бетонную однокомнатную «хрущевку».
– О лучшей старости я и не мечтал, вот Любаша моя рановато ушла, – при этом Романов обычно вздыхал, отвечая на вопрос: «Как жив-здоров?»
Чаёвничали они обычно в комнате. Здесь же можно было отдохнуть, не прерывая разговора. Так и на этот раз, уже скоро Градов прилёг на диванчик, Олег же Васильевич продолжал:
– Виктория Викторовна – женщина самобытная. Но пока дело даже не в ней, я говорю о несовместимости издателей с христианским миросозерцанием в художественной литературе. Против никто не выступает, но даже так называемые православные издательства относятся к рукописи заведомо настороженно и предвзято. Вот если что-то исторически-реальное, о пострадавшем или расстрелянном иерархе – посмотрим. А художественное – нет, а вдруг что-то не так, тираж и не разойдётся. Мало того, что не выплачивают гонораров, так ведь и вовсе не издают… В шестидесятых-восьмидесятых годах я не мог печататься по причине атеистической идеологии. Авантюристы от политики раскрутили перестройку: вчерашние издатели коммунисты-комсомольцы перестроились в православные. Только ведь закваска-то осталась прежняя. Приходишь к ним «из семидесятых годов»: о, это устарело… Автор жив, а рукописи устарели – перестройка… Хорошо. Вот, новое… Не годится, энергетики мало (до сих пор я так и не понял, что это значит!), не современно. Сегодня роман не должен превышать пяти-шести листов – читать не станут…
Ты знаешь, я привык к этому и в двадцатом веке: как работал, так и работаю – мне перестраиваться не пришлось. Не печатают – тому и быть. Господь притормаживает – не время. А уж если совсем затормозит, стало быть, брак в работе. А ведь желание отдать людям свой труд, свои утомительные дни и ночи, не уходит. Пока силы не оставят, так и шваркать по издательским коридорам и кабинетам, как будто не ты им, а они тебе.
Романов улыбнулся и принялся по-особому заваривать чай. Борода и усы, пока ещё не сплошь седые, подчёркивали в нём волевого и даже мужественного человека. И роста он выше среднего, и крепок. Болезни и его источали, но Романов умел хотя бы внешне одолевать недуги. Ходил не сутулясь, голову носил гордо. Не терпел суеты и поспешности, и никогда не повышал голоса. Казалось, за долгий вечер ни один нерв в нём не дрогнет, но Градов-то профессионально видел, какие страсти могли бушевать в сердце приятеля.
– Ты, Лев Дмитрич, знаешь, ходил я, ходил по редакциям впустую – и уже начал посмеиваться над собой. Но тут оставил я в одном издательстве четыре повести – листов на двадцать. Дело осенью – приходите весной, до этого не сможем определиться, финансовые затруднения. Отвечаю: если доживу – приду… Дожил. Пришёл. Рукопись еле нашли: надо было заранее позвонить.
– А, это вы – Олег Васильевич?! – возрадовалась редакторша. – С вами всё ясно. Вот.
– И что же, простите, ясно? – спрашиваю. – Да вы хотя бы стул предложили. Не по возрасту мне на ногах перед вами.
Фыркнула не то с усмешкой, не то раздражённо. Крутнула ягодицами в джинсах, принесла откуда-то шаткий стул, стукнула рядом. Поблагодарил, сел.
– Так каким же образом со мной всё ясно?
– Да таким и ясно – не пойдёт. У вас всё консервативно, и «Господи» на каждой странице. И язык, и стиль, и сюжеты писаны-переписаны, никто читать не будет. Мы ведь в новом времени живём, можно сказать, новую эру мотаем, а вы в девятнадцатом веке гуляете…
Улыбаюсь и говорю:
– Так уж будьте любезны, с вашей высоты подскажите мне, как следует писать, чтобы не писано-переписано было? Я готов выслушать.
Она не задумалась:
– Вот Дорофеева мы издавали, Пошлякова; Плёвин наш автор, Аксёнов – читайте, учитесь. Могу и ещё назвать.
– Нет, – говорю, – не затрудняйте себя. С вами тоже всё ясно… Скажите, сколько вам лет?
– У женщин этого не спрашивают! – И губы задрожали. – По крайности, тридцати ещё нет.
– Понятно, – и улыбаюсь, – опыт у вас богатый… Но как вы можете предлагать за образец того же Плёвина, когда у него на каждой странице нецензурные слова и выражения. Такая литература во всём мире называется «бульварной».
– Да хоть как назови – покупают, читают, значит, и навар идёт.
– Сударыня, но ведь мат!
– Какой мат? Разговорная речь – выразительные средства. Ведь употребляют же люди эти слова?! Вот и прекрасно. И писатель для выразительности употребляет. А как бы вы хотели при свободе слова?!
– Я как? Я хотел бы иначе, – говорю. – Литература призвана служить нравственному идеалу…
Она поднялась на ноги, выхватила из пачки сигарету, прикурила и жадно затянулась.
– Ну, достали вы меня. Хватит. Вот ваша рукопись, ну никакая… Я кончила.
– Благодарю за откровенность… Значит, достал? А я и не доставал – писано-переписано. Кончила – всех вам благ…
Взял папку с повестями, вышел в коридор и неожиданно засмеялся вслух. Пристроился на радиаторе отопления, расстегнул портфель положить рукопись, а сам всё посмеиваюсь да приговариваю:
– Ну, желтый дом, писано-переписано… С ума сойти…
И вдруг за спиной голос:
– Простите, вас что – не поняли?
Поворачиваюсь с удивлением: передо мной красивая женщина лет около сорока. Аккуратно сложенная, рослая, лицо красавицы в опушке русых волос, с печальными большими глазами. И вот что ещё поразило: одета в женское платье – и со вкусом… Говорю:
– Что вы, напротив, мне сказали, что со мной всё ясно. И что мат в литературе – это выразительные средства! Новое в литературоведении!
Она усмехнулась:
– Есть и такое мнение… Зайдите ко мне. – И развернулась к двери напротив.
– Помилуйте, зачем? Рукопись я уже получил.
– Я заместитель главного редактора. Мне кажется, произошло короткое замыкание…
Вот так я и познакомился с Викторией Викторовной… Да ты никак уснул, Лев Дмитрич?
– Нет, слушаю, и даже догадываюсь, что эта дама предложила тебе оставить повести ей для прочтения.
– Действительно… Поднимайся – я заварил с долей зверобоя и мяты.
– Оценим сейчас. – И Градов неуклюже поднялся с диванчика.
– Она даже разговорила меня. И даже неожиданно спросила: «Олег Васильевич, а вы верите в Бога?..»
– Как врач-психиатр, могу тебе доложить, что ваша Виктория – человек не вполне адекватный… Она должно быть крайне деловая и эмоциональная… Таких сегодня называют трудоголиками.
– Может быть… Не думал об этом… Она, действительно, тотчас потребовала рукопись. Я воспротивился.
– Но ведь я заместитель главного редактора. Оставьте – через неделю я вам позвоню…
Предложила по чашке чая, какие-то крендельки-сладости. Трещал телефон, и она, хмуря брови, резко отключила аппарат. Так что в тишине попили чая, поулыбались друг другу. И она проводила меня до двери…
– Мне кажется, друг мой, Олег Васильевич, в наши дни, в сорок лет на столь разбитной службе, где книги с матом издают, трудно встретить вот такую учтивую и проницательную женщину. Она или старше лет на двадцать и у неё переходный период, или с отклонениями, что, впрочем, часто не мешает в работе. Но то, что она волевая – с гарантией.
– Я, Лев Дмитрич, об этом не задумывался: я изучал её как будто застывшее лицо с ужасно грустными глазами.
– «Ужасно грустные» глаза не могут быть, писатель, психическая несовместимость.
– Современный сленг… А вообще, надо следить за речью, ты прав… И представь, на следующей неделе звонит:
– Я прочла рукопись. И уже принято решение – будем готовить. Если вы здоровы, приезжайте: надо решить технические вопросы и подписать договор.
В недоумении я только и смог сказать:
– Помилуйте, так скоро?!
– А зачем, – говорит, – в дальний ящик откладывать? Сегодня-завтра я жду вас… да, захватите с собой паспорт. – И тотчас: – Извините, ко мне пришли…
Технические вопросы заключались в том, что сегодня издатели принимают рукописи в электронном виде. А мои повести на машинке. Вот и надо было заплатить девчушке, чтобы она перевела всё это на диск. Договорился… Лев Дмитрич – не спи!
– Не сплю… Договор-то получил?..
– В том-то и дело! Чудо, да и только… Пока ждали подписи начальства, мне очень хотелось узнать, почему дело моё так круто повернулось? Но она вяло улыбалась и молчала. Я даже бесцеремонно спросил:
– Виктория Викторовна, вы так красивы, но почему ваши глаза печальны?
– Причины есть, но это мои личные нескладухи, Олег Васильевич. А за «красивую» благодарю…
– А у меня, – говорю, – дочка внука родила, уже крестили – Сергеем.
Прикрыв глаза, она покачивала головой. Пауза явно затянулась. Затем поднялась из-за стола, извинилась и вышла из кабинета – возвратилась как будто посвежевшая. И уже в дверях спросила:
– А сколько лет вашей дочери?
– Дочка, – говорю, – у меня младшая, ей всего лишь двадцать пять лет.
– Так поздно! – невольно воскликнула она.
– Да, поздно… Мне исполнилось сорок девять, когда она родилась.
– А что же раньше?!
– Раньше был сын тремя годами старше… А ещё раньше, Виктория Викторовна, я довольно долго пробыл там, где женщин нет, а потом бегал по России – вот и получился поздний брак.
Она и на стуле заёрзала.
– А насколько поздний?
– Мне исполнилось сорок пять, а Любаше тридцать… И вот ведь как – её нет, а я есть. Печальная история.
– А вы всю жизнь верите в Бога? – Она как будто напряглась и поджала губы.
– Всю жизнь, – говорю, – но и сомневался лет до тридцати. А уж с тридцати спокойно живу.
– Счастливый вы человек. И даже не знаете об этом.
– Почему же? Знаю. Я действительно счастлив был с Любашей – и теперь счастлив в своём одиночестве, потому что дети не забывают меня.
Неожиданно Виктория Викторовна заплакала. Прихватила нос платочком и вновь из кабинета… Представляешь, Лев Дмитрич, ни грамма сострадания не было: она оставалась гладкая и красивая, как пантера – такие не признают состраданий. А что в глазах тоска, так мало ли причин. Муж в долгосрочной командировке – не расспрашивать же…
А дела мои – без подробностей ты знаешь – сложились как никогда. Дочь с мужем увезли меня на Волгу в июне. А уже в июле позвонили из издательства – редактор, согласовать правку. За десять минут все вопросы сняли. Когда же по возвращении в августе я позвонил Виктории Викторовне, она спокойно доложила:
– Пришёл сигнал… Через неделю может быть тираж.
Я хмыкнул и не нашёл ничего другого сказать:
– Как?..
– Да так. – Она, наверно, усмехнулась. – Можете приехать – сигнал подарю.
…Так вот: неожиданное знакомство, неожиданно принята рукопись, неожиданно издана книга. И всё это за полгода… Поехал я с угощением, когда уже пришёл тираж… В издательстве вздыхали: разойдётся ли несерийная книга.
– Не разойдётся – по шапке получим; разойдётся хотя бы треть за полгода – начнём готовить новое издание, – наставительно говорила Виктория Викторовна. И видно было, насколько она озабочена этим. И вдруг: – Олег Васильевич, а как вы ощущаете в себе присутствие Бога?
– Вопрос, – говорю, – сударушка, не праздный… Я грешный человек, тем более – писатель. Моя связь с Богом, факт, не проявляется откровенно – так только у святых и праведников. А я давно уже воспринимаю присутствие Бога просто: спокойно на душе – Господь со мною.
– В таком случае я живу без Бога. У меня на душе спокойно не бывает. – Как будто дурачась, она засмеялась, вскидывая рукой завитую прядь волос пониже уха. – Олег Васильевич, а какая разница в возрасте для мужа и жены приемлема?
Я как будто смекнул, в чём дело.
– Если, – говорю, – ради детей, то разница в возрасте может быть очень значительной, понятно, если мужчина старше и оба здоровы, если же, как теперь говорят, ради секса, то большой разницы в возрасте не должно быть… И конечно же, сударыня, многое ведь зависит от личных интересов. Если одна сторона поглощена только плотью, скажем так, а вторая занята наукой, творчеством или хотя бы тяжёлым физическим трудом, то и в одном возрасте не избежать развода.
– А вот женщина насколько может быть старше мужчины? – как будто с раздражением прервала Виктория Викторовна.
Я передёрнулся скептически:
– Наверное, те же реалии. Но женщине иметь мужа, ну, на десять лет младше, я не рекомендовал бы. Загуляет…
Я видел, как она капризно поджала губы. Вот и подумал: кошка птенца съела…
– А лет до пяти старше – это ничего. И всё-таки главное: ради детей или ради себя?
После таких объяснений мы и расстались нескладно. Вошел мой сын, а он у меня, ты знаешь, мужчина видный, хотя и лет тридцать с небольшим. И я заметил, на щеках Виктории Викторовны проступил румянец. Ах, думаю, кошка, а сам говорю:
– Ты, Володя, неси три пачки, укладывай там, а я сейчас четвёртую.
Сын догадливый: стрельнул глазом, подхватил книги и раскланялся.
– Что же вы, Олег Васильевич, чаем угостили бы сына, – ломая капризно губы, говорит она.
– О, ему нельзя засиживаться: и работает на два фронта, и молодая жена с двумя малышами…
В машине Владимир с усмешкой сказал:
– А ты что это, папа, выпроводил меня от этой хищницы?
– Какая же она хищница? – удивился я.
– Старая хищница – точно, – огрызнулся Владимир, и уже не отвлекался от руля и дороги.
Свершилось чудо. Накануне Нового года вновь позвонила Виктория Викторовна:
– Что же, Олег Васильевич, могу вас поздравить.
– Простите, моя красавица, но до юбилея я не дотягиваю чуть-чуть.
– Это и хорошо – от зрелости не надо бежать. А вот наш тираж убежал, разошёлся – тю-тю… Главный в восторге – обещал вам на коньяк подписать!.. А мы с вами начнём готовить новую книжку. Объём тридцать – тридцать пять листов. Есть ли что в столе?.. Что же вы молчите?
– Думаю… нет, не о гонораре. Что, думаю, предложить? Роман – один? Или повести?
– Однозначно – для нас повести.
– Хорошо. Договоримся так: на носу праздники – Рождество, поэтому машинописную рукопись я предоставлю в последних числах января.
– А как же на Новый год: чай пить вместе не будем? – усмехнулась, пожелала здоровья и положила трубку.
– Ну, Олег Василич, ты меня сегодня заговорил со своей сударушкой. Предсказуемая. Можно подумать, что она к Романовым в «лапушки» просится.
– Знаешь ли, Лева, я ни при Любаше, ни после неё на стороне не грешил. А теперь уже и в голову не западает… А для Владимира она – «старая хищница».
«Что-то мы с ней подготовим» – так тогда я и подумал.