Человек удивительной приспосабливаемости, могущий из любых условий и обстоятельств извлечь для себя пользу или выгоду. Это одновременно порок и достоинство. Порок, по-моему, в том, что любая чрезмерная приспосабливаемость может перемешать нравственные ориентиры, позволить пойти на необоснованные жертвы ради достижения определенных целей. И это – нравственная раздвоенность человека.
Достоинство в том, что такой человек с максимальной отдачей использует жизненное время. И Легин живой пример тому: он изучил в лагере два языка, причем и русский не забыл. В то же время занимался и политобразованием. Так что черпануть юристику, и он – готовый политический деятель, даже если назвать его политиканом.
О других качествах: человек разносторонне одаренный, с отличной памятью, ненавязчиво волевой, он в то же время сосредоточен только на себе, рационально эгоистичен. Думаю, что в безвыходном положении об любого из товарищей вытрет ноги. А в повседневности неплохой товарищ, почему-то слишком тянущийся к евреям – его круг.
Политикой с ним в одной упряжке, думаю, заниматься можно. Быть долговременным другом его я бы не согласился».
Примерно в то же время я обратился к Легину и Родиону с предложением охарактеризовать на одной странице Ростова и друг друга, на что оба не без удивления согласились, причем Легин воскликнул:
«Клянусь, Пантюша, или для ЧКа, или для истории! Так просто ты за такое собирательство не возьмешься!»
«Работай на историю», – ответил я.
Легин тотчас же присел к столу и своим корявым почерком быстро написал:
«Ростов Андрюша слишком красив, чтобы быть столь же умным. Он ограничен, замкнут, хмур, желчен и вечно неудовлетворен. Все данные быть террористом или боевиком – и этим он мне мил до бесконечности.
В нем нет ничего ярко выраженного, но склонен он все же к гуманитарщине. Живет, по-моему, постоянно задним умом. Славянская закваска. Еще склонен к твердолобому аскетизму, способен бесконечно долго лишать себя самого необходимого и при этом горделиво выдерживать стойку. Думает, что так – ставят себя. А так ставят себя только в дурацкое положение…
И все-таки Ростов – это темная лошадка. Может взлягнуть так, как никто из нас. Обладает потрясающим раздолбайством. Его побег глуп до гениальности. Но такие побеги дважды не делают, а бежать надо каждый год, каждый день. Думаю, что Ростик до смерти просидит в каком-нибудь заштатном болоте, изображая из себя гонимого. Его индивидуальность не признает друзей и дружбы».
Тогда же я подумал: «А ведь Легин прав: Ростов – темная лошадка, и он еще взлягнет – покажет себя».
Наиболее объективным в характеристиках все-таки оказался Родя. Но Боже мой, какие же все мы нетерпимые!
Апрель. По Томи пошел лед. Сначала лишь проплывали отдельные льдины, как леденцы, обсосанные теплой радиоактивной водой. И думалось, что это лишь отдельные, не успевшие расплавиться экземпляры, за которыми уже ничего не последует. Но рано утром лед прорвался, река загудела. Мне не спалось, и я вышел из дома. Впервые реку сплошь заполонило льдом. Уплотняло, теснило – льдины поднимались дыбом: скрежетало, лопалось, рушилось. Льдины неимоверной толщины, нередко с вмерзшими кустами, вытискивало на берег и юзило, перло по песку, оставляя взрытый след и разрушая высокий берег. Но накатывалась парящая, с желтоватой пеной вода – зализывала, врачевала песчаные раны. А лед пучило – вот-вот и по Томи пойдут взрывы.
Я стоял высоко на берегу, вдруг представив, что движение льда – это и есть движение рода человеческого. И стало до осязания ясно, какой же лагерь, какая же каторга здесь, в Чернильщикове, на Томи, под посевами всепожирающей радиации! И я понимал, что подаренные мне три месяца человеческой страсти только и позволили пережить зиму; еще полтора месяца, и я уеду отсюда навсегда, чтобы уже не возвратиться вовеки. Только вот ехать некуда. Бежать некуда – всюду зона. И самая страшная – Березки: с колючей запреткой, с вышками, с жильем внутри зоны и работой под землей. С Березок до Томского ресторана люди выходят бесконвойно, по пропускам, но на их лицах уже вечная печать вечной зоны, клеймо рабства.
4 мая. Новое открытие: наши восьмиклассницы бегают к солдатам в воинскую часть. На этом, что ли, мир держится?
5 мая. Толстой со своими статьями, проповедями, дневниками и письмами привел меня в окончательное уныние. Все это яростное кривляние, отрицание очевидного напоминает деятельность Белинского. Личности одаренные, но до крайности раздвоенные и непримиримые: с утра созидают, а к вечеру разрушают… Печальное открытие, печальный вывод: Толстой не может быть учителем, потому что он предтеча разрушения или сатанизма. Толстой образчик того, как надо писать и как не надо мыслить. Признавая его «Войну и мир», я никогда не признаю его учений – ни по части духа, ни по части искусства.
6 мая. У дочки Нелюбина обнаружили белокровие. Мужик на редкость трезвый – запил. Чем все кончится – определенного никто ничего не говорит. Вот и Березки.
Начал собираться в путь. Тряпок не прибавилось, но осело десятка два книг. Как бы не пришлось покупать чемодан, только этого мне и не хватало. Купил отличные австрийские туфли и кремовую сорочку. Еще куплю наилучшее нижнее белье и носки, чтобы чувствовать себя как перед казнью. Я, похоже, освободился от лагерно-тюремного угара, правда, по ночам во сне так и бегу.
В Асине у меня есть Илья, здесь останется Валя. Мир вам.
«Здравствуй, брат Пантюша! Как перед этапом, глотаю торопливо чай и жду, когда крикнут: «Ростов, с вещами на вахту!» Не жалею, но отбыл и здесь. Поеду за Камень, ближе к оседлости, ближе к вам, чтобы попытаться хоть где-то затормозиться. Ты меня сразил последним сообщением, я даже умышленно хотел не вспоминать об этом – и не знаю, как отозваться! Родя в духовной семинарии! Понятно, что это не Легин, не Меклис – но ведь Родя!.. Только теперь я вдруг подумал: а что, если это для него выход? Хотя какой выход – теперь уж безвыходность.
Перебирал и жег бумаги – попалась страничка с характеристикой Родиона. Высылаю: зачем-то ведь ты просил.
«Родион несколько холодный и капризный, самолюбивый и даже самовлюбленный. Возможно, на этой основе размягченно-эмоционален. Но по природе своей он добр – это его и облагораживает. Если бы в нем не было доброты – это был бы непредсказуемый азиат. Но доброта, смягчая его, делает уязвимым в крайностях. Самолюбие, скажем, ущемлено, страдает – и он уже не в состоянии скрыть этого. Отсюда болезненное страдание совести. Осознание, что он замутил свою мнимую чистоту, едва не окончилось для него трагедией. Любая его позитивная черта в любую минуту может обернуться для него саморазрушением. Эмоциональность подогревает самолюбие, самолюбие взывает к самоанализу, самоанализ ведет к разрушению личности. Если бы он просидел не пятерку, а один-два года – это для него пошло бы на пользу.
Без эмоций это был бы слабый, безвольный человек. Любой сильный мог бы стать его господином. Этот тип людей мне близок – такие люди широко одаренные, но ни к чему не приспособлены.
Пантюша, высылаю тебе сотню рублей на сбережение, чтобы в самый отчаянный момент можно было бы к тебе обратиться. Это для меня очень важно, ты поймешь.
Если увидишь кого из «наших», передавай привет – я жив».
Это было его последнее письмо из Томской области. По штемпелю – отправлено в июне.