Баден-Баден

Священная Римская империя

Уединённая вилла, накрытая погодным куполом, утопала в зелени густых крон вековых дубов.

Вилла, выстроенная в итальянском стиле с белоснежными колоннами и террасой, спускавшейся к целебным источникам, была известна среди посвящённых как «Южный Предел» — место, где принимались решения, менявшие судьбы континентов. Снаружи она казалась безмятежным приютом аристократа, удалившегося на покой, но внутри, за толстыми стенами и многослойными экранирующими плетениями, скрывался один из центров силы, управлявший Орденом.

Если во всех остальных странах главами орденов были иерархи, то Священная Римская империя в этом смысле отличалась. Официально на её территории Орден практически не действовал и существовала официальная линия гонения на его последователей, однако же основные органы управления Орденом располагались именно здесь. Именно с этой территории Орден начал своё распространение некогда по всему миру, и именно сюда, в тишину и покой баден-баденских холмов, стекались нити орденских заговоров и интриг.

Брат Секундос, второй из трёх основателей Ордена, слушал доклад иерарха Тосканы, и взгляд его бездумно скользил по стенам кабинета. А посмотреть там было на что. Стены украшали полотна с батальными сценами из жития иерархов Ордена: вот брат Примус, первый из триархов, благословляет воинов перед битвой с тварями Пустошей; вот легендарный иерарх Севера участвует в обороне Исборга, а на деле призывает элементаля огня, уничтожившего скандинавскую столицу и династию Исдракенов заодно; вот мученики Ордена, горящие на кострах, но не отрекающиеся от веры. Каждое полотно превозносило благочестивость, жертвенность и боевой дух в деле служения людям и защиты их от всевозможных тварей, в том числе иногда даже носящих короны монархов.

В кабинете хранились и древние реликвии, каменные скрижали с высеченными в граните изречениями иерархов, покоившиеся на отдельных постаментах из чёрного мрамора. Тяжёлые бархатные портьеры, перехваченные золотыми шнурами, закрывали окна, и свет проникал в комнату лишь сквозь узкие щели, создавая атмосферу полумрака, таинственности и благоговения. Вообще вся обстановка работала на то, чтобы вызывать поклонение и чувство святости в отношении человека, принимавшего в этом кабинете.

Если бы кто-нибудь посмотрел со стороны на триарха Секундоса, то не смог бы определить в нём одно из главных лиц в Ордене. На нём не было привычного, расшитого золотом и серебром одеяния с символикой Ордена, лишь строгий, приталенный, военного кроя костюм из тёмно-серого сукна, сидевший на поджарой фигуре как влитой. Единственное, что связывало его с Орденом, перстень на левой руке: на внешней стороне была выгравирована римская цифра «II», а на внутренней — знак раскрытой ладони, символа Ордена.

Стоящего перед ним иерарха Тосканы также нельзя было опознать как представителя Ордена. Франц Стефан, герцог Лотарингский и зять императора Карла VI официально прибыл в гости к старому другу для поправки здоровья на минеральных водах. Светский сюртук, трость с набалдашником из слоновой кости, небрежно зачёсанные назад седеющие волосы не могли выдать в нём одного из самых влиятельных иерархов подпольной организации, раскинувшей свои сети на всю Европу.

И тем не менее тема их разговора у любого случайного человека вызвала бы оторопь и полный разрыв шаблонов.

— Пришло срочное донесение из Стамбула, — начал иерарх, и его голос, несмотря на внешнюю безмятежность, дрогнул. — Легион Ночи вышел из-под контроля, устроив резню небывалого масштаба. Их янычары и архимаги ведут бой на улицах столицы. По имеющейся информации, дворец Топкапы пал. Неизвестно, выжил ли кто-либо из династии, но, зная кровожадность изменённых… очень вряд ли. Никаких теорий насчёт причин произошедшего нет. Вообще пока никто ничего не понимает. Столица переведена на военное положение. Янычары пытаются пробиться к дворцу, сжимая в кольцо взбесившийся легион. Мы будем как-то вмешиваться?

— А зачем? — ухмыльнулся брат Секундос, и ухмылка эта была холодной, точно лезвие кинжала. Он сидел, откинувшись в кресле, и перекатывал в пальцах массивный золотой перстень. — Постфактум мы будем проповедовать, успокаивать людей и говорить о том, что их богами избранная власть извратилась в своей худшей форме и принялась пожирать сама себя, заодно чуть не угробив их столицу. К нашему счастью, Повелители Тьмы и так не отличались благоразумием, так что создание подобных изменённых можно всецело приписать их личной инициативе и многократному воздействию Тьмой на янычар. Тем более все видели, что за твари охраняли Повелителя.

— А если они выйдут на нас? — иерарх нервно сглотнул. — Перемещение исследовательских лабораторий за пределы Священной Римской империи сейчас было бы нежелательным.

— Наличие лабораторий вызовет гнев исключительно на империю, приютившую наши производственные мощности. К Ордену это не будет иметь никакого отношения. — Брат Секундос пожал плечами с той лёгкостью, с какой говорят о погоде. — Да и кто выйдет? Сам Повелитель? Если бы он был жив, изменённые бы не взбунтовались. На сделки и на приём товара он приезжал исключительно в одиночестве и под защитой наших же созданий. Других прослоек не было. Так что даже если они умудрятся взять живыми хотя бы несколько образцов, то не станут выносить сор из избы, прикрывая репутацию своего же правителя.

— Есть ещё одно донесение, но, уж больно оно противоречиво в свете последних событий… — замялся иерарх.

— Какое? — заинтересовался брат Секундос, и его бледно-голубые, почти бесцветные глаза впились в собеседника.

— Повелителя с русской коронации сопровождала пара гостей: одна азиатка и небезызвестным нам князь скандинавско-русского происхождения.

— Русские⁈ — переспросил брат Секундос и расхохотался. Его резкий лающий смех разнёсся под сводами кабинета. — Ну, тогда это многое объясняет.

— Что именно?

— То, что у Повелителя рвануло у него же под носом. — Брат Секундос поднялся с кресла и принялся мерить шагами кабинет. Его тень металась по стенам, заслоняя батальные полотна. — Что-то мне подсказывает, что мы сейчас с тобой, друг мой, видим результаты тщательно спланированной и проведённой диверсии. Меньше недели назад геоманты Повелителя так тряханули Крым, что у русских небо и море запылали нефигурально. Вот русские и пожаловали к ним с ответным визитом, вернув долги. Так что у них даже сомнений не возникнет в авторстве наших изменённых, они всех собак на османов повесят. Сейчас им это очень выгодно.

— Но они же сорвали наши планы… — растерянно произнёс Франц Стефан.

— Наши планы легко трансформируемы под реалии мира, в котором мы живём, — отмахнулся брат Секундос. — Подобная вспышка даже лучше. Она посеет в душах людей страх и обратит их в лоно нашего братства. Люди должны усвоить, что магия опасна — опасна не только для правителей, но и для них самих, выходя из-под контроля.

Он остановился и повернулся к иерарху:

— Отправьте в Стамбул наших проповедников. Пусть отберут самых испуганных. Из них обычно самые рьяные последователи получаются, а люди нам нужны. Что же касается династии… — он сделал паузу, и на его губах заиграла холодная, расчётливая улыбка, — … отыщите кого-нибудь из наследников, сидящих тише воды, ниже травы в провинциях. Помогите деньгами сразу нескольким из них для организации кровавой войны за освободившийся трон. Чем больше хаоса, неразберихи и крови у них прольётся, тем больше будет ненависть к династии. И тем больше душ обратится к нам за защитой.

* * *

Сахиба специально ослабила поводок на Франце-Фердинанде, ровно настолько, чтобы он всё-таки прорвался. Её теневые путы, до того державшие императора крепко, точно стальные канаты, чуть разошлись, давая ему пространство для манёвра. Она действовала не из жалости и не из симпатии к этому бледному, обречённому человеку. Нет, ею двигал холодный, многовековой расчёт. Ибо настоящее человеческое нутро вылезает из Тьмы на свет исключительно на пределе сил, возможностей или же за их пределом. Только там, на грани, где заканчивается страх и начинается отчаяние, можно увидеть, чего стоит мужчина на самом деле.

Именно поэтому, дождавшись, пока Фердинанд прежде всего излечит свою предполагаемую невесту, а лекарский артефакт вспыхнет и осыплется прахом, затягивая раны Алисы, сращивая кости, восстанавливая кожу, Сахиба не церемонясь проткнула его сразу четырьмя гарпунами Тьмы. Теневые клинки, острые и неумолимые, вошли в тело императора с влажным, тошнотворным хрустом: два в грудь, один в живот, один в плечо, и вышли из спины, окропив мраморный пол свежей кровью.

А уж когда император, понимая, что и так подыхает, поцеловал девицу, одержимую аватарой Тьмы в губы, намереваясь добить себя с гарантией, Сахиба и вовсе едва не расхохоталась.

— Романтик, ничего не скажешь! — произнесла она, и в её голосе, хриплом и надтреснутом, прозвучало нечто похожее на уважение.

Тем временем у альбионки округлились глаза от происходящего. Эсрай замерла на мгновение, осмысливая увиденное: только что она своими глазами наблюдала, как человек, которого она взялась защищать, сначала исцелил одержимую, затем прошептал ей что-то, а после был пронзён насквозь и, уже умирая, поцеловал ту, в чьём теле обитала сама Тьма.

— Какого демона ты творишь⁈ — выдохнула она, и в её голосе звенели ярость, непонимание и страх.

Эсрай кинулась к израненному, практически испускающему дух императору. Она рухнула на колени рядом с ним, не обращая внимания на кровь, заливавшую мраморный пол, и принялась заливать в него один за другим все имеющиеся у неё эликсиры. Стеклянные флаконы лопались в её пальцах, драгоценная алхимия впитывалась в раны, но тут же вытекала обратно, смешанная с кровью. Работала она быстро, отчаянно, но даже её лунной магии не хватало, чтобы заткнуть зияющие дыры в груди императора.

— Не суетись. Это бесполезно, — Сахиба попробовала вразумить альбионку. — При любых раскладах он бы сегодня умер. От него таким густым шлейфом некротической энергии веяло, что вариантов не было. Потому тратить на этот ходячий труп алхимию уже нецелесообразно.

Но поскольку получить удар в спину от разъярённой альбионки Сахибе не хотелось, то пришлось дать чуть более развёрнутые разъяснения.

В конце концов, та была женой Угарова, а ссориться с Утгардами сейчас, когда ей нужна была их помощь в освобождении из заточения, было бы, мягко говоря, неразумно.

— Так и было задумано. Он женщину хотел? Хотел. А в нашем роду за невесту положено выплачивать калым. Его цена такая.

После этого, ощутив, как слабо и неуверенно заворочалась Алиса внутри собственного тела, Сахиба поняла, что ей пора на другие переговоры с собственной далёкой правнучкой. Та, ради которой всё это затевалось, наконец-то приходила в себя, и нужно было успеть договориться с ней, пока контроль над телом ещё оставался в руках аватары Тьмы.

* * *

Алиса взирала, как падал австро-венгерский император — сперва на колени, а после навзничь, — как тело его чернело, отравляемое Тьмой, и не понимала: зачем? До этого Тьма проявляла себя результативно, но не жестоко, не позволяя себе излишней кровожадности. Все её поступки были рациональны, даже уничтожение носителей порченой крови династии Баязедов имело под собой холодную, пугающую логику. В случае же с убийством значительно более слабого соперника рациональности не было. Чем он им навредил? Тем, что попытался излечить тело Алисы, потратив баснословно дорогой артефакт?

А ведь сама Тьма не излечила тело, использовав его в том виде, в котором оно есть.

«Видимо, именно для того, чтобы легче было перехватить управление и удерживать всё это время, — осознала вдруг Алиса, и от этого осознания внутри что-то болезненно сжалось. — Но если я и дальше буду бездействовать, то на всю жизнь останусь чудовищем. Чудовищем без права голоса, без возможности как-либо влиять на поступки собственного тела».

Глядя на то, как склоняется над Францем-Фердинандом альбионка и пытается влить ему в рот лечебную алхимию, Алиса подавила страх и сомнения в зародыше и всё же сделала шаг из собственного тёмного угла.

«Сдохнуть, так и не попробовав освободиться, гораздо хуже, чем умереть при попытке стать свободной. Так хотя бы смогу себе сказать, что сделала всё, что могла».

Поэтому Алиса рванулась к собственному источнику, пытаясь вновь захватить власть в собственном теле. Магическое средоточие впереди клубилось Тьмой столь знакомой и родной, что казалось: только протяни руку и сразу же испытаешь блаженство уюта и спокойствия. Оно манило, обещало защиту, и Алисе до дрожи хотелось поддаться этому зову. Но стоило девушке окунуть в первозданную Тьму эфемерную ладошку, что уже начала терять контуры, как она провалилась словно сквозь завесу и вышла по другую сторону.

Здесь, под облачным небом, светило тусклое солнце и зеленела изумрудная травка. Чуть вдалеке серебром вилась лента реки, а справа виднелся высокий, со стрельчатыми окнами и арками из белого мрамора ажурный дворец, явно не предназначенный для фортификации, а использовавшийся скорее как место для любви и семейного отдыха. Лёгкий ветерок колыхал кроны незнакомых деревьев, и воздух был напоён ароматом цветов.

На лужайке же перед дворцом сидела красивая статная девушка, чем-то похожая на саму Алису: те же тёмные волосы, тот же разлёт бровей, та же гордая осанка. Вокруг неё носился и хохотал, ловя бабочек, мальчик лет двух-трёх, не старше. Женщина взирала на своё дитя со смесью любви и горя: улыбалась, когда малыш подносил ей на ладошке очередную бабочку, и, стоило ему отвернуться, утирала ладонью скупую слезу.

Одета женщина была тоже традиционно для Тенишевых: в закрытое платье, оставлявшее открытыми лишь ладони. Небольшая шапочка-тюрбан венчала корону из густых и тёмных, как смоль, волос, а верхняя накидка из чёрного бархата, расшитая золотыми звёздами, имела разрезы, под которыми виднелись по бокам пара кинжалов, от которых явственно исходил флёр Тьмы.

— Проходи, дорогая, — махнула женщина, приглашая Алису сесть рядом. Голос её звучал тепло, почти по-матерински.

Бросив последний взгляд на ребёнка, женщина взмахнула рукой, и тот развеялся, словно иллюзия, истаял Тьмой и исчез, оставив после себя лишь слабый отзвук детского смеха.

— Кто вы? — первым делом задала вопрос Алиса, присаживаясь на лужайку рядом с женщиной. Изначально она рассчитывала на борьбу, но никак не ожидала оказаться внутри столь пасторальной картины.

— Меня зовут Сахиба-ханум. Я твой дальний предок. Это я пришла к тебе на помощь, ведь твой дед, мурза Латиф, не побоялся явиться в родовое гнездо и просить о помощи.

— Так вы — не Тьма? — удивилась Алиса.

— Тьма и ещё какая! Правда, нечистая. Считай, посредница между ней и тобой. Чистую, уж извини, дорогая, но из-за проклятия, слегка подпортившего тебе энергоструктуру, ты бы не вынесла. А так, и я давным-давно сидела в тюрьме, и кровь рода пролилась, позволив в качестве взятки мне на время отлучиться из заточения и помочь. И тебе польза, выживешь после нашего веселья.

— Но в семейных преданиях говорилось, что вы погибли, и только после этого было остановлено уничтожение Казани.

— Понимаешь, Алисонька, мужчинам гораздо проще повесить всех собак на женщин и убить их для того, чтобы выглядеть подобающим образом. Я не спорю: дел в Казани я наворотила. Но из всех мужчин только один разобрался в причинах и не стал рубить с плеча мою голову. Правда, хрен бы у него это вышло, как мы выяснили опытным путём, но и предложенный им вариант тоже оказался неплох. — Сахиба усмехнулась, и в этой усмешке было что-то одновременно и горькое, и благодарное. — Так что сидит твоя дальняя прабабка в тюрьме последние пять веков. За это время успела подумать над своим поведением и хоть сколько-то наладить взаимоотношения с призванной Тьмой, заодно разделив с ней сферы влияния и блоки контроля. Знаешь ли, одиночка и большое количество свободного времени очень способствуют обучению и самокопанию.

— Как-то не очень у вас урок усвоился, если вы убили ни в чём не повинного Франца-Фердинанда лишь за то, что он меня подлечил. Уж простите, на фоне этого слабо верится в ваши благочестивые речи.

Сахиба звонко расхохоталась, запрокинув голову, и смех её эхом разнёсся над рекой:

— Ой, не могу! Тенемантке приписывать благочестивые речи? Ты меня с кем-то путаешь, деточка! Тенеманты на то и тенеманты, что благочестие не про них. Плохой тенемант утопает в жестокости, хороший — знает ей меру. И при этом любого тенеманта всегда использовали как инструмент по вычищению гнили и грязи там, где пресловутые светлые, как их у вас сейчас называют, не хотели марать свои белые плащи. Только заметь: когда дело становилось дрянь, они побежали к Утгарду, который сам был тем ещё чудовищем, но чудовищем зело полезным. А как оказалось, чудовище чудовище всегда поймёт и сделает верные выводы, не идя на поводу у навязанного общественного мнения.

— Тогда за что вы так с Францем-Фердинандом? — вновь вернулась к изначальной теме Алиса, сама не понимая, почему ей так обидно за практически незнакомого мужчину.

— Ни за что, — пожала плечами Сахиба. — Он претендовал на женщину из моего рода, а абы кому я своих внучек отдавать не намерена. А потому решила проверить, на что он готов, чтобы получить тебя. У нас ведь есть традиция оплаты калыма за невесту.

— Да, — подтвердила Алиса, которую саму выкупили у отчима за баснословную сумму золотом.

— Золото меня в этом вопросе интересует в последнюю очередь. Гораздо более ценно здесь другое: на что готов был пойти Франц-Фердинанд для того, чтобы тебя спасти.

— И на что в итоге он пошёл?

— Он пошёл против меня. Он пошёл против покровителя. И даже против долга перед государством, который требовал остаться живым любой ценой, тоже пошёл. Поэтому мой вердикт такой: соглашайся. Дело не только в том, что твоя сила и твоё проклятие будут ему полезны, — дело уже в другом. Если мужчина готов отдать жизнь ради женщины — это дорогого стоит. Здесь уже нет вопроса о корысти.

Алиса задумчиво уставилась на серебрящуюся гладь реки. Вода бежала, переливаясь в тусклом свете солнца, и в её движении было что-то умиротворяющее, вечное. А после, не поворачивая головы к собеседнице, уточнила:

— С ним понятно. С Латифом Сафаровичем тоже. Чего хотите вы? Насколько я понимаю, у всякого действия есть цена.

— Верно. Умная девочка. За то, чтобы я поселилась временно в этом теле, цену заплатил Латиф. Но за то, чтобы я отсюда выселилась, цену придётся платить тебе.

— Какую?

— Освободи меня. Поклянись силой, что вместе с Утгардом придёте на место моего упокоения мнимого и освободите.

— Чтобы вы и дальше топили мир в крови?

— Нет. Чтобы я помогла этому миру в преддверии тёмных времён. Утгарду, кстати, так и передашь: если будет артачиться, что я согласна построить оплот на своих землях. Он поймёт.

— Других вариантов нет?

Сахиба покачала головой и добавила, заметив сомнение во взгляде Алисы:

— Благотворительностью не занимаюсь. Это противоречит сути тенеманта. Мы от этого начинаем болеть, чахнуть и терять силу.

Увидев удивлённый взгляд Алисы, Сахиба расхохоталась:

— Видела бы ты своё лицо! Ладно, нечего тело бесхозным оставлять. Давай клятву и владей. И да, кое-что по части энергоканалов я тебе подправила, уж больно работать было неудобно. Заодно и проклятие Ангхальт-Цербстского отчима, сняла. Всё равно Фердинандушка своё уж получил, а тебе оно только мешаться будет. Не хочу, чтобы моя внучка шла к алтарю с ножом у горла в виде обещания от какой-то чушки пернатой. В союз нужно вступать на равных, иначе этот союз изначально обречён на провал. Так что думай, дорогая, думай. Я жду клятву.

Понимая, что выбора ей практически не оставили, Алиса произнесла требуемую клятву: явиться на родовое гнездо и освободить Сахибу-ханум с помощью Юрия Угарова.

— Имей в виду: до полудня отголоски моей силы ещё будут бурлить в тебе, так что ты сможешь на должном уровне противостоять Михримах-султан. Позже советую не нарываться: ранг у тебя несколько возрос, но опыта явно поменьше моего будет. Если освободите-таки, я вас мигом подтяну до нужного уровня. Учиться будут все, включая Латифа и Митрия.

Сквозь туман Тьмы проявились коконы с Михримах-султан и Митрием Сафаровичем. Оба были без сознания, но дышали ровно, и их ауры, хоть и искажённые, оставались стабильными.

— А этой парочке передай: теперь им, хочешь не хочешь, а вместе придётся быть, — произнесла Сахиба, и в её голосе прозвучала едва заметная усмешка. — Султаншу, болезненно переживающую смерть братца, пришлось заякорить на кого-нибудь другого с подходящей энергоструктурой, а Митрий Сафарович у нас был наиболее безопасной кандидатурой. А с учётом его клина на женщинах — парочка будет огонь. Да и детишки будут то что надо. Ибо нечего моему роду вдали от престолов делать. С русскими уже воевать не станем, вполне себя адекватно в нашем отношении проявили. Так почему бы не взгромоздить наш зад на османский трон?

У Алисы голова шла кругом от того количества новостей, которые ей выдала Сахиба-ханум. Если до этого она ещё плохо верила в то, что общается с душой собственного предка, то после всех пояснений уже не сомневалась. Оставалось только разгрести всё то, что одна очень деятельная женщина успела натворить в османской столице.

* * *

Волна изменённых валила в яму пирамиды Кхимару сплошным, неудержимым потоком. Твари рычали, клацали пастями и когтями, обезумев от близости обнажённой богини, которая продолжала их дразнить с той стороны портала. Они вваливались в подпространство гробницы, кувыркаясь, сталкиваясь, давя друг друга в единственном желании: добраться до Инари. Но Инари уже не было перед ними. Вместо неё здесь, в полумраке гигантской подземной полости, их встречали химеры Кхимару.

Те действовали соответственно, рвали на части самых ретивых, не тратя времени на предупреждения. Огромные, покрытые костяными наростами химеры, привыкшие к тому, что любое вторжение в их владения карается немедленной смертью, обрушились на изменённых с той же беспощадной эффективностью, с какой те сами недавно терзали охрану Топкапы. Когти вспарывали бока, клыки смыкались на глотках, и воздух наполнился новыми запахами, не только мускуса и гнили, но и разорванной плоти тех, кто был создан по образу и подобию химер, но не имел их выучки.

Постепенно, на глубине ямы начали собираться твари с самым сильным инстинктом самосохранения. Они жались к стенам, припадали к земле, рычали, но не нападали — оценивали обстановку. Их собратья, более безрассудные, уже лежали растерзанными на каменном полу, и повторения этой участи никому не хотелось.

Но химеры не лучились доброжелательностью при нашем появлении. Отдельная инициативная группа тут же принялась теснить меня на выход из портала, недовольно рыча и скалясь. Они явно считали меня виновником происходящего, беспардонно заявившимся в их дом и притащившим толпу постояльцев.

— Тихо! — рявкнул я, вскидывая руку. — Свои!

Не помогло. Они продолжали надвигаться, и в их глазах я читал лишь одно: выкинуть меня из пирамиды.

Я прекрасно понимал, что во мне — всего капля крови Кхимару, сильно разбавленная поколениями Утгардов и Угаровых. Но больше всего на свете мне сейчас нужно было, чтобы химеры не атаковали. Ибо среди изменённых, как и среди янычар Михримах, могли остаться те, в ком ещё теплился человеческий разум. Я повернулся к ближайшей химере, огромной, покрытой костяными гребнями твари с глазами, горящими холодным синим огнём, — и обратился к ней так спокойно, как только мог:

— Прошу вас, потерпите. А ещё лучше позовите своего создателя. Пока он не явится, посторожите этих. Не убивайте всех подряд.

Химера недовольно заворчала, и её ворчание подхватили остальные. Они явно не привыкли к тому, чтобы кто-то указывал им, что делать с вторгшимися чужаками. Изменённые, в свою очередь, бушевали теснимые химерами обратно через портал, они рычали, скалились и явно не собирались подчиняться никому, включая меня. Ситуация становилась патовой: химеры недовольны, изменённые бушуют, и в любой момент хрупкое равновесие могло рухнуть, превратив яму в кровавую бойню.

— Да позовите вы в конце концов Кхимару! — приказал я, уже не сдерживая раздражения.

И тут же услышал у себя за спиной низкий знакомый голос:

— Они уже позвали. Что за дрянь ты притащил в мой дом, Юра?